double arrow

Глава 8. ДОРОГА ИЛЛЮЗИЙ

3

 

Каждый день после урока фехтования Ребел посещала Чарли. Но она быстро поняла, что деревня живет не по принятому в шератоне гринвичскому времени, а подчиняясь своим внутренним ритмам. В деревне люди ели, когда чувствовали голод, спали, когда уставали, и не придерживались никакого расписания. Иногда Ребел обнаруживала, что по деревенскому времени прошло всего несколько тягучих часов. А бывало, дни летели в бешеной гонке, работа сменялась игрой, дремота – скудной трапезой.

Однажды Ребел заметила, что вся орхидея вокруг деревни обсыпана паутиной, белые сеточки не больше коробочек хлопка покрывали растение, как изморозью. Дети играли ржавой банкой при сумрачном, точно зимнем, свете.

Мальчишка прыгнул в круг и носком ноги отбросил банку как можно дальше. Другой, который стоял в стороне, подпрыгнул и попробовал ее отбить. Какая-то девочка застряла в середине круга. Ее прогнали громкими насмешками. После этого игра возобновилась.

Гретцин сидела на пороге и плела из травы циновку, чтобы завесить прохудившуюся стену. Ребел поздоровалась и спросила:

– Откуда появились эти пауки?




– А как вы думаете? Из резервуаров, – с досадой ответила Гретцин. – Это какие-то рассадники паразитов. Вчера бы посмотрели, тут были сплошные комары. Прямо тучи. – Она отложила циновку в сторону. – Фу-я спит. Подождите, я приведу малыша.

Через минуту Гретцин вернулась, ведя за руку Чарли.

– Не хочу! – кричал он. – Я хочу играть.

Увидев Ребел, он ударился в слезы.

Ребел вдруг стало грустно оттого, что мальчик ее не любит. И тут неудача.

– Хороший знак, – сказала Ребел Гретцин. – Проявление характера. – Она погладила мальчика по голове. Нежный недавно выросший пушок щекотал ее ладонь, как статическое электричество. Косичку Гретцин отрезала – наверно, дети его дразнили. – Я не задержу тебя надолго, Чарли.

Ребел усыпила мальчика и стала работать.

Час спустя она отпустила Чарли и позвала Гретцин:

– Делать уже почти нечего. Индивидуальность пока что хрупкая, но со временем она окрепнет. В общем, он почти уже неотличим от человека.

– Неотличим от человека? – переспросила Гретцин.

– Да, и как раз вовремя, потому что скоро мы прибудем на Марс. Не знаю, как Уайет распорядится поступить с Чарли. – Ребел прикрыла улыбкой неуверенность в будущем мальчика. – Зуб даю, вы будете рады от него отдохнуть.

– Да. Было бы здорово.

 

 

* * *

Первый после долгого времени выход в открытый космос стал потрясением. Судя по всему, еще там, в Кластере Эроса, к оболочке прилипли дрейфующие споры, и теперь ее покрывал сплошной ковер из вакуумных цветов. Цветы были повсюду, они росли пучками и гроздьями. Бутоны медленно поворачивались вслед за Солнцем.



Шлюз и несколько десятков метров вокруг очистили, и обнажилось тусклое, неровное, все в ямах покрытие. К чистой поверхности успели приварить множество опорных колец. Ребел остановилась, вдела ноги в два кольца и вдруг почувствовала необъяснимое желание собирать эти цветы. Она с удовольствием взяла бы скребок.

Уайет наблюдал за отлетом комбинов. К одному катеру снаружи прикрепили слой за слоем почти пятьсот холодильных камер, они образовали нечто наподобие шара. В этих черных гробах лежали комбины, их горла и легкие наполняло защитное желе. Вокруг суетились астронавты.

– Смотри! – Ребел дотронулась до руки Уайета и показала пальцем.

По геодезику к ним ползли две фигуры в серебристых скафандрах без всяких эмблем. Среди карнавального буйства красок, отличающего одежду рабочих из резервуаров и выстроенных в орхидее деревень, эти двое выделялись так же резко, как крокетный шар в наборе пасхальных яиц Фаберже.

По внутренней связи сквозь треск донеслось:

– И как это комбины доверили вам заниматься их отправкой в холодильниках после всего, что вы им сделали?

– Разве вам не поручили выяснить, насколько глубоко цветы проели покрытие, Мурфилдз? – спросил Уайет.

Серебристые фигуры подползли почти к самым его ногам, укрепились в кольцах и встали.

– Это я и пришла доложить. В самых тонких местах не меньше четырех дюймов. Беспокоиться не о чем.

Астронавты приволокли одноразовый термоядерный двигатель, снабженный километровой штангой, и прикрепили его к катеру – выхлопом, естественно, наружу. Потом отскочили в разные стороны и при помощи длинных тросов сдернули экранирование.



– Если хотите, останьтесь и посмотрите этот спектакль, Конни. Привет, Фрибой. Я вижу, ты все еще с нами.

– Верен как пес, – сухо процедила Констанция.

Из двигателя вырвался почти невидимый сноп раскаленной плазмы, и неуклюжая конструкция двинулась в путь.

«Три дня, – думала Ребел. – За два дня катер достигнет Марса, силы Народной обороны перехватят его, поставят двигатели, остановят и разгрузят. Еще день на то, чтобы комбины построили транспортное кольцо, которое доведет относительную скорость геодезика до нуля, после чего она окажется на орбите вокруг Марса. Небольшая ошибка, и они пропустят кольцо, все это железо, а заодно – и люди врежутся в планету».

– Комбины беззащитны, как колба с зародышами, – сказала Констанция. – Не могу представить, как они доверились вам. Я бы ни за что…

– Комбины не люди. – Уайет повернулся к ней зеркальным визором. – Они не помнят зла.

Констанция отвела глаза и стала смотреть на удаляющийся катер, потом снова устремила взгляд на Уайета и с внезапной горячностью сказала:

– Какое счастье, что на Марсе мы расстанемся!

Она нагнулась, взялась руками за опорные кольца и осторожно поползла к шлюзу. Фрибой последовал за ней.

Когда Констанция скрылась из виду, Уайет мягко проговорил:

– Мне будет не хватать этой женщины.

 

 

* * *

На следующий день Ребел обнаружила, что деревня обезлюдела. Пауки оплели все шалаши белым саваном. Посреди двора кружилась оторвавшаяся от каркаса и подхваченная вихрем плетеная стена.

– Эй, есть тут кто? – крикнула Ребел.

Тишина, только жужжание мух.

Все шалаши были пусты, но пожитки лежали нетронутые. Около двери Фу-я плавала банка с загустевшими чернилами и застрявшей в них кисточкой. С помощью двоих самураев Ребел изучила все извилистые тропинки, ведущие от деревни к частным огородам, другим полянам и куда-то еще. Они прошли по тропе, помеченной красными флажками, затем синими, но не нашли ничего, кроме пустых шалашей.

Ребел прерывисто вздохнула. Она чувствовала, как из глубины орхидеи к ней незримо и беззвучно подкрадывается страх.

– Трис, что здесь произошло?

