double arrow

Часть вторая


Глава шестая

Глава пятая

Глава четвертая

Глава третья

Глава вторая

Глава первая

Часть первая

Кадзуо Исигуро Там, где в дымке холмы

Аннотация

Кадзуо Исигуро Там, где в дымке холмы

«Исигуро Кадзуо. Там, где в дымке холмы: Роман »:

Издательство «Эксмо» ООО «ИД «Домино»; М. СПб.; 2007; ISBN 978-5-699-21851-6

Перевод: Сергей Сухарева


Впервые на русском – дебютный роман знаменитого выпускника литературного семинара Малькольма Брэдбери, урожденного японца, лауреата Букеровской премии за «Остаток дня». Первая книга Исигуро уже подобна дзен-буддистскому саду, в котором ни цветистым метафорам, ни диким сорнякам не позволено заслонить сюжет.

Эцуко живет в английской провинции. После самоубийства старшей дочери она погружается в воспоминания о своей юности в послевоенном Нагасаки, дружбе с обедневшей аристократкой Сатико и о сопутствовавших этой дружбе странных, если не сказать макабрических, событиях...


Ники – так мы в итоге назвали нашу младшую дочь; имя не уменьшительное, мы с ее отцом выбрали его, пойдя на компромисс. Именно он, как ни странно, хотел дать дочери японское имя, а я – быть может, эгоистически избегая напоминаний о прошлом, – настаивала на английском. Под конец он согласился на Ники, посчитав, будто в этом имени различимо смутное эхо Востока.




Ники приехала ко мне в этом году в апреле, когда было еще холодно, моросил дождь. Возможно, она собиралась пробыть у меня дольше, не знаю. Но мой дом за городом и тишина вокруг стали ее тяготить, и скоро я увидела, что она рвется обратно – к своей лондонской жизни. Она слушала и не дослушивала мои пластинки с записями классической музыки, бегло пролистывала стопки журналов. Ей постоянно звонили, и она – тоненькая, в туго облегавшей ее одежде – кидалась через ковер к телефону, тщательно прикрывая за собой дверь, чтобы я не подслушала разговор. Через пять дней она уехала.

О Кэйко она заговорила только на второй день. Утро было пасмурное и ветреное, и мы придвинули кресла поближе к окнам – посмотреть, как дождь льется на сад.

– Ты ждала, что я приеду? – спросила Ники. – Ну, на похороны.

– Нет, пожалуй, и не ждала. Не думала, что ты будешь.

– А я вправду расстроилась, когда узнала. Чуть не приехала.

– Да я и не ожидала, что ты приедешь.

– Люди не знали, что со мной. Я никому ничего не сказала. Наверное, растерялась. Они бы и не поняли, ни за что не поняли, каково мне. Сестры, считается, очень близки между собой, разве нет? Может, они тебе и не по душе, однако близость все равно сохраняется. Но у нас ведь было совсем не так. Я сейчас даже не помню, как она выглядела.



– Да, ты ее давно не видела.

– Помню только, что из-за нее я делалась несчастной. Вот такой она мне запомнилась. И все же опечалилась, когда обо всем узнала.

Быть может, и не одна лишь тишина гнала мою дочь обратно в Лондон. Хотя о смерти Кэйко мы особенно не распространялись, эта тема всегда была с нами и носилась в воздухе, стоило нам разговориться.

Кэйко, в отличие от Ники, была чистокровной японкой, и не одна газета поспешила за это ухватиться. Англичанам дорога мысль о том, будто нашей нации присущ инстинкт самоубийства и потому вдаваться в объяснения незачем; в газетах сообщалось только, что она была японкой и повесилась у себя в комнате.

В тот же вечер, когда я стояла у окон, вглядываясь в темноту, за спиной у меня послышался голос Ники:

– Мама, о чем ты сейчас думаешь?

Она сидела поперек кушетки, держа на коленях книгу в бумажной обложке.

– Я думала об одной давней знакомой. О женщине, которую когда-то знала.

– О женщине, которую знала, когда ты… До твоего приезда в Англию?

– Я знала ее, когда жила в Нагасаки, если ты это имеешь в виду. – Ники не отводила от меня взгляда, и я добавила: – Много лет назад. Задолго до того, как встретила твоего отца.



Ники мой ответ, кажется, удовлетворил – и, пробормотав что-то про себя, она вновь взялась за книгу. Ники во многих отношениях была любящим ребенком. Приехала она не просто для того, чтобы взглянуть, как я восприняла известие о смерти Кэйко; нет, ею двигало желание исполнить некую миссию. В последние годы она принялась восторгаться многим из моего прошлого и явилась с намерением внушить мне, что все остается по-старому и мне не надо сожалеть о принятых некогда решениях. Короче говоря, убедить меня, что ответственности за смерть Кэйко на мне нет.

Мне не очень хочется сейчас много говорить о Кэйко, утешение это для меня слабое. Упоминаю о ней только потому, что так сложились обстоятельства тем апрелем, когда приезжала Ники: именно тогда, спустя долгое время, мне вновь вспомнилась Сатико. Хотя дружили мы с ней всего лишь несколько летних недель много лет тому назад.

Худшие дни остались тогда позади. Американских солдат было по-прежнему всюду полно: в Корее шла война, однако в Нагасаки после случившегося жилось легче и спокойней. Мир, чувствовалось, меняется.

Мы с мужем жили в восточной части города, трамваем недалеко от центра. Рядом протекала река: как-то мне сказали, что до войны на ее берегу возникла деревушка. Но потом упала бомба и оставила после себя одни обугленные развалины. Началось восстановление, со временем построили четыре бетонных здания, примерно по сорок отдельных квартир в каждом. Из этих домов наш построили последним, и на нем программа реконструкции приостановилась: между нами и рекой лежал пустырь – несколько акров высохшего ила с канавами. Многие жаловались на вред, причиняемый этим пустырем здоровью: в самом деле, дренажная система приводила в ужас. Лужи стоячей воды не просыхали круглый год, а летом не было спасения от комаров. Время от времени здесь появлялись чиновники: они отмеряли расстояния шагами, что-то записывали, но месяц проходил за месяцем, а ничего так и не делалось.

Обитатели квартир мало чем отличались от нас: молодые супружеские пары, мужья нашли хорошую работу в расширявшихся фирмах. Многие квартиры принадлежали фирмам, которые сдавали их в аренду своим служащим за божескую цену. Все квартиры были одинаковы: полы устланы татами, ванные и кухни оборудованы по западному образцу. Внутри было тесновато, сохранять прохладу в жару удавалось не очень, но в целом жители были, как казалось, довольны. И все же мне ясно вспоминается, что жить здесь постоянно никто из нас не собирался: мы словно ждали дня, когда сможем перебраться в место получше.

Опустошительная война и правительственные бульдозеры не задели только один деревянный домик. Его было видно из нашего окна: он стоял одиноко на краю пустыря, у самой реки. Такие домики – с черепичной крышей и низкими, почти до земли, скатами – в сельской местности встречаются всюду. Я часто в свободную минутку смотрела на него из окна.

Судя по вниманию, какое привлекло к себе появление Сатико, на этот домик смотрела не я одна. Много толковали о двух мужчинах, которые там как-то работали: посланы они властями или нет. Потом заговорили, что в домике живет женщина с маленькой девочкой: я сама несколько раз их видела, когда пробиралась между канавами.

Широкую американскую машину, белую и обшарпанную, которая, переваливаясь на выбоинах, двигалась через пустырь к реке, я увидела впервые перед началом лета, когда была на третьем или четвертом месяце беременности. Вечерело, и закатное солнце, садившееся за домиком, сверкнуло на мгновение по металлической обшивке.

Однажды днем на трамвайной остановке две женщины обсуждали новую соседку, поселившуюся в заброшенном жилье у реки. Одна из женщин рассказывала другой, как заговорила с ней утром, а та в ответ пренебрежительно что-то бросила. Ее собеседница подтвердила, что приезжая держится недружелюбно – возможно, из гордости. Ей, должно быть, решили они, лет тридцать: девочке никак не меньше десяти. Первая из женщин заметила, что чужачка говорила с токийским акцентом – значит, наверняка не из Нагасаки. Они еще посудачили о ее «американском друге», и первая женщина снова повторила, с какой неприязнью обошлась с ней чужачка сегодняшним утром.