Второй самурай подал Трису окровавленный лоскут, к которому его привели мухи. Трис развернул тряпку и осмотрел сломанную плату психосхем.

– Вербовка силой, – заключил он. – Очень ловко сработано, кто бы это ни был. Сняли часового, окружили деревню, не упустили ни одного человека. Подвергли принудительному программированию и увели.

– Увели? – спросила Ребел. – Куда увели? Зачем?

Трис сгибал и разгибал плату заскорузлыми пальцами. Наконец он пожал плечами:

– Ладно. Пошли расскажем обо всем шефу.

– Мне это не нравится, – сказал Уайет. – Никому из нас это не нравится, и есть только один выход. – Он встряхивал в руке игральные кости и назойливо ими стучал. Потом бросил их и сгреб снова. – Мы не знаем наверняка, что это Уизмон. Но не надо себя обманывать: ко мне уже два дня не поступают сведения из резервуаров. Только Уизмон мог выловить моих шпионов и заставить их замолчать.

Они стояли в пустом холле шератона. Уайет отпустил всех самураев и потушил свет, чтобы ничто не мешало думать. В помещение проникал лишь свет орхидеи.

– О чем ты споришь сам с собой? – в отчаянии спросила Ребел.

– Я намечаю линию поведения. – Уайет снова встряхнул игральные кости. – Мне нельзя бороться с Уизмоном в образе воина. Он сможет предсказать каждый мой шаг. Я справлюсь с ним только в образе жреца. Правильно? – Уайет подождал, ни один из его голосов не возражал. – Хорошо. По крайней мере об этом мы договорились.

Кости застучали снова.

– Бога ради, что ты привязался к этим костям?

– Это генератор случайных чисел. Подчинив ему мои действия, я не дам Уизмону их вычислить. Кости уже решили, что мы будем сражаться на его территории. Теперь они решат, сколько я возьму с собой самураев.

Он опять бросил кости и замолчал.

В темноте и тишине мысли Ребел постоянно возвращались к Чарли. Его личность еще слаба. Любая грубая попытка перепрограммирования погубит его, не только уничтожит индивидуальность, но и парализует большинство функций, регулируемых вегетативной нервной системой. В лучшем случае он впадет в ступор. А в худшем – умрет.

– Они не станут перепрограммировать детей, правда?

– Как сказать! – рассеянно ответил Уайет. – Работорговцы не стали бы, захватив родителей. А Уизмон… Кто его знает? Неизвестно даже, зачем он это сделал. Мне доложили, что он напал только на эту деревню. Это не простое совпадение. – Уайет глубоко вздохнул. – Так. Пора с ним встретиться.

Поддавшись секундному порыву, Ребел спросила:

– Можно мне пойти с тобой? Уайет бросил кости и посмотрел на результат.

– Да.

Когда лифт медленно поднимался к центральному стыковочному узлу, Ребел спросила, сколько самураев Уайет возьмет с собой.

– Ни одного, – мрачно ответил он. И веселым голосом добавил:

– Тогда уж мы точно застанем Уизмона врасплох. Мне не терпится посмотреть, как все это будет.

 

 

* * *

Они облетели орхидею. По мере приближения резервуаров стали видны покрывающие металлические стены светящиеся линии: эмблемы банд, границы территорий, угрозы и предупреждения – маленькая пропагандистская война надписей. И – никакого движения. Жители или сбежали, или попали в банды.

– Я боюсь, – призналась Ребел.

– Я тоже, – ухмыльнулся Уайет.

Чем ближе Ребел подплывала к резервуару, тем меньше понимала, зачем ей это понадобилось. Ей хотелось помочь вызволить Чарли, но сейчас в решительную минуту это желание показалось ей глупым донкихотством. Она не испытывала к этому ребенку особой любви. Да и он к ней, пожалуй, тоже. Почему же она это делает?

Может, потому что этого не сделала бы Эвкрейша?

Они спустились на четырнадцатый резервуар. Внешние двери шлюза были сорваны во время какой-то недавней стычки, ржавчина сохранила следы, оставшиеся после взрыва. Но судя по тому, как лениво и беззаботно плавали внутри смутно различимые фигуры часовых, война между бандами закончилась.

Когда Ребел и Уайет влетели в шлюз, из тени вынырнули две шустрые бабы, приняли у них метлы и обыскали на предмет оружия. Не только лица, но и тела женщин были покрыты тигровыми полосами светящейся краски. Плавали они абсолютно голыми.

– Мы пришли к Уизмону, – сказал Уайет, когда одна из женщин взялась за программер. – Скажите ему, что с ним хочет поговорить его наставник.

Женщины быстро переглянулись, будто не понимая, что им говорят. Одна улыбнулась и облизнула губы. Потом снова потянулась к нему с программером, и Уайет нетерпеливо оттолкнул прибор:

– Послушайте, ваш хозяин не станет… Зарычав, женщина схватила голову Уайета обеими руками и оттянула ее назад. Он застонал от боли и стал вырываться. Женщина кошачьим движением обвила ноги вокруг бедер Уайета, а руками подперла ему подбородок. Она так налегла на Уайета, что тот бессильно повис в воздухе. Все это случилось в одно мгновение.

– Эй! – крикнула Ребел и через секунду тоже повисла в воздухе, зажатая, будто в тисках, так, что едва была способна дышать (говорить она не могла, это точно).

Ребел попыталась ударить женщину по спине, но не смогла дотянуться, и вместо сильных ударов получалось легонькое похлопывание.

Ребел в ужасе увидела, как первая «дикая кошка» приладила ко лбу Уайета программер и включила его. Уайет замер. Прибор тихо загудел. «Я не позволю сделать это со мной, – поклялась про себя Ребел. – Лучше умру!» И вновь попыталась вырваться из железных объятий.

Часовые, не принимавшие участия в схватке, с интересом наблюдали за происходящим. При этом они продолжали рыскать по шлюзу и ни разу не проронили ни слова. Это было молчание нелюдей. Двое из часовых чуть не столкнулись, но, даже не взглянув друг на друга, беспечно хлопнули в ладоши и разъехались в разные стороны. Наконец в программере зажегся красный сигнал, и Уайета отпустили. Теперь он плавал совершенно безучастный, с пустым взглядом.

Женщины повернулись к Ребел.

– Выше нос, солнышко!

Внезапным ударом ноги Уайет выбил из рук женщины маленький, дешевый программер, и он отлетел в лицо той, что держала Ребел. На миг Ребел освободилась. Она развернулась и что есть силы залепила своей обидчице в нос. Из-под кулака брызнула кровь. К этому времени на Ребел и Уайета бросилось сразу с десяток часовых, и их снова схватили.

Одна из «диких кошек» подобрала программер, открыла его и что-то поменяла внутри. Потом пробежала пальцем по лбу Уайета, лицом прикоснулась к его лицу и понюхала его губы. Вид у нее стал озадаченный. Между тем остальные связали Уайета и Ребел по рукам и ногам.

– Уайет! С тобой все в порядке? – спросила Ребел.

– Ага, – сказал Уайет.

Двое часовых зацепили руки пленных веревкой и двинулись вперед. Другие подталкивали Ребел и Уайета сзади.