Теперь у меня нет сомнений, что какие-то из тех женщин, с которыми я тогда жила, немало страдали, помнили много тяжкого и ужасного. Однако, видя изо дня в день, как они хлопочут над своими мужьями и детьми, я с трудом верила тому, что на их долю выпали когда-то бедствия и кошмары военного времени. Я и не помышляла выказывать им неприязнь, но, пожалуй, верно и то, что ничуть не старалась им понравиться. В ту пору мне все еще хотелось, чтобы меня никто не трогал.

И потому разговор женщин о Сатико вызвал у меня интерес. Тот полдень на трамвайной остановке запомнился мне очень отчетливо. После июньских дождей едва ли не впервые выдался такой яркий солнечный день, и пропитанные влагой кирпичные и бетонные поверхности сохли у нас на глазах.

Мы стояли на железнодорожном мосту, и по одну сторону колеи у подножия холма виднелось скопление крыш, словно дома скатились вниз по склону. За домами, чуть-чуть поодаль, четырьмя бетонными столбами возвышались наши многоквартирные дома. Я испытывала к Сатико симпатию и чувствовала, что мне отчасти понятна ее отчужденность, бросившаяся мне в глаза, когда я наблюдала за ней издали.

Тем летом мы с ней подружились – и на какое-то время, пусть ненадолго, мне предстояло войти к ней в доверие. Теперь и не скажу точно, как именно мы познакомились. Помнится, однажды днем я завидела ее впереди на тропинке, которая вела из прилегающей к домам территории. Я спешила, но и Сатико шла уверенной ровной походкой. Мы, должно быть, знали друг друга по имени, потому что, подойдя ближе, я ее окликнула.

Сатико обернулась и подождала, пока я с ней поравняюсь.

– Что-то не так? – спросила она.

– Рада, что вы мне встретились, – проговорила я, слегка запыхавшись. – Только вышла из дома – вижу, ваша дочка дерется. Вон там, возле канав.

– Дерется?

– С двумя детьми. Один из них мальчик. Дрались они не на шутку.

– Понятно.

Сатико двинулась дальше. Я зашагала рядом, стараясь не отставать.

– Не хочется вас тревожить, но потасовка была совсем нешуточная. Мне даже показалось, что у вашей дочери щека поранена.

– Понятно.

– Это случилось там, на краю пустыря.

– И как, по-вашему, они все еще дерутся? – Сатико продолжала подниматься на холм.

– Нет-нет. Ваша дочь убежала, я видела.

Сатико взглянула на меня с улыбкой:

– Вы не привыкли к тому, что дети дерутся?

– Да нет, я понимаю, они дерутся, конечно. Но я посчитала нужным вам сказать. И знаете, я не думаю, что ваша дочь побежала в школу. Двое других опять пошли в ту сторону, а ваша дочь повернула назад, к реке.

Сатико, ничего не ответив, продолжала идти дальше.

– Собственно говоря, я собиралась и раньше дать вам об этом знать. Вашу дочь в последнее время я не раз встречала. Может, она и уроки кое-когда прогуливает?

На верхушке холма тропинка разветвлялась. Сатико остановилась, и мы посмотрели друг на друга.

– Спасибо вам за заботу, Эцуко. Вы очень, очень добры. Уверена, из вас получится чудесная мать.

Раньше я тоже – как и женщины на трамвайной остановке – предполагала, что Сатико лет тридцать или около того. Но, по-видимому, вводила в заблуждение ее девическая фигура: на лицо она выглядела куда старше. Сатико смотрела на меня, словно чуточку развеселившись, и выражение ее глаз заставило меня смущенно рассмеяться.

– Очень признательна вам, что вы меня нагнали, – сказала она. – Но, знаете, я сейчас тороплюсь. Мне нужно ехать в Нагасаки.

– Понимаю. Я просто подумала, что лучше всего к вам подойти и сказать, вот и все.

Сатико, не спуская с меня своего смешливого взгляда, добавила:

– Вы очень добры. И, пожалуйста, извините меня. Я должна попасть в город.

Она слегка поклонилась и свернула на дорожку, которая вела к трамвайной остановке.

– Потому что у нее была поранена щека, – погромче проговорила я ей вслед. – И местами на реке очень опасно. Я решила, что лучше всего пойти и сказать вам.

Сатико обернулась ко мне:

– Если вам нечем будет заняться, Эцуко, то, может быть, приглядите сегодня за моей дочерью?

Я вернусь после обеда. Не сомневаюсь, что вы с ней отлично поладите.

– Согласна, если вы так хотите. Должна заметить, что вашу дочь еще рано оставлять одну на целый день.

– Вы очень, очень добры, – повторила Сатико. И снова улыбнулась. – Да, я уверена, что из вас получится чудесная мать.

Расставшись с Сатико, я спустилась с холма и направилась к застроенному участку. Оказавшись на задах нашего дома, откуда открывался вид на пустырь, я девочки нигде не обнаружила и уже собиралась вернуться домой, когда заметила, что у речного берега что-то шевелится. Марико, должно быть, прокрадывалась по грязи, низко пригнувшись, но теперь я ясно разглядела ее фигурку. Поначалу меня подмывало пренебречь обещанием и заняться домашними делами, однако я все же двинулась в ее сторону, стараясь не угодить в канаву.

Насколько помнится, я тогда впервые заговорила с Марико. Надо думать, в то утро ее поведение мало чем отличалось от обычного: я, как-никак, была для девочки посторонней, и она имела полное право отнестись ко мне настороженно. И если я почувствовала какую-то странную обеспокоенность, то, наверное, это было вызвано тем, как Марико со мной держалась.

Вода в реке тем утром еще не убыла, и после дождей, ливших несколько недель, течение было быстрым. Береговой склон круто спускался к кромке реки; грязь у подножия склона, где стояла девочка, на вид еще не просохла. На ней было простое хлопчатобумажное платье до колен, коротко остриженные волосы делали ее похожей на мальчика. Она без улыбки взглянула на меня снизу.

– Привет! – сказала я. – Я только что разговаривала с твоей мамой. Ты, наверное, Марико-сан?

Девочка глядела на меня, по-прежнему не произнося ни слова. На щеке у нее темнело пятно грязи, которое я приняла раньше за рану.

– Тебе не надо быть в школе? – спросила я.

Она ответила не сразу:

– Я не хожу в школу.

– Но в школу все дети должны ходить. Тебе что, не нравится?

– Я не хожу в школу.

– Но разве твоя мама не отправляла тебя туда?

Марико не ответила. А отступила от меня на шаг дальше.

– Осторожней, – предупредила я. – Упадешь в воду. Там очень скользко.

Стоя у подножия склона, она по-прежнему не сводила с меня глаз. Рядом с ней в грязи лежали ее башмаки. Босые ноги, как и ее обувь, были покрыты грязью.

– Я говорила с твоей мамой, – сказала я, ободряюще улыбнувшись девочке. – Она разрешила тебе пойти со мной и подождать ее у меня дома. Это недалеко отсюда, вон в том доме. Пойдем, я угощу тебя печеньем, которое вчера испекла. Как ты на это смотришь, Марико-сан? А ты бы рассказала мне о себе.

Марико продолжала меня изучать. Потом, не сводя с меня глаз, нагнулась и подобрана башмаки. Поначалу я приняла это за ее готовность пойти со мной, но потом поняла, что она держит башмаки в руках, собираясь убежать.

– Я тебе ничего плохого не сделаю, – сказала я с нервным смешком. – Я подруга твоей мамы.

Насколько я помню, наша встреча в то утро тем и закончилась. Мне совсем не хотелось запугивать девочку и дальше, поэтому я повернулась и пошла обратно через пустырь. По правде говоря, поведение девочки меня немного огорчило: в ту пору даже такие пустяки порождали во мне дурные предчувствия относительно материнства. Я твердила себе, что не стоит придавать этой встрече особого значения и что в любом случае для того, чтобы сдружиться с маленькой девочкой, в ближайшие дни представятся новые возможности. Но вышло так, что с Марико я заговорила только недели две спустя.

До того дня в сам домик я не заглядывала и слегка удивилась, когда Сатико пригласила меня войти. Я сразу почувствовала, что это неспроста: так оно и оказалось, я не ошиблась.

Внутри жилища было прибрано, но мне вспоминается неприкрытое его убожество: деревянные балки под потолком выглядели старыми и ненадежными, а в воздухе держался стойкий запах сырости. С фасада перегородка была широко раздвинута, чтобы с веранды мог проникать солнечный свет. Однако большая часть дома оставалась в тени.

Марико лежала в дальнем темном углу. Возле нее в полумраке что-то шевелилось: подойдя ближе, я увидела кошку, свернувшуюся на татами.

– Привет, Марико-сан, – сказала я. – Ты меня помнишь?

Марико, перестав гладить кошку, подняла на меня глаза.

– Мы с тобой недавно встречались, – продолжала я. – Не помнишь? У реки.

Девочка ничем не выразила, что меня узнает. Она еще немного на меня поглядела, а потом вновь принялась гладить кошку. За спиной я слышала, что Сатико готовит чай на открытой плите посреди комнаты. Я уже собралась к ней подойти, как вдруг Марико произнесла:

– У нее будут котята.

– Правда? Это замечательно.

– Хотите котенка?

– Очень мило с твоей стороны, Марико-сан. Посмотрим. Но я уверена, все они попадут в хорошие руки.

– А почему бы вам не взять котенка? – настаивала девочка. – Другая женщина сказала, что возьмет.

– Посмотрим, Марико-сан. А что это за женщина?

– Другая. Которая живет за рекой. Она сказала, что возьмет одного.

– Но мне кажется, что за рекой никто не живет, Марико-сан. Там только деревья, а дальше лес.

– Она сказала, что уведет меня к себе дом. Она живет за рекой. Но я с ней не пошла.

Я секунду смотрела на девочку, а потом меня осенило, и я рассмеялась.

– Но это же была я, Марико-сан. Ты разве не помнишь? Я предлагала тебе пойти ко мне, пока твоя мама ездила в город.

Марико снова на меня взглянула:

– Нет, не вы. Другая женщина. Которая живет за рекой. Она была здесь вчера вечером. Когда мамы не было.

– Вчера вечером? Когда твоей мамы не было?

– Она сказала, что уведет меня к себе в дом, но я с ней не пошла. Потому что было темно. Она сказала, мы можем взять с собой фонарь, – девочка показала на фонарь, висевший на стене, – но я с ней не пошла. Потому что было темно.

Сатико у меня за спиной поднялась с колен и смотрела на дочь. Марико замолчала, потом отвернулась и вновь стала гладить кошку.

– Пойдемте на веранду, – обратилась ко мне Сатико, держа в руках поднос с чайными принадлежностями. – Там прохладней.

Мы так и сделали, оставив Марико в углу. С веранды самой реки не было видно – только покатый склон, внизу которого темнела подмытая водой грязь. Сатико устроилась на подушечке и принялась разливать чай.

– Вокруг полно бродячих кошек, – заметила она. – Не очень-то я уверена насчет этих котят.

– Да, бездомных животных хоть отбавляй, – отозвалась я. – Просто стыд. А Марико нашла свою кошку где-то здесь?

– Нет, мы привезли ее с собой. Я бы предпочла ее оставить там, но Марико и слышать об этом не хотела.

– Прямо из Токио?

– О нет. Мы прожили в Нагасаки почти год. На другом конце города.

– Вот как? Я и не догадывалась. Вы жили там… с друзьями?

Сатико перестала разливать чай и посмотрела на меня, держа чайник обеими руками. В ее взгляде я уловила тот самый оттенок веселости, который заметила раньше.

– Боюсь, Эцуко, вы ошибаетесь, – ответила она, помедлив. Потом снова взялась за чай. – Мы жили у моего дяди.

– Поверьте, я просто…

– Нет, ничего. Не из-за чего смущаться, так ведь? – Сатико засмеялась и передала мне чашку. – Простите, Эцуко, я вовсе не собираюсь вас поддевать. У меня, собственно, к вам просьба. О небольшом одолжении. – Сатико стала наливать чай себе в чашку и сразу посерьезнела. Отставив чайник, она взглянула на меня: – Видите ли, Эцуко, некоторые мои планы пошли не так, как хотелось. В итоге сижу без денег. Много мне не нужно. Всего ничего.

– Я понимаю, – сказала я, понизив голос – Вам, должно быть, нелегко, ведь надо заботиться о Марико-сан.

– Эцуко, могу я обратиться к вам с просьбой?

Я наклонила голову и почти что прошептала:

– У меня есть немного сбережений, и я буду рада вам помочь.

К моему удивлению, Сатико громко рассмеялась:

– Вы очень добры ко мне. Но я и не собиралась просить у вас денег в долг. Я о другом думаю. О том, о чем вы на днях упомянули. У одной вашей подруги закусочная, где подают лапшу.

– У миссис Фудзивара?

– Вы сказали, будто ей может понадобиться помощница. Мне бы такая скромная работа очень подошла.

– Что ж, – нерешительно отозвалась я, – если хотите, я могу спросить.

– Это было бы замечательно. – Сатико бросила на меня взгляд. – Но вид у вас, Эцуко, какой-то неуверенный.

– Вовсе нет. Я спрошу ее, как только увижу. Но вот что хотелось бы знать, – я опять понизила голос, – кто будет присматривать днем за вашей дочкой?

– За Марико? Она сможет помогать в лапшевне. От нее тоже может быть польза.

– Не сомневаюсь. Но видите ли, я не знаю, как к этому отнесется миссис Фудзивара. И к тому же днем Марико надо быть в школе.

– Уверяю вас, Эцуко, с Марико не будет никаких проблем. Да и школа на следующей неделе закрывается. Я позабочусь, чтобы девочка не мешала. Можете на меня положиться.

Я опять поклонилась:

– Я непременно узнаю, как только ее снова увижу.

– Очень вам благодарна. – Сатико отхлебнула из чашки. – Собственно, я бы попросила вас постараться увидеться с вашей подругой в ближайшие дни.

– Я постараюсь.

– Спасибо большое.

Мы помолчали. Мое внимание еще раньше привлек чайник Сатико – превосходное изделие из светлого фарфора. Чашка у меня в руках была из того же тонкого фарфора. За чаепитием я, уже не впервые, подивилась странному контрасту между этим чайным сервизом и убожеством жилья, грязной площадкой у веранды. Подняв глаза, я увидела, что Сатико за мной наблюдает.

– Я привыкла к хорошей посуде, Эцуко, – проговорила она. – Знаете, я ведь не всегда жила так, как… – Она обвела рукой вокруг… – Как сейчас. С мелкими неудобствами я, конечно, мирюсь. Но кое в чем я все еще очень разборчива.

Я молча поклонилась. Сатико тоже опустила глаза и принялась изучать свою чашку, пристально её рассматривая со всех сторон. Потом вдруг сказала:

– Я не обману, если скажу, что я этот сервиз украла. Но думаю, что мой дядя не очень-то о нем горюет.

Я удивленно подняла брови. Сатико поставила чашку перед собой и отогнала мух.

– Вы сказали, что жили в доме у дядюшки? – спросила я.

Сатико задумчиво кивнула.

– В чудеснейшем доме. С прудом в саду. Совсем не похоже на эти окрестности.

Мы обе, не сговариваясь, посмотрели в глубь домика. Марико лежала в своем углу, как мы ее оставили, спиной к нам. Похоже, тихонько разговаривала с кошкой.

– Я и не думала, – сказала я после небольшой паузы, – что кто-то живет за рекой.

Сатико бросила взгляд на деревья на противоположном берегу.

– Да, я там никого не видела.

– А ваша няня? Марико сказала, что она приходит оттуда.

– У нас нет няни, Эцуко. Я здесь никого не знаю.

– Марико рассказывала мне о какой-то женщине…

– Пожалуйста, не обращайте внимания.

– Вы хотите сказать, она это просто выдумала? Сатико секунду помолчала, словно что-то прикидывала в уме. Потом сказала:

– Да. Она это просто выдумала.

– Мне кажется, дети часто это делают.

Сатико кивнула.

– Когда вы, Эцуко, станете мамой, – улыбнулась она, – вам придется привыкнуть к таким вещам.

Разговор перешел на другие темы. Наша дружба тогда только начиналась, и говорили мы в основном о пустяках. И только спустя несколько недель я снова услышала от Марико о женщине, которая к ней подходила.

В те дни, при каждом возвращении в район Накагава, к переживаемому мной удовольствию все еще примешивалась печаль. Местность там холмистая, и всякий раз, взбираясь по узким крутым улочкам, зажатым между скоплениями домов, я не могла не испытывать острого чувства утраты. Хотя я и заглядывала туда только по делу, однако не навещать эти края подолгу мне было трудно.