– Это мой коронный номер. При разработке тетрона мы заложили возможность доступа к метапрограммированию. Все время, пока они программировали одну личность, другая возвращала ее к исходному состоянию.

– А-а…

Их тащили по безлюдным коридорам резервуарного поселка. Из-за отсутствия движения, естественным образом очищавшего коридоры, все они заросли грязью. Свет от цветов едва пробивался сквозь мглу, и тишину пронизывал странный гул, словно издалека доносились отголоски какого-то грохота. В воздухе пахло гнилью и разложением.

Пленников привели к Уизмону.

– А, наставник! Ты явился, как всегда, неожиданно. Какая радость! – Толстяка прикрывала цепочка охранников – крутых парней весьма угрюмого вида. Безумные глаза Уизмона потемнели от скрытой ярости. В углу рта показалась тонкая струйка слюны, она медленно стекала все время, пока толстяк говорил:

– Как тебе нравятся мои ангелицы? Прелесть, а?

– Да, девочки у тебя будь здоров, – ответил Уайет. – Что ты с ними сделал?

«Девочки будь здоров» развязали сначала его, затем Ребел. На лодыжках Уизмона блестело две пары колец. Женщины опустились перед ним на колени и припали к его ногам. Толстяк неуклюже протянул руку и погладил одну из них по голове: она выгнула спину от удовольствия.

– Я повысил их интеллект! Теперь они такие же умные, как я. Да не бледней ты так, ничего страшного. Заодно я лишил их языка. И вообще всех символических структур. Они не могут намечать планы, строить сложные логические рассуждения, не могут лгать. Они лишь подчиняются указаниям, которые я заложил в их программу. Правда, замечательно? Девицы совершенно невинны. Повинуются только инстинкту.

– Они чудовищны, – сказала Ребел.

– Это прекрасные животные, – укоризненно возразил Уизмон. – В них заложен инстинкт приносить мне все необычное. Все, что заслуживает внимания. Ты еще заслуживаешь внимания, наставник?

– Мне всегда было интересно, какое общество ты создашь, – сказал Уайет.

– О, это ерунда. Я просто развлекаюсь. У меня осталось три дня до того, как мы прибудем на Марс, так? А потом придется убрать игрушки обратно в ящик и вернуться к праведной жизни, полной спокойного созерцания. Досадно, что столько времени ушло на борьбу с мелкими уголовниками, я бы с большей пользой потратил его на изыскания.

– Ты собираешься освободить всех этих людей от принудительных программ? – В голосе Уайета слышалось сомнение.

– О да. Всех, кроме моих крутых мальчиков. Они у меня с самого начала. А еще, пожалуй, оставлю у себя этих чудесных девочек. Как я могу их бросить? И еще несколько особей, которые могут пригодиться в будущем, но хватит об этом! Я говорил о своих исследованиях? Смею думать, что здесь мне удалось добиться некоторых успехов. Я создал сад, нет, зверинец новых умов. Может, желаешь осмотреть наиболее любопытные экземпляры?

– Нет.

– Жаль. Я помню время, когда ты не брезговал научными поисками.

– Я был молод.

– Подождите, – вмешалась неожиданно для себя самой Ребел. – Я хочу посмотреть, что вы сделали.

Уайет в изумлении повернулся к ней:

– Так! Оригинальная мысль, вы неотразимы, мисс Мадларк! Не смею вам отказать.

Уизмон вытянул вперед руки. «Дикие кошки» присели, так что толстяк опирался теперь на их головы, и стали поддерживать его спину.

– Где смотритель зоопарка? Позовите его.

Угрюмый юнец нырнул в арку. Через минуту он вернулся, за ним следовал молодой человек в раскраске исследователя психосхем.

– Максвелл! – воскликнула Ребел.

– Я знал, что среди моих подчиненных есть шпион, – с оттенком грусти проговорил Уайет. – Ты подкупил его или перепрограммировал?

– О, уверяю тебя, он действовал не по причине каких-то низменных побуждений, а из чистой любви. Ты ведь любишь меня, Макси?

Максвелл энергично кивнул и посмотрел на Уизмона с обожанием. Глаза его пылали. Это выражение показалось Ребел таким знакомым, что она отвела взгляд.

– Отведи нас к своим подопечным, – сказал Уизмон. – А то что-то скучно.

 

 

* * *

Вся компания выплыла из двора. Впереди Максвелл, за ним Уизмон со своими кисами. Женщины помогали Уизмону двигаться, слегка подталкивая его и хватаясь за стены и тросы. Ребел и Уайет в сопровождении крутых ребят составляли арьергард. Процессия добралась до перекрестка и остановилась.

– Что бы вам такое показать? Я разместил свои создания по видам. Хотите спуститься в тоннель Страха? Или пройти по прямой и узкой улице Дисциплины? Или, может, наша влюбленная парочка насладится прогулкой по тропинке Любовников? – Уайет и Ребел не ответили, и Уизмон похлопал пухлой розовой ручкой по стене одного из коридоров. – Итак, мы пройдем дорогой Заблуждений. Там есть экземпляры, которых я просто жажду показать моему дорогому наставнику.

Они отправились вверх по красному тросу до какого-то двора. По приказу Уизмона Максвелл ввел всех внутрь. Здесь царил покой. На пороге одной из хибар, устремив глаза в землю, будто в глубоком раздумье, сидел мужчина. Он был подключен к небольшому автоматическому преобразователю.

– Братец! – крикнул Уизмон. – Сэм Пепис! Мужчина вскочил на ноги и встал в дверях.

– Милорд! – начал он. – Своим посещением Сизинг-Лейн вы оказываете мне честь. – Он взмахнул рукой над воображаемым столом. – Я как раз работал над вашими счетными книгами.

Толстяк обратился к Уайету:

– Сэмюэл Пепис[5] жил на Земле в семнадцатом веке, чиновник британского Адмиралтейства. Смешной человечек, но не без способностей. Мемуарист. Система автоматического преобразования подпитывает его представления о той эпохе. Связь с реальным миром осуществляется лишь через меня. Он принимает меня за своего родственника, Эдуарда Монтегю, графа Сэндвичского. Правильно я говорю, Сэмюэл?

Человек с важным видом улыбнулся и поклонился, он явно был рад.

– Ваша светлость, чем я заслужил такое почтительное отношение? Вы останетесь к обеду? Мистер Спонг прислал бочонок маринованных устриц. Служанка сейчас принесет их. Джейн! Где эта ленивая баба?

С недовольным выражением лица он посмотрел через плечо, встряхнув идущими от головы проводами.

– Это довольно простой способ создания заблуждений, – сказала Ребел. – Богатые люди платят иногда большие деньги за две недели такого развлечения. Я сама несколько раз устраивала им такие каникулы.

«Это было, когда Эвкрейша проходила практику, – вспомнила Ребел. – Примитивное программирование, скучная работа, но зато прибыльная, потому что полуподпольная».

– Да, но обязательно при полном отсутствии раздражителей, правда? Иначе заблуждение вступает в некоторое противоречие с реальным миром.

Одна из «диких кошек» обследовала двор. Она с любопытством обнюхала промежность Пеписа. Он не обратил на это внимания.