Визит к миссис Фудзивара пробудил во мне те же смешанные чувства: славная женщина, с только начавшими седеть волосами, она была одной из ближайших подруг матери. Ее заведение располагалось на оживленной боковой улочке: посетители ели за деревянными столами на внешнем дворике с бетонным полом под прикрытием широкой крыши. В основном сюда приходили служащие – в обеденный перерыв и по пути домой, в остальное время дня посетителей было немного.

В тот день я была слегка обеспокоена: закусочную миссис Фудзивара я навещала впервые после того, как Сатико начала там работать. Тревожилась я за них обеих – в особенности потому, что не была уверена, действительно ли миссис Фудзивара так уж нуждалась в помощнице. День выдался жаркий, на улочке толпился народ. Я с облегчением вступила в тень под навес.

Миссис Фудзивара мне обрадовалась. Усадила меня за стол и отправилась за чаем. Посетителей было мало – или же не было совсем, не помню, – и Сатико не показывалась. Когда миссис Фудзивара вернулась, я спросила ее:

– Как моя подруга? Справляется?

– Ваша подруга? – Миссис Фудзивара взглянула через плечо на дверной проем кухни. – Она чистит креветки. Думаю, скоро выйдет. – Потом, словно спохватившись, встала с места и шагнула к дверному проему. – Сатико-сан, – позвала она. – Здесь Эцуко.

Из кухни откликнулся голос. Снова усевшись на место, миссис Фудзивара протянула руку и потрогала мой живот.

– Уже становится заметно. Ты должна теперь особенно беречься.

– Забот у меня не очень-то много, – ответила я. – Живу без хлопот.

– Это хорошо. Помню, когда я первый раз была в тягости, случилось землетрясение, и довольно сильное. Я носила тогда Кадзуо. Он, однако, получился совсем здоровенький. Старайся не слишком волноваться, Эцуко.

– Стараюсь. – Я бросила взгляд на дверь в кухню. – Как идут здесь дела у моей подруги, хорошо?

Миссис Фудзивара проследила за моим взглядом и снова повернулась ко мне:

– Думаю, да. Вы ведь близкие подруги, так?

– Да. Где мы живем, друзей я завела не много. И очень рада, что встретила Сатико.

– Да, это удача. – Миссис Фудзивара вгляделась в меня пристальней. – Эцуко, ты выглядишь сегодня усталой.

– Наверное. – Я улыбнулась. – Другого и нельзя было ожидать.

– Да-да, конечно. – Миссис Фудзивара не сводила с меня глаз. – Но я хотела сказать, что вид у тебя немного… несчастный.

– Несчастный? Я совсем этого не чувствую. Просто слегка устала, а так – мне еще никогда не было так хорошо.

– Отлично. Ты теперь должна думать только о приятном. О своем ребенке. О будущем.

– Да, конечно. Мысли о ребенке меня очень ободряют.

– Вот-вот, – Миссис Фудзивара кивнула, продолжая меня рассматривать. – Все дело в том, как ты к этому относишься. Будущая мать должна себя всячески беречь, для вскармливания ребенка ей нужны положительные эмоции.

– Я жду его не дождусь, – рассмеялась я.

Послышавшийся шорох заставил меня снова взглянуть на дверь, но Сатико по-прежнему не было видно.

– Я каждую неделю вижусь с одной молодой женщиной, – продолжала миссис Фудзивара. – Она сейчас, должно быть, на шестом или седьмом месяце. Я ее встречаю всякий раз, как бываю на кладбище. Мы и словом с ней не перемолвились, но вид у нее такой печальный, когда она стоит рядом с мужем. Куда это годится, что беременная девочка с мужем проводят воскресенья на кладбище, с мыслями о мертвых. Я понимаю, они их чтут, но все же, по-моему, это совсем нехорошо. Им бы лучше подумать о будущем.

– Ей, наверное, трудно забыть.

– Наверное, так. Мне ее жаль. Но им лучше бы смотреть вперед. Носить ребенка и каждую неделю ходить на кладбище – это не дело.

– Возможно.

– Кладбища – не место для молодежи. Кадзуо иногда меня сопровождает, но я никогда не настаиваю. Ему тоже пора бы задуматься о будущем.

– А как Кадзуо? Что у него с работой?

– Отлично. Через месяц его должны повысить. Но и ему кое о чем другом надо бы немножко подумать. Не век же останется молодым.

Тут я заметила фигурку, стоявшую на солнце среди потока прохожих.

– Ой, да это же Марико?

Миссис Фудзивара повернулась на сиденье.

– Марико-сан, – окликнула она. – Ты где была?

Марико еще минуту-другую постояла на улице, потом шагнула во внешний дворик, прошла мимо нас и уселась за пустой столик поблизости.

Проследив за девочкой, миссис Фудзивара бросила на меня тревожный взгляд. Она собиралась что-то сказать, но вместо этого встала и направилась к девочке.

– Марико-сан, где ты была? – Миссис Фудзивара понизила голос, но я слышала ее ясно. – Ты не должна вот так убегать. Твоя мама на тебя очень сердится.

Марико, не поднимая глаз на миссис Фудзивара, рассматривала свои пальцы.

– И потом, Марико-сан, пожалуйста, никогда не говори так с посетителями. Разве ты не знаешь, что это очень невежливо? Твоя мама на тебя очень сердится.

Марико продолжала изучать свои руки. За ее спиной, в дверном проеме кухни, появилась Сатико. Помнится, при виде Сатико в то утро меня вновь поразило, что она и в самом деле старше, чем мне поначалу представлялось; из-за косынки, под которую она спрятала свои длинные волосы, дряблая кожа вокруг глаз и рта сделалась заметней.

– Вот и твоя мама, – сказала миссис Фудзивара. – Думаю, она очень на тебя сердится.

Девочка по-прежнему сидела спиной к матери. Сатико окинула ее глазами и с улыбкой обратила взгляд на меня.

– Здравствуйте, Эцуко, – приветствовала она меня с изящным поклоном. – Какой приятный сюрприз, что вы здесь.

На другом конце дворика за столик усаживались две женщины в деловых костюмах. Миссис Фудзивара сделала им знак рукой, а потом снова повернулась к Марико.

– Почему бы тебе не пойти ненадолго на кухню? – тихо сказала она ей. – Мама покажет тебе, что сделать. Это совсем просто. Я уверена, такая умная девочка, как ты, справится в два счета.

Марико и виду не подала, что слышит. Миссис Фудзивара посмотрела на Сатико, и мне показалось на миг, что они обменялись холодными взглядами. Затем миссис Фудзивара отвернулась и двинулась к посетительницам. Видимо, они были ей знакомы: идя к ним по дворику, она радушно их приветствовала.

Сатико села за край моего столика со словами:

– На кухне такая жара.

– Как вы там? – спросила я.

– Как я? Знаете, Эцуко, это и вправду забавно – работать в лапшевне. Надо признаться, я в жизни не представляла себе, что буду мыть столы в таком вот месте. И все же, – она коротко хохотнула, – это очень забавно.

– Понятно. А как Марико, втянулась?

Мы обе посмотрели на Марико: та по-прежнему была поглощена своими руками.

– О, с Марико все чудесно. Временами она, конечно, непоседлива. Но чего же другого при таких обстоятельствах можно ожидать? Жаль, Эцуко, но, увы, моя дочь, похоже, не разделяет моего чувства юмора. Ей вовсе не кажется, что здесь так уж забавно.

Сатико улыбнулась и опять поглядела на Марико. Потом встала, подошла к ней и негромко спросила:

– Это правда – то, что мне сказала миссис Фудзивара?

Девочка не ответила.

– Она говорит, что ты опять нагрубила посетителям. Это правда?

Марико все так же молчала.

– Это правда – то, что она мне сказала? Марико, отвечай, пожалуйста, когда с тобой разговаривают.

– Та женщина опять приходила, – сказала Марико. – Вчера вечером. Пока тебя не было.

Сатико пристально посмотрела на дочку, потом проговорила:

– Думаю, тебе лучше пойти в дом. Давай я тебе покажу, что нужно сделать.

– Она приходила опять вчера вечером. Сказала, что отведет меня к себе.

– Марико, ступай на кухню и подожди меня там.

– Она собирается показать мне, где она живет.

– Марико, ступай в дом.

В дальнем углу дворика миссис Фудзивара и две женщины громко чему-то смеялись. Марико упорно разглядывала свои ладони. Сатико вернулась за мой столик.

– Извините меня, Эцуко, я на минутку. Там у меня на плите что-то кипит. Вернусь мигом. – Понизив голос, она добавила: – Вряд ли можно ожидать, что в таком месте она будет вне себя от радости, правда?

Улыбнувшись, Сатико направилась к кухне. В дверях она еще раз обернулась к дочери:

– Пойдем, Марико, пойдем.

Марико не шелохнулась. Сатико пожала плечами и исчезла в глубине кухни.

Приблизительно в то же время, ранним летом, нас навестил Огата-сан – впервые после отъезда из Нагасаки в начале года. Это был отец моего мужа, и кажется несколько странным, что я всегда воспринимала его как «Огата-сан» – даже в ту пору, когда сама носила это имя. Но я так давно знала его как «Огата-сан» – задолго до встречи с Дзиро, – что так и не сумела научиться называть его «отец».

Фамильного сходства между Огатой-сан и моим мужем было не много. Вспоминая Дзиро сейчас, представляю толстого человечка со строгим выражением лица; мой муж всегда тщательно следил за своим внешним видом – и даже дома часто носил рубашку с галстуком. Вижу его в хорошо знакомой мне позе: он сидит в нашей гостиной на татами, согнувшись над завтраком или ужином. Помню, что он имел такое же обыкновение, пригнувшись, слегка подаваться вперед (примерно так поступают боксеры) и когда ходил или стоял. Его отец, по контрасту, неизменно сидел прямо, с расправленными плечами, и держался сердечно, непринужденно. В то лето здоровье Огаты-сан было лучше некуда: и телосложением, и неиссякаемой энергией он казался гораздо моложе своих лет.

Помню утро, когда он впервые упомянул Сигэо Мацуду. Он уже провел с нами несколько дней: в отведенной ему квадратной комнатке он, очевидно, чувствовал себя достаточно уютно, чтобы задержаться подольше. Утро было солнечное, и мы втроем сидели за завтраком перед уходом Дзиро на службу.

– У вас встреча выпускников, – обратился Огата-сан к Дзиро. – Сегодня, не так ли?

– Нет, завтра вечером.

– Ты увидишься с Сигэо Мацудой?

– С Сигэо? Нет, вряд ли. Он обычно на таких вечерах не бывает. Прости, что должен буду уйти от тебя, отец. Я бы охотнее отказался, но могут обидеться.

– Не расстраивайся. Эцуко-сан обо мне позаботится и без тебя. А такие встречи важны.

– Я бы отпросился с работы на несколько дней, но сейчас работы по горло. Эта инструкция поступила к нам в офис в день твоего приезда. Обуза страшная.

– Ничуть. Я вполне понимаю. Еще недавно я и сам был с головой завален работой. Не совсем же я старик.

– Да, конечно.

Мы молча продолжали завтракать, потом Огата-сан сказал:

– Так значит, встретиться с Сигэо Мацудой ты не рассчитываешь. Но все же время от времени ты с ним видишься?

– Теперь не слишком часто. С годами наши пути разошлись.

– Да, такое случается. Одноклассники разбредаются в разные стороны, и потом оказывается, что поддерживать контакт не так-то просто. Вот почему так важно иногда собираться вместе. Не стоит слишком быстро забывать старые связи. Полезно кое-когда оглянуться назад, это помогает видеть перспективу. Да, я думаю, тебе завтра непременно нужно пойти.

– Отец, возможно, останется с нами до воскресенья, – заметил мой муж. – Тогда мы, наверное, сможем куда-нибудь выбраться.

– Да-да. Отличная идея. Но если тебе будет некогда, это ни к чему.

– Нет, воскресенье я оставлю свободным. Жаль, что именно сейчас я так занят.

– Вы пригласили назавтра кого-нибудь из прежних учителей?

– Не знаю.

– Стыдно, что учителей на такие вечера не приглашают почаще. Меня время от времени приглашали. А когда я был помоложе, мы непременно приглашали наших учителей. Думаю, иначе просто нельзя. Для учителя – возможность увидеть плоды своих трудов, для учеников – выразить ему свою благодарность. Думаю, что без присутствия учителей просто не обойтись.

– Да, ты, наверное, прав.

– Люди в наши дни легко забывают, кому они обязаны своим образованием.

– Да, это очень верно.

Муж покончил с завтраком и отложил палочки. Я налила ему чаю.

– На днях со мной был забавный случай, – проговорил Огата-сан. – Сейчас вроде бы можно и посмеяться. Я был в библиотеке в Нагасаки и наткнулся вот на этот журнал – для педагогов. Раньше я о нем не слышал, в наше время он не существовал. Читая его, можно подумать, что теперь все учителя в Японии – коммунисты.

– Коммунизм в стране явно набирает силу, – сказал муж.

– В журнале напечатался Сигэо Мацуда. Представьте мое удивление, когда в его статье я увидел свое имя. Не думал, что пользуюсь сейчас таким вниманием.

– Уверена, что отца в Нагасаки до сих пор хорошо помнят, – вставила я.

– Это было нечто из ряда вон. Сигэо Мацуда писал обо мне и о докторе Эндо, о нашем уходе на пенсию. Если я правильно его понял, он намекал, что педагогика от нашего ухода выиграла. По сути, он зашел настолько далеко, что высказал мнение, будто нас следовало уволить еще в конце войны. Это просто из рук вон.

– Ты уверен, что это тот самый Сигэо Мацуда? – спросил Дзиро.

– Тот самый. Из средней школы в Курияме. Очень странно. Помню, как он часто приходил к нам в дом поиграть с тобой. Твоя мать вечно ему потакала. Я спросил библиотекаря, нельзя ли купить экземпляр; она сказала, что закажет для меня один. Я тебе покажу.

– Это походит на вероломство, – сказала я.

– Я был крайне удивлен, – повернувшись ко мне, отозвался Огата-сан. – Ведь именно я представил его директору школы в Курияме.

Дзиро допил чай и вытер губы салфеткой.

– Весьма прискорбно. Но, как я уже сказал, с Сигэо мы давно не виделись. Прости, отец, но я должен бежать, или опоздаю.

– Ну да, конечно. Удачного дня!

Дзиро шагнул вниз к выходу и начал надевать башмаки. Я обратилась к Огате-сан:

– Всякий достигнувший вашего положения, отец, должен быть готов к критике. Это естественно.

– Разумеется, – рассмеялся он. – Не бери это в голову, Эцуко. Я было и думать об этом забыл. А вспомнил только потому, что Дзиро собрался на встречу выпускников. Интересно, читал ли эту статью Эндо.

– Надеюсь, ты хорошо проведешь день, отец, – громко сказал Дзиро от двери. – Если сумею, постараюсь вернуться пораньше.

– Чепуха, не стоит волноваться. Твоя работа важнее.

Немного позже Огата-сан вышел из своей комнаты в пиджаке, с галстуком.

– Вы куда-то собрались, отец? – спросила я.

– Подумал, что неплохо бы нанести визит доктору Эндо.

– Доктору Эндо?

– Да, надо бы его навестить – взглянуть, как он там.

– Но вы же не уйдете до обеда?

– Лучше бы поторопиться. – Он посмотрел на часы. – Эндо теперь живет за городской чертой. Мне нужно будет сесть на поезд.

– Что ж, возьмите еду с собой. Я мигом ее упакую.

– Спасибо, Эцуко. Минуту-другую я подожду. По правде говоря, я и надеялся, что ты мне это предложишь.

– Вам стоило только сказать. – Я поднялась с места. – Намеки, отец, не всегда действуют.

– Но я знал, что ты догадаешься с полуслова, Эцуко. Я на тебя полагаюсь.

Я шагнула вниз на кухню, надела сандалии и ступила на кафельный пол. Скоро перегородка раздвинулась, и в проеме появился Огата-сан. Усевшись на пороге, он стал наблюдать за моими хлопотами.

– Что это ты мне готовишь?

– Ничего особенного. Вчерашние остатки. Лучшего и не заслуживаете, раз сообщили в последний момент.

– И все-таки ты ухитришься соорудить такое, что пальчики оближешь, не сомневаюсь. Что это ты делаешь с яйцом? Уж это наверняка не вчерашний остаток?

– Хочу добавить омлет. Вам повезло, отец, я сегодня добрая.

– Омлет. Ты должна меня научить, как его готовят. Это трудно?

– Трудней некуда. Где уж вам учиться на вашем этапе!

– Но я все на лету схватываю. И что, по-твоему, значит – «на вашем этапе»? Я еще не настолько стар – и могу многому научиться.