– Как раз в разгаре битвы при Фермопилах контейнерный город заслоняет Солнце. На девственном снегу Арктики сияет потусторонним светом одинокая папайя. Мало-помалу призрачный мир превращается в кошмар, и начинается психоз. Но красота этого способа в его гибкости. Он допускает любое несоответствие. Сэмюэл, на прошлой неделе я заметил на улицах Лондона множество бронтозавров.

Пепис нахмурился:

– Бронтозавры, милорд? Это… Вы имеете в виду больших древних ящериц?

– Да, Сэмюэл, я видел троих в Уайтчепеле и еще двоих около Биржи. Улицы вокруг собора Святого Павла затоптаны ими сплошь. Что ты об этом скажешь, братец?

– Ну, я думаю, зима будет очень холодная, – ответил Пепис. – Когда погода теплая и ясная, эти твари не рискуют выходить в город в таком количестве.

– Не понимаю смысла этого представления, – холодно проговорил Уайет.

– Терпение. Сэмюэл, пошевели, пожалуйста, дрова в камине!

Пепис с готовностью схватил воображаемую кочергу и стал шевелить поленья и золу в несуществующем камине. Пантомима производила такое естественное впечатление, что Ребел словно увидела эту душную маленькую комнату и почувствовала огромную, изматывающую силу тяжести.

Вдруг Уизмон закричал:

– Сэмюэл! Тебе на руку отскочил уголек. Он обжигает кожу!

С криком боли Пепис опрокинулся навзничь и замахал рукой. Медленно вертясь в воздухе, он сунул больное место в рот. Два крутых парня по жесту Уизмона поставили Пеписа на ноги.

– Успокойся, братец. Покажи мне свою руку.

Пепис протянул дрожащую от боли руку, на запястье краснело воспаленное, припухшее пятно. На месте ожога быстро вздувались белые волдыри. Уизмон засмеялся:

– Вера! Только сила веры обожгла эту руку. Задумайтесь над этим. Ведь это великолепно согласуется с древними представлениями о том, что весь наш опыт лишь плод воображения. – Уизмон нежно погладил руку Пеписа, раздавив волдыри. – Но Сэмюэл не воспринимает наши фантазии, он повинуется химерам, заложенным в нем самом. Между ним и реальностью стоит тоненькая плата электронного Лондона. Давайте посмотрим, что будет, если убрать эту последнюю завесу.

Максвелл поднял преобразователь, Уизмон изящно зажал между большим и указательным пальцами кольцо платы.

– Сэмюэл!

– Да, милорд!

– Скажи мне, что ты видишь.

Уизмон выдернул пластинку. Пепис оцепенел, глаза его широко раскрылись. И, не мигая, уставились в пространство.

– Стены! Стены исчезают как дым! Сквозь потолок, другие комнаты и крышу я вижу облака… Нет, небо тоже стало прозрачным, и на нем сверкают яркие холодные звезды… Но сейчас они тоже тают в воздухе. Я вижу…

– Что ты видишь, Сэмми?

Пепис долго молчал. Потом ответил:

– Музыку. Я вижу музыку прозрачных небесных сфер.

Он тихо заплакал. Уизмон хихикнул:

– Полное помешательство. Я мог бы так же легко отправить его на тот свет. Пошли. Это только пролог к тому, что я действительно хочу тебе показать, дражайший наставник.

Они вышли, оставив Пеписа плакать посреди двора.

 

 

* * *

Максвелл останавливался у каждой двери, но Уизмон жестом подгонял его вперед. Так они шли довольно долго. Потом Уизмон кивнул, Максвелл отодвинул лист жести, и все вошли во двор. Здесь тоже был всего один обитатель. Мужчина с добрым лицом и огромным крючковатым носом. Он сидел на тросе и напоминал неопрятную птицу. Когда все вошли, он поднял голову и улыбнулся.

– Привет, – произнес он. – Сколько же тут вас.

– Да, я привел друзей, чтобы осмотрели тебя, – сказал Уизмон. – Ты не возражаешь?

– Конечно, нет.

– Задавайте ему вопросы, – скомандовал Уизмон.

– Хорошо, – немного помолчав, согласилась Ребел. – Вы знаете, где вы находитесь?

– Здесь был постоялый двор королевы Лурлины. Теперь она отсюда ушла. Я остался один. Король Уизмон держит меня тут для проведения опыта по исследованию рекурсивной личности.

Глаза мужчины искрились весельем.

– Вы знаете, кто вы такой?

– Король Уизмон зовет меня Хобот. По вполне понятной причине.

Он почесал свой мясистый нос и усмехнулся. Ребел посмотрела на Уайета и пожала плечами. В беспричинном, непонятном веселии мужчины было что-то странное, но ни она, ни Эвкрейша не могли объяснить что.

У Уайета был задумчивый вид.

– Давай посмотрим. При помощи того последнего парня, Пеписа, ты показал, насколько совершенна твоя система создания иллюзий. Значит, это должен быть еще более утонченный вариант. Что находится за пределами иллюзии? – Он щелкнул пальцами и взглянул на Ребел. – Реальность!

Ребел уловила его намек: Уайет перефразировал слова Эвкрейши, сказанные, когда они только-только составили его программу и та хотела ее уничтожить и начать все сначала. Эвкрейша сказала тогда: трудно иметь дело с иллюзией, но легкомысленное обращение с действительностью еще хуже.

– Вы думаете, что все происходящее – игра вашего воображения?

Хобот радостно качнул ногой. Ему пришлось схватиться за трос, чтобы не улететь.

– Это так забавно. Правда!

– Хобот – прототип идеального гражданина, – сказал Уизмон. – Его внутренняя сущность полностью скрыта от внешнего мира. Внешняя сторона личности – плод последовательной игры этого потаенного истинного "я". Он думает, что видит сон. Все его прошлое для него – призрачное умственное построение, которое возникло только сейчас. Таким образом, Хобот отрицает непрерывность, но может действовать в ее рамках. Он примирится с чем угодно, вынесет что угодно, потому что все сон. Это дает мне возможность управлять его видениями. Что бы ни случилось, он подчинится любому приказу. Я прав, Хобот?

Хобот весело кивнул.

– Ясно, – мрачно проговорил Уайет. – Сейчас я задам вопрос, которого ты от меня ждешь. Зачем ты показываешь мне это создание?

– О, это моя лучшая шутка. Хобот, почему ты не говоришь, кто ты такой, когда не спишь?

– Сказать? – Хобот рассмеялся. – Разве это так важно? Меня зовут Уайет. Несколько лет назад я был наставником Уизмона, а теперь я его враг. Поэтому он мне снится. Он отбился от рук, и надо поскорей его приструнить. Может быть, даже уничтожить. Возможно, мне приснится, как я должен действовать.

– Это был голос жреца, – сказал Уизмон. – Хочешь послушать другие голоса? Я могу вызвать их из глубины по твоему желанию.

– Нет, – ответил Уайет. – Нет, я... нет. – Он был бледен как полотно. – Так вот какой сюрприз ты для меня приготовил!

– О чем вы говорите? – спросила Ребел.

И хотя Уизмон с издевкой произносил ее слова вместе с ней, она договорила до конца.