– Вы всерьез собираетесь стать поваром, отец?

– Ничего смешного в этом нет. Я давно высоко ставлю кулинарию. Это настоящее искусство, я в этом убежден – столь же благородное, как живопись или поэзия. Его недостаточно ценят просто потому, что результат исчезает слишком быстро.

– Не бросайте живопись, отец. Ваши успехи в ней куда больше.

– Живопись. – Огата-сан вздохнул. – Прежнего удовлетворения она мне не приносит. Нет, думаю, мне следует научиться готовить омлеты, как готовишь их ты, Эцуко. Ты должна мне показать до того, как я вернусь в Фукуоку.

– Вы не будете считать это таким уж искусством, когда это освоите. Женщинам, пожалуй, лучше держать такие вещи в секрете.

Огата-сан рассмеялся, словно сам над собой, и продолжал за мной наблюдать.

– Кого ты ждешь, Эцуко? – спросил он, помолчав. – Мальчика или девочку?

– Все равно. Если будет мальчик, мы назовем его в вашу честь.

– Правда? Это обещание?

– Если хорошенько подумать, не уверена. Я забыла имя отца. Сэйдзи – некрасивое имя.

– Это потому, что ты считаешь меня некрасивым, Эцуко. Помню, однажды ученики в одном классе решили, будто я похож на гиппопотама. Но внешние признаки не должны тебя отпугивать.

– Верно. Что ж, посмотрим, что думает Дзиро.

– Да.

– Но мне бы хотелось дать своему сыну ваше имя, отец.

– Я был бы счастлив. – Улыбнувшись, Огата-сан отвесил мне легкий поклон. – Но я знаю, как это раздражает, когда родственники настаивают, чтобы детей называли в их честь. Помню, мы с женой спорили о том, как назвать Дзиро. Я хотел назвать его в честь моего дядюшки, а жене не нравился сам обычай давать детям имена родственников. Конечно же, она настояла на своем. Уступчивостью Кэйко не отличалась.

– Кэйко – славное имя. Если будет девочка, то, быть может, мы назовем ее Кэйко.

– Не торопись раздавать такие обещания. Если слово не держат, старикам бывает очень горько.

– Извините, я просто раздумывала вслух.

– И еще, Эцуко: я уверен, есть и другие, в честь кого ты охотнее назвала бы своего ребенка. Те, кто тебе ближе.

– Возможно. Но если родится мальчик, мне бы хотелось дать ему ваше имя. Когда-то вы были мне словно отец.

– А теперь перестал быть?

– Нет, конечно. Но теперь все по-другому.

– Дзиро, надеюсь, для тебя хороший муж.

– О да. Счастливее меня никого нет.

– Ребенок добавит тебе счастья.

– Да. Лучшего времени нельзя было выбрать. Здесь мы уже вполне обжились, у Дзиро на работе дела идут успешно. Для такого события самый подходящий момент.

– Так значит, ты счастлива?

– Очень.

– Замечательно. Я счастлив за вас обоих.

– Вот, для вас все готово.

Я вручила Огате-сан лакированную коробочку со снедью.

– Ага, остатки вчерашнего пиршества. – Он принял ее с театральным поклоном и слегка приоткрыл крышку. – Что ж, выглядит заманчиво.

Когда я вернулась в гостиную, Огата-сан надевал у входа башмаки.

– Скажи, Эцуко, – проговорил он, занятый шнурками, – ты видела этого Сигэо Мацуду?

– Раз или два. Он навещал нас после того, как мы поженились.

– Но теперь они с Дзиро не такие близкие друзья?

– Пожалуй. Обмениваемся поздравительными открытками, вот и все.

– Хочу предложить Дзиро, пусть напишет своему другу. Сигэо должен извиниться. Иначе мне придется потребовать, чтобы Дзиро с ним порвал.

– Понимаю.

– Я собирался об этом сказать еще раньше, за завтраком. Но такой разговор лучше отложить до вечера.

– Наверное, так.

Уходя, Огата-сан еще раз поблагодарил меня за коробку с обедом.

Вышло так, что вечером Огата-сан этот вопрос так и не затронул. И он, и муж вернулись домой усталыми и провели время за чтением газет, почти без разговоров. А доктора Эндо Огата-сан упомянул лишь однажды. За ужином он сказал коротко:

– У Эндо все как будто хорошо. Впрочем, скучает по работе. Вся его жизнь была в ней.

В постели, готовясь заснуть, я сказала Дзиро:

– Надеюсь, отец доволен тем, как мы его принимаем.

– Чего еще он мог ожидать? Если ты так беспокоишься, пойди с ним куда-нибудь.

– В субботу вечером ты не работаешь?

– Как я могу себе это позволить? Я и так выбился из графика. Отец умудрился выбрать для визита ко мне самый неудачный момент. Хуже некуда.

– Но мы сможем погулять в воскресенье, разве нет?

Ответа я, кажется, так и не получила, хотя, глядя в темноту, еще долго его ждала. Дзиро часто испытывал после работы усталость и не был расположен к разговорам.

Во всяком случае, мои волнения относительно Огаты-сан были излишними: в то лето он прогостил у нас гораздо дольше обычного. Помнится, он еще оставался с нами в тот вечер, когда в нашу дверь постучала Сатико.

Сатико надела платье, которое я раньше не видела, на плечи она набросила шаль. Глаза у нее были тщательно подведены, но выбившийся из прически тонкий локон свисал на щеку.

– Простите, что беспокою вас, Эцуко, – с улыбкой начала она. – Я хотела узнать: Марико, случайно, не у вас?

– Марико? Да нет, что вы.

– Ладно, не важно. Вы ее нигде не видели?

– Боюсь, что нет. Вы ее потеряли?

– Ну, что вы так смотрите? – рассмеялась Сатико. – Просто когда я вернулась, дома ее не оказалось, вот и все. Уверена, что очень скоро ее разыщу.

Мы разговаривали у входной двери, и я почувствовала, что Дзиро и Огата-сан глядят на нас. Я представила им Сатико, и все обменялись поклонами.

– Это не шутка, – сказал Огата-сан. – Может, лучше сразу позвонить в полицию?

– Не нужно, – отозвалась Сатико. – Я уверена, что найду ее.

– Но не лучше ли на всякий случай все-таки позвонить?

– Нет, в самом деле, – в голосе Сатико послышалось легкое раздражение, – никакой необходимости нет. Я уверена, что найду ее.

– Я вам помогу искать, – вызвалась я, натягивая на себя куртку.

Муж взглянул на меня с неодобрением. Хотел было что-то сказать, но удержался. Наконец обронил:

– Уже почти стемнело.

– Право же, Эцуко, незачем поднимать такой переполох, – говорила Сатико. – Но если вы не против со мной ненадолго выйти, буду очень вам благодарна.

– Будь осторожна, Эцуко, – сказал Огата-сан. – И если не сразу найдете девочку, звоните в полицию.

Мы спустились по лестнице. Воздух был еще теплым; низкое солнце озаряло на пустыре грязные борозды.

– Вы искали вокруг жилого квартала? – спросила я.

– Еще нет.

– Давайте же посмотрим. – Я ускорила шаг. – У Марико есть какие-то друзья? Может быть, она с ними?

– Не думаю. Право же, Эцуко, – Сатико со смехом взяла меня за локоть, – вовсе незачем так волноваться. Ничего с ней не случится. Собственно, я зашла к вам сообщить новость. Знаете, Эцуко, наконец-то все устроилось. Через несколько дней мы уезжаем в Америку.

– В Америку?

Я остановилась – не то от удивления, не то оттого, что Сатико держана меня за руку.

– Да, в Америку. Вы, несомненно, слышали, что есть такое место?

Мое изумление, казалось, ее забавляло.

Я двинулась дальше. Территория вокруг квартала была вымощена бетоном, кое-где росли тощие молодые деревца, посаженные при постройке домов. Над нашими головами в большинстве окон зажгли свет.

– Вы больше ни о чем не хотите меня спросить? – поравнявшись со мной, проговорила Сатико. – Не хотите спросить, почему я уезжаю? И с кем?

– Я очень рада, если это ваше желание, – ответила я. – Но сначала давайте лучше отыщем вашу дочку.

– Эцуко, вы должны понять, что стыдиться мне нечего. Нечего ни от кого прятать. Спрашивайте, пожалуйста, о чем хотите, мне стыдиться нечего.

– Я думаю, нам следует сначала найти вашу дочку. Поговорим позже.