– Пожалуйста, постарайтесь быть не столь предсказуемой, мисс Мадларк. Мой наставник увидел, что я сделал с его двойником, и до него дошло, что я могу сделать то же самое с ним, пусть у него даже есть доступ к собственному метапрограммированию. Я могу превратить его во что мне угодно. Но самое смешное, что, быть может, этот человек вовсе не мой наставник, а просто жалкий дурак, который благодаря моему программированию вообразил себя моим наставником. Возможно, настоящий Уайет – это Хобот. А может, ни тот ни другой.

– Уайет – это Уайет, – сдержанно сказала Ребел. – Если он в этом сомневается, то может поверить мне.

– Да, но откуда он знает, что вы существуете? Я управляю его видениями.

Хобот засмеялся от счастья.

– Не понимаю, как тебе удалось так быстро все это сделать, – удивился Уайет. – Ты прекрасный организатор, но для разработки моделей личностей тебе не хватает навыков программирования. Где ты достал программистов? Чтобы создать хотя бы этих двух типов, нужны месяцы кропотливой работы.

– Итак, мы вернулись к началу, – проговорил Уизмон. Он шевельнул пальцем, и Максвелл исчез. – Ты еще не сказал, зачем вторгся в мои владения, но объяснений не требуется. Ты хочешь вернуть придурочного ребенка, которого украл у комбинов.

– Да, мы пришли за Чарли.

– Ты никогда не проверял его способности. Недопустимая небрежность. Я сразу распознал его дарования. Ты знаешь жаргонное словечко «пси-харь»? Оно обозначает человека с природными способностями к разработке психосхем. У этого ребенка чутье развито вдвойне или даже втройне. Он сверхъестественно талантлив, суперпсихарь, если можно так выразиться. Мне достаточно только сказать, чего я хочу, и он составит программу.

Максвелл вернулся, ведя за руку Чарли Ренегата. За ним следом шли Фу-я и Гретцин, и по встревоженным лицам обоих Ребел поняла, что их психику не трогали – чтобы они заботились о Чарли.

– Наставник, у меня давно зрела одна мысль, и сейчас она, кажется, дозрела, – сказал Уизмон. Максвелл протянул ребенку карманный компьютер. – Чарли! Набросай карту моей личности, которую мы составляли.

Чарли взглянул на Гретцин, она кивнула. Мальчик коснулся поверхности компьютера, и огромная психодиаграмма заполнила зеленым узором весь двор. Даже невооруженный глаз различал десятки тысяч отростков.

– Будь любезен, проверь еще раз, нет ли здесь предохранительного блока.

Пальцы Чарли плясали по компьютеру. Маленький красный курсор скользил по двору, пробегая по крупнейшим ветвям, затем переходя к второстепенным и третьестепенным сплетениям. Курсор двигался так быстро, что глаз не мог за ним уследить, и через минуту остановился. Ребенок с серьезным видом произнес:

– Предохранительного блока нет.

Уизмон улыбнулся.

– Ну, рано или поздно ты должен был прийти к выводу, что я блефую, – сказал Уайет. – Но дело в том, что я не блефую. Ты тешишь себя этой мыслью, потому что не желаешь признать, что я выше тебя. Но я могу уничтожить тебя на этом самом месте при помощи всего одного слова.

– Валяй, – ухмыльнулся Уизмон.

– Посреди этой выставки чудовищ? – В голосе Уайета появилась язвительность. – Перестань. Они оторвут мне голову.

Тяжелые веки прикрыли глаза Уизмона, как будто он вот-вот заснет. Мышцы расслабились. Затем, едва шевеля губами, толстяк произнес:

– Все здесь присутствующие обязаны беспрекословно повиноваться моему наставнику, что бы он ни повелел. Выше его распоряжений только мои прямые приказы. Понятно? Сейчас мы побеседуем вдвоем. Все остальные будут ждать снаружи.

Двое юнцов схватили Ребел под руки и вывели со двора.

– Теперь ты доволен? – спросил Уизмон.

Ребел была уже в коридоре и не слышала ответа Уайета.

Время шло.

В тишине коридора женщины-"дикие кошки" ползали вверх и вниз по тросу, зачарованные своим вечно новым миром. Их движения казались Ребел невероятно замедленными, словно «кошки» плыли в густом сиропе. Один из крутых юнцов вломился в хибарку и вышел оттуда с женским кружевным воротником на шее. Все покатывались со смеху, а он прихорашивался и принимал разные позы. Время от времени кто-нибудь бросал на Ребел злобный взгляд. Хобот тихо хихикал.

Наконец металлическая дверь задрожала, застонала и распахнулась. Из двора выплыл Уайет и помахал рукой Фу-я, Гретцин и Чарли.

– Проведите этих людей в шератон, – сказал он ошеломленным юнцам. – Кошечки могут подождать здесь.

Уайет взял Ребел за руку и двинулся вниз по коридору. Максвелл в недоумении уставился ему вслед, а после нырнул во двор.

– Так ты не блефовал? Ты действительно заложил в программу предохранительный блок? – удивилась Ребел.

Уайет покачал головой:

– Если знать слабости человека, чтобы его уничтожить, не нужно никакого предохранительного блока. Уизмона погубило самомнение. Он хотел доказать, что может меня обскакать на моем собственном коньке. И проглядел очевидное.

– Но что ты сделал?

– Я свернул ему шею, – ответил Уайет. – Пошли, я не хочу об этом говорить.

Позади Максвелл обнаружил тело и отчаянно завопил.

 

 

* * *

Целый день самураи вылавливали из резервуаров детищ Уизмона. По одному, по двое и целыми десятками их приводили в шератон для восстановления личности. Без Чарли Ренегата такая задача была бы невыполнимой. Сложные программы как по волшебству выплывали из-под его пальцев. После уговоров Фу-я и Гретцин Чарли два-три часа работал, но потом начинал капризничать. Тогда ему разрешали поиграть, и – снова за работу. Они провели две бессонные ночи.

Ребел настроила программер, вставила лечебную плату, поискала глазами следующие носилки и поняла, что все уже сделано. Она потянулась и окинула взглядом зал. На месте сада с подстриженными деревьями подчиненные Констанции восстановили дерн и устроили лужайки для крокета. Древнее розовое небо Марса однообразно мигало над головой. Ребел не спала сорок часов.

– Знаешь? Наверно, я никогда без отвращения не смогу вспоминать эту комнату.

– Понимаю, – кивнул Уайет.

Он вздохнул и медленно сел. Услужливый пьеро ловко подставил ему стул.

– У меня совсем пропало желание создавать новые умы. Насмотрелась на чудовищ Уизмона.

– Да, это было тяжкое испытание для нас обоих. Но я все же чувствую, что, если человечество хочет принять вызов Земли, ему понадобятся новые умы. Мы не сможем шагнуть в будущее с психосхемами эпохи неолита и ожидать… – Он запнулся и опять тяжело опустился на стул. – О черт, я так устал, что не могу ни о чем говорить.

Подошла Гретцин, она играла с Чарли у ручья с золотыми рыбками. Сейчас мальчик уткнулся подбородком ей в плечо, свернулся калачиком и спал у нее на руках. Увидев Ребел и Уайета, Гретцин сказала:

– Чарли вам больше не нужен?

– Ну да, конечно, – вяло пробормотал Уайет. – Положите его куда-нибудь и найдите казначея, вам выдадут деньги. Я скажу, чтобы вам заплатили вдвойне. Вы это больше чем заслужили.

– Хорошо, – ответила Гретцин. – Знаете что, я сначала отвезу Чарли в деревню и захвачу его пожитки. Фу-я сейчас там. Собирает картинки и разную чепуху. Это займет не больше часа. Я успею получить деньги потом.

– Прекрасно.

Уайет помахал ей рукой, и Гретцин ушла.

– Сейчас вернусь, – сказала Ребел и пошла вслед за ней.

Она догнала женщину в вестибюле. Спящий на плече Гретцин Чарли походил на обритого ангела.

– Послушайте! Вы можете взять мою метлу, она не хуже любой другой, – предложила Ребел. – Я привязала ее к ступице колеса.

На суровом лице Гретцин появилось какое-то подобие улыбки, она подалась вперед и сухими, как старые листья, губами коснулась щеки Ребел.

– До свидания, – сказала она и вошла в лифт.

Несколько минут спустя в зале заседаний Уайет вдруг резко выпрямился:

– Эй! Зачем ей надо брать Чарли с собой, чтобы привезти его вещи? Она могла на это время оставить его здесь. – Он настроил тембр на внутреннюю связь. – Здесь проходила женщина из деревни?

– Да, сэр, – ответил охранник. – Минут пять назад она взяла метлу и полетела к орхидее.

– Вот же, мать твою! – Уайет вскочил на ноги.

– Уайет, оставь их, – сказала Ребел.

– О чем ты говоришь? Мальчика ждет блестящее будущее. Упустить такой талант было бы преступлением. Мы не можем допустить, чтобы он вырос в трущобах и не получил никакого образования.

Когда Уайет и Ребел добрались до орхидеи, они нашли оставленную у края метлу. Флажки с тропы исчезли. Уайет и Ребел появились как раз вовремя, чтобы увидеть, как далекая, едва различимая фигура сорвала последний флажок и пропала во тьме.

Деревня затерялась навсегда.

 

 

Глава 9. ДЕЙМОС

 

Геодезик несся к Марсу. За последний час путешествия красная планета, казавшаяся сначала величиной с кулак, увеличилась до размера тарелки. Деймос скромно подполз к середине планеты и вдруг вспыхнул, затмевая Марс. Людям, следящим в холле за экраном внутренней связи, почудилось, что сейчас они врежутся в эту жутковатую луну. Затем геодезик пересек магнитные линии сторожевого устройства и влетел в поджидавшее его транспортное кольцо. Кольцо ускорило пространство, в котором оно двигалось, до скорости равной, но противоположно направленной скорости геодезика.

И геодезик замер.

Комбины начали разбирать кольцо. Собравшиеся в шератоне сотрудники, от Констанции Фрог Мурфилдз до последнего пьеро, закричали: «Ура!» Заиграли ударные, и кассиры открыли счетные машины. Вино потекло рекой.

– Ну что ж, – грустно сказал Уайет, – приехали.

Ребел порывисто его обняла.

Несколько минут спустя группа из пяти граждан Марса вошла в геодезик, чтобы, вступить во владение имуществом. Они носили плавки цвета плесени, в тон им рабочие накидки, украшенные завязками, петлями и поясами, и сапоги до колен, в которых ходят при нормальной силе тяжести.

После изящных значков на лицах жителей Кластера Эроса раскраска обитателей Народного Марса выглядела топорно и грубо: простые зеленые треугольники, внутри которых глаза и нос. Под треугольником неулыбающийся рот. Группа граждан в угрюмом молчании обошла шератон. Наконец их главный по имени Стилихон[6] сказал:

– Видимо, это то, что мы заказывали.

– Хорошо. Вы вызовете кого-нибудь из Ставки, чтобы я мог передать полномочия? – спросил Уайет.

Строгая молодая женщина презрительно скривила губы:

– Вы, с вашим культом вождей! Ставка – просто распорядительный орган, куда выбирают по жребию. Народ выполнит правовые обязательства, принятые любым из граждан.

У нее был длинный подбородок, постриженные «ежиком» волосы мышиного цвета и мускулистое тело с вызывающе торчащими вперед яркими сосками, похожими на два розовых бутона.

– Возможно, – сказал Уайет. – Однако моему начальству нужен член Ставки. Так что, к сожалению, вашего слова будет недостаточно.

– Хватит, – нетерпеливо прервал его Стилихон. – Я член Ставки. И беру на себя всю ответственность.

– Можно посмотреть ваше удостоверение личности?

– Her.

Стилихон и Уайет свирепо уставились друг на друга. У Уайета было лицо воина. Челюсти плотно сжаты, глаза горят. Сейчас эти двое мужчин сильно смахивали на тропических обезьян, спорящих из-за территории.

Наконец Уайет склонил голову набок и в улыбке обнажил зубы.

– На кой, собственно, хрен. Стил, твоего слова для меня достаточно, – сказал он. – Мы не гордые.

Прежде чем Стилихон успел ответить, Розовый Бутон сказала:

– Я приму у вас дела. – Она взяла Уайета под руку и отвела его подальше от Стилихона. – Для завершения работ потребуется несколько дней. На это время Народ предоставит вам жилье на Деймосе. – Она посмотрела на Ребел и прибавила:

– И вашим сотрудникам тоже.

– Почему нам нельзя остаться в шератоне? – спросила Ребел.

– Вы получите такие же квартиры, как у граждан Марса, – ледяным тоном ответила Розовый Бутон.

– Разумно.

Уайет стал снова другим. Он склонился над приборами и принялся просматривать графики и порядок проведения работ.

– Ребел, ты не разберешься тут с нашим хламом? Я подойду, как только освобожусь.

Ребел молча кивнула, но на минуту задержалась, изучая Розовый Бутон. Женщина отпустила руку Уайета и стала оглядывать холл. По лицу этой сдержанной, благодаря психосхеме, гражданки нелегко было понять, что она думает.

– Во-первых, насчет вашего празднества, – начала Розовый Бутон. – Прогоните весь этот незапрограммированный сброд.

 

 

* * *

Геодезик поставили на задворках огромных орбитальных трущоб, раскинувшихся рядом с Деймосом. Вокруг этой кособокой скалы – не спутника даже, а астероида, подхваченного когда-то Марсом, – кишели фермы, фабрики, резервуарные поселки и колесообразные деревушки. Все это годилось разве что на металлолом, тут не было ни контейнерных городов, ни других крупных сооружений. Ребел вместе со Стилихоном и еще одной, непосредственно не занятой в завершении проекта гражданкой по имени Вергилия наняла катер. Стилихон оказался неумелым пилотом, и полет оказался долгим и утомительным. Стилихону то и дело приходилось резко сворачивать, чтобы не столкнуться с каким-нибудь внезапно возникшим искусственным объектом. Похоже, Народная милиция редко когда управляла транспортом.

Пока катер летел к Деймосу, на поверхности луны выросли тонкие, словно иглы, и сверкающие, как зеркала, столбы. Они поднялись на сотни километров ввысь, потом изогнули свои длинные стебельки (их очертания стали напоминать смерч) и слегка расширились под воздействием притяжения Марса.

– А это еще что за херня? – спросила Ребел, и тут Стилихон так рванул в сторону от надвигающегося столба, что ей пришлось ухватиться за подлокотник.

– Пыль, – пробурчал Стилихон.

Он бросил рычаги управления до упора вправо, а затем быстро отвел их обратно.

– Измельченная скала, – пояснила Верги-лия. – Отходы от разработки полезных ископаемых и прокладки тоннелей, направляемые вверх двигателями массы. Пыли придается электростатический заряд, она поляризуется и затем выбрасывается наружу фазированными импульсами с частотой семьсот двадцать импульсов в секунду. При такой частоте поток кажется непрерывным.

Женщина говорила с воодушевлением. В надежде, что она наконец замолчит, Ребел отвернулась. От монотонного голоса этой фанатички у нее начался зуд.

– Когда вас запрограммируют как гражданку? – спросил Стилихон.

– Вы уже трижды меня об этом спрашивали. Сделайте для разнообразия передышку.

– Я не получил удовлетворительного ответа. – Стилихон с раздражением помахал рукой. – Увертки, отговорки, ничего не значащие слова! Если вы примете программу, как только мы достигнем Деймоса, вы сможете завтра же приступить к работе. Приближается поток ледяных астероидов, и бригадам сеятелей всегда нужны руки.

Посреди катера появилось голографическое изображение ледяного астероида: грязный шарик, в котором больше угля, чем воды. Снаружи прицепился лагерь горняков, а внутри сияли шахты, штреки и штольни.

– Маленькие треугольники обозначают скопления спор. Каждое не больше пальца, но сотни их пронизывают лед. Звездочками показаны бактериальные заряды, сложенные в дробильные камеры.

Ребел глядела сквозь лобовое стекло на изгибающиеся столбы пыли. Методы добычи полезных ископаемых на Народном Марсе были слишком сложны для ее понимания, а биотехнологии, наоборот, устарели, оставаясь на уровне начала века, когда засеивались первые кометы. В этой лекции не было для нее ничего интересного.

Увидев, что Ребел смотрит на столбы пыли, Вергилия приняла безразличие за интерес.

– Вы наблюдаете очень утонченный способ использования ресурсов, – сказала она. – Отработанная пыль забрасывается на одну из двух ареосинхронных орбит, где она образует зеркальные облака, отражающие дополнительный солнечный свет на поверхность. Таким образом, освещенность увеличивается почти на десять процентов.

Между тем Стилихон тоже не умолкал:

– Ледяные астероиды, движущиеся от переднего края Марса, ударяются о поверхность с силой термоядерных бомб…

– Поскольку орбита не постоянна, пыль медленно, но неизбежно теряется, а затем потери необходимо восполнить…

– От удара разламывается верхний реголит, и скрытые под ним бактерии и споры разносятся по вечной мерзлоте взрывной…

Стилихон и Вергилия походили на две машины, которые невозможно остановить. Они заглушали друг друга, их голоса то затихали, то снова крепли, сливаясь в невыносимый, раздражающий шум. Кроме того, противный голос Вергилии резал слух, словно скрежет железа по стеклу.

– Заткнитесь! – крикнула Ребел. – Идите вы на хрен, не нужно мне вашего программирования! Не собираюсь я становиться гражданкой! Я вас всех презираю! Теперь вам ясно или требуется уточнить?

Наступило неловкое молчание.

– Ну… Может, вам стоит еще подумать? – наконец проговорила Вергилия.

И тут что-то внезапно выплыло из памяти Ребел, и ее осенило. Она поняла, почему ей так действует на нервы спокойный, уверенный тон Вергилии, ее произношение, ее ровные интонации.

Эта женщина напоминала мать Эвкрейши.

 

 

* * *

В глубь безжизненных скал Деймоса уходили длинные, прямые и круглые, как трубы, тоннели. Они были прорублены напрямик, без особых раздумий. Почти полное отсутствие силы тяжести осложняло передвижение. Ребел, даже нагруженная пожитками (дюжина коробок Уайета и две ее), с трудом удерживалась на ногах. Они зашли далеко, миновали осветительные вышки, расположенные так редко, что полосы резкого света сменялись темными пятнами. Ребел словно забрела в далекое детство своей – не своей, конечно, но какая разница – матери, в детство, которое та с такой гордостью ненавидела. Те самые серо-черные скалистые пейзажи, о которых она столько слышала. Те самые вечно куда-то спешащие граждане в сером, которых мать виновато презирала.

– Заметьте, какие круглые стены у наших тоннелей, – сказал Стилихон. – Все помещения у нас многоцелевые. Сегодня общая спальня, а завтра зернохранилище. Коридор в случае надобности может стать водопроводной трубой или стоком для промышленных химикалиев, или даже складом бактериальных зерен. Ничто не предназначено исключительно для удобства человека.

Мать Эвкрейши рассказывала, что были случаи, когда сидящий у затвора оператор нажимал не на ту кнопку и люди тонули во вдруг хлынувшем потоке креозота или патоки. Ребел посмотрела через плечо. До ближайшего выхода далеко.

– Не очень привлекательный образ жизни.

– Вы должны понять, что когда мы преобразуем Марс по подобию Земли, то перейдем на его поверхность и бросим Деймос. Нет смысла тратить усилия на создание временных стоянок.

Впереди группа неграждан с лицами, почти сплошь покрытыми психораскраской, устанавливали предохранительный затвор. Когда Вергилия, и Стилихон поравнялись с ними, рабочие разбежались, уступая им дорогу. Мать Эвкрейши рассказывала, что бывает с теми, кто мешает пройти программированным гражданам.

– И когда Марс будет готов?

– Через двести восемьдесят лет.

Они подошли к железнодорожной станции. Если бы не ее проводники, Ребел никогда бы об этом не догадалась. Просто место пересечения двух тоннелей, около которого стоит унылая толпа граждан и несколько запрограммированных чужаков. Потом из поперечной трубы выплыл металлический червяк. Головной вагон без окон замедлил ход и остановился, двери со скрипом раскрылись. Вергилия и Стилихон помогли Ребел втащить груду ее коробок в багажное отделение и все вместе отправились в транзитный вагон. Ребел сунула руки и ноги в кольца; вагон заполнился до отказа.

Прозвенел колокольчик, и двери закрылись. Поезд сорвался с места и понесся на бешеной скорости. Лампы погасли. В кромешной тьме на Ребел со всех сторон напирали другие пассажиры, и она почувствовала, как в ней просыпается клаустрофобия Эвкрейши.

– В чем дело? – крикнула Ребел. – Что со светом?

– Здесь нет необходимости в свете, – ответил Стилихон. – Народ никогда не расходует ресурсы зря.

Поезд летел в глубь черной, без единого огонька, скалы.

 

 

* * *

Когда вся компания добралась до общежития, Ребел все еще ощущала слабость и беспомощность. Примерно четверть спальных ниш была занята. Люди все время входили и выходили.