– Хорошо, Эцуко, – засмеялась Сатико. – Давайте сначала найдем Марико.

Мы обошли вокруг каждого дома, обыскали все площадки для игр и скоро оказались на том же месте, откуда начали поиск. У главного входа в один из домов я заметила двух женщин.

– Быть может, эти женщины нам что-то подскажут.

Сатико не шевельнулась. Она посмотрела на женщин, потом бросила:

– Сомневаюсь.

– Но они могли ее видеть. Могли видеть вашу дочку.

Сатико, не отводя взгляда от женщин, хмыкнула и пожала плечами:

– Ладно. Надо же им дать о чем-то посплетничать. Меня это не волнует.

Мы подошли к женщинам, и Сатико вежливо, спокойным тоном их расспросила. Женщины озабоченно переглядывались между собой, но сообщить нам ничего не сумели. Сатико заверила их, что оснований тревожиться нет, и мы с ними расстались.

– То-то им сегодня праздник, – усмехнулась Сатико. – Будет о чем потолковать.

– А я уверена, у них и в мыслях ничего дурного нет. Обе они искренне встревожились.

– У вас добрая душа, Эцуко, но, право же, незачем меня на этот счет убеждать. Знаете, меня сроду не заботило, о чем подобные люди думают, а сейчас мне и подавно дела нет.

Мы остановились. Я огляделась вокруг, потом посмотрела вверх, на окна.

– Где же еще она может быть?

– Знаете, Эцуко, мне стыдиться нечего. Нечего от вас скрывать. Да и от тех женщин, коли на то пошло.

– Не поискать ли нам у реки, как вы считаете?

– У реки? О, там я уже смотрела.

– А если на том берегу? Быть может, она там, за рекой.

– Вряд ли, Эцуко. Если я знаю свою дочь, то она сейчас уже дома. И наверное, радуется, что подняла такую суматоху.

– Что ж, давайте пойдем посмотрим.

Когда мы подошли к краю пустыря, солнце садилось за рекой, четко очерчивая силуэты ив вдоль берега.

– Вам незачем со мной идти, – сказала Сатико. – Так или иначе я ее найду.

– Нет, что вы. Я пойду с вами.

– Ну ладно. Пойдемте.

Мы направились к домику. Идти в сандалиях по неровной земле мне было довольно трудно.

– Как долго вы отсутствовали? – спросила я. Сатико шла немного впереди и ответила не сразу. Я решила даже, что она меня не расслышала, и повторила вопрос: – Как долго вы отсутствовали?

– О, недолго.

– Сколько? Полчаса? Дольше?

– Часа три-четыре.

– Понятно.

Мы продвигались по грязи вперед, старательно обходя лужи. Поблизости от домика я сказала:

– Думаю, на всякий случай нам стоит поискать и на другом берегу.

– В лесу? Моя дочка туда не пойдет. Давайте заглянем в дом. Незачем так расстраиваться, Эцуко. – Она снова рассмеялась, но мне показалось, что голос ее слегка дрогнул.

В домике, за отсутствием электричества, было темно. Я осталась ждать у входа, а Сатико шагнула внутрь, на татами. Окликнув дочку по имени, она раздвинула перегородку, отделявшую большую комнату от двух меньших. Я стояла, прислушиваясь к ее движениям в темноте, пока она не вернулась.

– Наверное, вы правы, – проговорила она. – Не мешает поискать на другом берегу.

На берегу в воздухе было полно насекомых. Мы шли молча к деревянному мостику ниже по течению. Дальше, на противоположном берегу, виднелся лес, о котором Сатико упомянула раньше.

На мосту Сатико, обернувшись ко мне, быстро проговорила:

– Под конец мы пошли в бар. Собирались пойти в кино, на фильм с Гэри Купером, но там была длинная очередь. В городе всюду толпились люди, много пьяных. Под конец мы пошли в бар, и там нам дали комнатку.

– Понятно.

– Вы ведь не ходите по барам, Эцуко?

– Нет, не хожу.

На дальнем берегу реки я оказалась впервые. Почва под ногами была вязкой, почти что болотистой. Наверное, причиной тому была моя фантазия, но на берегу я ощутила в себе холодок беспокойства – что-то вроде предчувствия, заставившего меня побыстрее устремиться к темневшим впереди деревьям.

Сатико меня удержала, схватив за руку. Взглянув в ту же сторону, что и она, я увидела невдалеке, почти у самого берега, на траве, что-то похожее на сверток. В полумраке этот предмет выглядел темнее земли, на которой он лежал. Я готова была к нему ринуться, но Сатико замерла на месте, пристально в него всматриваясь.

– Что это? – спросила я довольно глупо.

– Это Марико, – тихо ответила она.

Она обернулась ко мне, и в глазах у нее было странное выражение.

Возможно, мои воспоминания о тех событиях размыты временем и все происходило не совсем так, как мне сейчас представляется. Но мне отчетливо помнится жуткое оцепенение, которое охватило нас обеих, когда мы застыли в сгущавшихся сумерках, глядя на лежавшую вдалеке фигурку. Опомнившись, мы бросились к ней. На бегу я разглядела, что Марико лежит, скорчившись и согнув колени, на боку, спиной к нам. Сатико немного меня опередила – меня задерживал живот – и первой склонилась над девочкой. Глаза Марико были открыты: сначала я подумала, что она мертва. Но потом она повела ими в сторону, однако взгляд казался невидящим.

Сатико опустилась на колено и приподняла девочке голову. Взгляд Марико оставался пустым.

– Марико-сан, что с тобой? – спросила я, запыхавшись.

Марико не ответила. Сатико тоже молчала, ощупывая девочку и переворачивая, словно та была хрупкой, но безжизненной куклой. На рукаве Сатико я заметила кровь и не сразу поняла, что это кровь Марико.

– Надо позвать на помощь, – предложила я.

– Ничего серьезного, – отозвалась Сатико. – Всего лишь ссадина. Взгляните, она просто слегка поранилась.

Марико лежала в луже, и одна сторона ее короткого платьица мокла в темной воде. Кровь текла из ранки на бедре.

– Что случилось? – спрашивала Сатико у дочери. – Что с тобой случилось?

Марико молча смотрела на мать.

– Она, вероятно, в шоке, – сказала я. – Наверное, пока лучше ее ни о чем не спрашивать.

Сатико подняла Марико на ноги.

– Мы очень о тебе тревожились, Марико-сан, – продолжала я.

Девочка бросила на меня недоверчивый взгляд, потом отвернулась и сделала несколько шагов. Двигалась она довольно уверенно: ранка на ноге, видимо, не слишком ее беспокоила.

Мы перешли через мостик на другой берег. Сатико с дочкой шли впереди меня, молча. Когда мы добрались до домика, уже совсем стемнело.

Сатико повела Марико в ванную. Я растопила плиту посередине большой комнаты – приготовить чай. Кроме огня в печке, свет исходил только от старого подвесного фонаря, зажженного Сатико, и большая часть комнаты тонула в тени. В углу, разбуженные нашим приходом, беспокойно закопошились крошечные черные котята. Слышно было, как их коготки шуршат по татами.

Обе – мать и дочка – появились снова переодетыми в кимоно. Они прошли мимо в одну из смежных комнат, а я осталась их дожидаться. Из-за ширмы доносился голос Сатико.

Наконец Сатико вышла ко мне одна.

– Все еще жарко, – заметила она и раздвинула перегородку, отделявшую комнату от веранды.

– Как она? – спросила я.

– Все хорошо. Царапина пустяковая. – Сатико уселась ближе к ветерку, возле перегородки.

– Мы должны сообщить в полицию?

– В полицию? Но о чем сообщать? Марико говорит, что она влезла на дерево и упала. Вот и ободрала кожу.

– Так сегодня она ни с кем не виделась?

– Нет. А с кем она могла видеться?

– А что та женщина?

– Какая женщина?

– О которой толкует Марико. Вы все еще уверены, что это выдумка?

Сатико вздохнула.

– Думаю, что не совсем. Это кто-то, кого Марико однажды видела. Когда была гораздо младше.

– И вы полагаете, что она – эта женщина – могла оказаться здесь сегодняшним вечером?

Сатико рассмеялась.

– Нет, Эцуко, это исключено. Так или иначе, этой женщины на свете нет. Поверьте, Эцуко, все рассказы о ней – просто такая игра, которую Марико затевает, когда ей взбредет на ум покапризничать. Я уже привыкла к этим ее выходкам.