– Ваша ниша – Синий ромб номер семнадцать, – сказал Стилихон. – Запомните.

– Ниша вашего начальника рядом. Синий ромб номер восемнадцать, – добавила Вергилия.

– Хорошо, – обессиленно пробурчала Ребел. Ниши были маленькие – просто спальные места, вырубленные в скале. К веселому изумлению Стилихона и Вергилии, багаж занял одну нишу почти целиком.

– Как закрыть дверь?

– Дверь? – переспросила Вергилия.

Стилихон сказал:

– Не беспокойтесь о своих вещах. За некоторыми исключениями вроде вас, все неграждане, которым разрешен въезд на Деймос, жестко запрограммированы. У нас не воруют.

– Я хочу закрыть дверь, чтобы побыть одной.

– Побыть одной?

Устало кивнув головой, Ребел попыталась объяснить:

– Послушайте, мне было с вами очень интересно. Спасибо за помощь. А теперь оставьте меня, пожалуйста, в покое.

Она села на лежанку. Скала слабо пахла смесью оливкового и машинного масел.

– Уходите!

– Вероятно, вы не понимаете, – увещевательным тоном начал Стилихон, – как нужны нам новые граждане для выполнения великой задачи…

– Моя мать была гражданкой, – зло перебила его Ребел. – Вам это известно?

Вергилия и Стилихон смотрели на нее в полном недоумении.

– Да, она родилась здесь, на Деймосе. Ее воспитывали в детском саду. В десять лет стала гражданкой. Делала все, что положено, перепрограммировалась раз в год. Знаете, она была очень похожа на вас.

– Я не…

Ребел продолжала говорить, не слушая ответа, она так переутомилась, что была на грани истерики.

– И вот что самое интересное. Она работала в бригаде сеятелей на ледяном астероиде! Кажется, именно туда вы уговариваете меня пойти? Это была бригада новичков, так что мать работала там с самого начала. Летала на орбиту Сатурна заключать сделку с ледорубами. – Граждане смотрели на Ребел с раскрытым ртом. – В общем, она была образцовой постоянной гражданкой. Только путешествие от Сатурна до Марса занимает года два, даже с ранним ускорением и солнечным парусом. И за это время может проявиться свое "я". Ставка бригады думала, что в полете нет возможности приобрести необходимый для формирования личности индивидуальный опыт. Они потеряли бдительность. Но когда астероид проходил через пояса, произошла непредвиденная авария. Половина бригады погибла. Требовалось заменить механизмы и сделать капитальный ремонт большого проходческого щита. В ближайшем промышленном Кластере группа заказчиков, среди них моя мать, подписали контракт и вернулись. Кластер прислал монтажников, один из них стал моим отцом. Отличный парень, очень хороший работник, уверенный в себе, спокойный. Замечательный парень. Такие всем нравятся. И мать в него влюбилась. Понимаете? Сначала она не знала, что с ней, ведь граждане не влюбляются, правда? Они не могут. Когда мать сообразила, что к чему, она уже так далеко зашла, что не хотела возвращаться. Отец улыбнулся ей, и она с ним сбежала. В Кластере она попросила экономического убежища, и бригаде пришлось уехать без нее. – У Ребел пересохло в горле. Она кашлянула, прикрыв рот кулаком. – Понимаете, что я говорю? Я знаю о вас все. Я наслышалась о ваших фокусах еще в детстве. Я знаю все ваши уловки, но меня вы не проведете. Ясно?

Стилихон с чопорным видом повернулся и пошел прочь. Вергилия задержалась, чтобы сказать:

– Мне жаль, что ваша мать совершила сексуальное преступление и лишила вас права гражданства по рождению. Но это не оправдывает вашу грубость.

И тоже ушла.

Камень холодил спину Ребел и подрагивал от далекого рокота землеройных машин. Ребел подташнивало, голова болела. Воспоминания Эвкрейши завладели ею полностью. В прошлом Эвкрейши были эпизоды, о которых она даже не задумывалась, но они остались в памяти и теперь воскресли.

Но вместе с жутким грузом воспоминаний Эвкрейши пришла неожиданная догадка. Она поняла, почему мать изводила ее неинтересными, нудными рассказами о коридорах Деймоса, о тихих страданиях, унылом однообразии и нескончаемом труде. Чем были вызваны внезапные, необъяснимые вспышки гнева, случайные запреты, необоснованные наказания. Мать робко, неумело пыталась привить Эвкрейше отвращение к Народному Марсу. Воспитать в ней свободолюбие, которое никогда не позволит ей вернуться на родную луну ее матери и подчиниться программе.

И вот она здесь, в тех самых старых тоннелях.

«Это не мое прошлое, – думала Ребел. – Это не моя вина».

И все же, когда она лежала вот так в лишенном дверей закутке и мимо сновали и время от времени поглядывали на нее с холодным любопытством граждане, а по каменным стенам прокатывалось эхо грохочущих вдалеке машин, ей очень хотелось плакать.

И скоро она заплакала.

 

 

* * *

Из общественной столовой доносился шум голосов. В высоком, громадном зале стояли сотни столов и скамей, тысячи людей заполняли его лишь частично. Высоко над головой зияло огромное отверстие, откуда изредка капала вода. Ребел невольно поискала глазами далекий выход и подумала, многие ли успеют добраться до предохранительного затвора, если какой-то там оператор сдуру ошибется.

То здесь, то там среди одетых в серое граждан попадались беседующие между собой оранжевые комбины (всего их было несколько сотен, один из них молча взирал на Ребел неподвижным взглядом насекомого) и немногочисленные пестро одетые сотрудники Констанции. Люди весело болтали и ходили между столами. Уайет опустился на сиденье рядом с Ребел.

– Как прошел день? – спросила она.

– Нам все-таки удалось выгнать людей из орхидеи. – Пьеро поставил перед Уайетом поднос, он взял палочки для еды. – Ужасно. Я все время удерживал эту мисс Живоглотку от смертоубийства. Она хотела дать жителям деревень час на сборы, а потом откачать воздух.

– Не может быть!

– А что тут удивительного?

Розовый Бутон поставила на стол поднос и заняла место рядом с Уайетом. Фрибой и какой-то негражданин (Ребел не знала его, он носил накидку в черно-белую полоску и красный жилет с двумя рядами медных пуговиц) сели напротив.

– Поделитесь с нами.

– Это они так шутят, – заметил Уайет. – Привет, Фрибой. Кто это с тобой?

– Меня зовут Борс, сэр. – Ослепительная улыбка. Голову Борса украшали длинные тонкие косички, концы которых были упрятаны в серебряные шарики. Лоб пересекала узкая, непонятного смысла желтая линия.

– Я коммивояжер из Временной республики Амальтеи, с неприсоединившихся спутников Юпитера. Торгую антикварной информацией.

Уайет представился и представил Ребел, а затем произнес:

– Вы проделали долгий путь.

– Это лишь полпути. Через несколько дней мой холодильный корабль отправится на Землю; Деймос для меня только промежуточная станция. Подвернулась возможность выгодно продать горнодобывающую технологию, и я не устоял.

Нетерпеливо слушавший