– Но почему она рассказывает подобные истории?

– Почему? – Сатико пожала плечами. – Детям такое нравится. Когда сами станете матерью, Эцуко, вам придется к этому привыкать.

– Вы уверены, что она сегодня ни с кем не была?

– Совершенно уверена. Свою дочку я достаточно хорошо изучила.

Мы помолчали. В воздухе над нами звенели комары. Сатико зевнула, прикрыв рот ладонью:

– Так вот, Эцуко, очень скоро я уезжаю в Америку. Вас как будто это не очень удивляет.

– Даже очень. И я очень рада, если это то, чего вам хотелось. Но не ждут ли вас там… всякие трудности?

– Трудности?

– То есть переезд в другую страну, где другой язык, незнакомые обычаи.

– Понимаю, чем вы обеспокоены, Эцуко. Но право же, я не думаю, что мне есть о чем очень уж волноваться. Я, знаете ли, столько наслышана об Америке, что совсем чужой эта страна для меня не будет. А что до языка, то я уже более или менее на нем говорю. Мы с Фрэнком-сан всегда говорим по-английски. Стоит мне немного побыть в Америке, я заговорю как американка. Право же, не вижу никаких причин для беспокойства. Знаю, что справлюсь.

Я слегка поклонилась, но промолчала. Двое котят потихоньку стали пробираться в ту сторону, где сидела Сатико. Она понаблюдала за ними, потом рассмеялась:

– Ну конечно. Иногда я и сама гадаю, как все обернется. Но, право же, – она мне улыбнулась, – я знаю, что справлюсь.

– Я, собственно, Марико имела в виду. Что будет с ней?

– Марико? О, ей будет чудесно. Вы же знаете, дети есть дети. Им гораздо легче освоиться в новой обстановке, разве нет?

– И все-таки для нее это будет громадная перемена. Она готова к этому?

– Право же, Эцуко, – раздраженно выдохнула Сатико, – неужели вы считаете, что я об этом не подумала? Неужели предположили, что я решусь покинуть страну, не обдумав самым тщательным образом вопрос о благополучии моей дочери?

– Конечно же, – ответила я, – вы самым тщательным образом его обдумали.

– Благополучие моей дочери, Эцуко, для меня важнее всего. Я никогда бы не приняла решения, которое поставило бы под удар будущее моей дочери. Я всесторонне все обдумала и обсудила с Фрэнком. Уверяю вас, у Марико все будет замечательно. Не возникнет никаких проблем.

– Но что будет с ее образованием?

Сатико снова рассмеялась:

– Эцуко, я не собираюсь отправляться в джунгли. В Америке есть и такие заведения, как школы. И вы должны понять, что моя дочь – очень способная. Ее отец был образованным человеком, а родственники с моей стороны тоже принадлежали к высшим кругам общества. Не следует думать, Эцуко, только потому, что вы видите мою дочь в… нынешней обстановке, будто она из простонародья.

– Конечно же нет. Я ни на минуту…

– Она очень способная. Вы не видели ее такой, какая она на самом деле. В подобной обстановке от ребенка и нельзя ждать ничего иного: порой он будет выглядеть несколько неуклюже. Но если бы вы увидели ее, когда мы жили в доме у моего дядюшки, вы бы обнаружили в ней ее истинные качества. Если к ней обращался взрослый, она отвечала четко и разумно – не хихикала и не увертывалась, как поступают другие дети. И уж точно не дурачилась, как бывает сейчас. Ходила в школу и дружила с лучшими из детей. Мы наняли ей частного учителя, и он очень ее хвалил. Просто поразительно, как быстро она начала наверстывать.

– Наверстывать?

– Видите ли, – Сатико повела плечом, – к несчастью, учебу Марико время от времени приходилось прерывать. То одно, то другое, да и переезжать нам приходилось часто. Но эти тяжелые времена мы сумели пережить, Эцуко. Если бы не война, если бы мой муж был сейчас жив, Марико получила бы воспитание, приличествующее семье с нашим положением.

– Да, – согласилась я. – Разумеется.

Вероятно, Сатико уловила что-то в моей интонации: она впилась в меня глазами, а когда заговорила снова, голос ее напрягся.

– Мне вовсе не нужно было уезжать из Токио, Эцуко. Но я это сделала, ради Марико. Я пошла на все, чтобы жить в доме у дядюшки: я думала, для Марико это будет лучше всего. Мне вовсе этого не требовалось, никакой нужды уезжать из Токио у меня не было.

Я наклонила голову. Сатико, ненадолго задержав на мне взгляд, отвернулась и стала смотреть через раздвинутую перегородку в темноту.

– Но вы уже не у дядюшки, – сказала я. – А сейчас собираетесь покинуть и Японию.

Сатико бросила на меня гневный взгляд:

– С какой стати вы так со мной разговариваете, Эцуко? Почему бы вам просто не пожелать мне добра? Только потому, что завидуете?

– Но я желаю вам только добра. И уверяю вас, я…

– Марико в Америке будет прекрасно, почему вы этому не желаете верить? Для всякого ребенка это куда более подходящее место. И у нее там будет гораздо больше возможностей, для женщины жизнь в Америке гораздо лучше.

– Поверьте, я за вас очень радуюсь. Что до меня самой, я счастлива тем, что у меня есть, как нельзя больше. У Дзиро дела на работе идут хорошо, и скоро у нас будет ребенок – как раз тогда, когда мы этого хотели…

– Она может заняться бизнесом – или даже стать киноактрисой. Такова уж Америка, Эцуко, там многое возможно. Фрэнк говорит, что я тоже смогу пойти в бизнес. Это там вполне осуществимо.

– Не сомневаюсь. Что касается меня лично, то я счастлива там, где нахожусь.

Сатико следила за двумя котятами, царапавшими татами возле ее ног. Мы помолчали.

– Мне пора домой, – проговорила я. – Обо мне начнут беспокоиться. – Я поднялась с места, но Сатико не отрывала глаз от котят. – Вы когда уезжаете? – спросила я.

– Через несколько дней. Фрэнк приедет за нами на машине. Нам нужно быть на пароходе в конце недели.

– Выходит, что помогать миссис Фудзивара вы сможете недолго?

Сатико окинула меня скептическим взглядом:

– Эцуко, я вот-вот отправлюсь в Америку. У меня больше нет необходимости работать в закусочной.

– Понимаю.

– Знаете, Эцуко, может, вас не затруднит передать миссис Фудзивара, что у меня произошло? Не думаю, что еще раз с ней увижусь.

– А вы сами не хотите ей обо всем сообщить?

Сатико нетерпеливо перевела дыхание.

– Эцуко, неужели вы не в состоянии уяснить, как тошно было такой, как я, каждый день прислуживать в лапшевне? Но я не жаловалась и выполняла все, что от меня требовалось. Но теперь с этим покончено, у меня нет ни малейшей охоты снова видеть это место. – Котенок вцепился Сатико в рукав кимоно. Она резко оттолкнула его тыльной стороной ладони, и малыш поспешно заковылял в сторону. – Итак, передайте миссис Фудзивара мой поклон. И наилучшие пожелания успеха ее торговле.

– Передам. А теперь простите, но я должна идти.

Сатико поднялась на ноги и проводила меня до выхода.

– Я зайду к вам попрощаться перед отъездом, – сказала она, пока я надевала сандалии.

Поначалу сон казался совершенно безобидным: мне просто снилось то, что я видела накануне – маленькая девочка; мы смотрели на нее, когда она играла в парке. На следующую ночь сон повторился. Собственно говоря, за последние месяцы он возвращался ко мне несколько раз.

Мы с Ники увидели эту девочку на качелях, когда пошли погулять по деревушке. Ники гостила у меня третий день. Дождь сменился мелкой изморосью. Я не выходила из дома несколько дней и с удовольствием вдохнула свежий воздух, когда мы свернули на извилистую тропинку.

Ники шла довольно быстро, ее узкие кожаные сапоги поскрипывали с каждым шагом. Не отставать от нее труда для меня не составляло, но я предпочла бы идти помедленнее. Ники, надо думать, еще предстоит осознать удовольствие от самой прогулки как таковой. Похоже, она равнодушна и к сельским видам, хотя и выросла здесь. Я сказала ей об этом, а она возразила, что эта сельская местность – не вполне настоящая, просто подделка в угоду прихотям состоятельных людей, которые здесь обосновались. Наверное, она права: я ни разу не бывала в земледельч







Сейчас читают про: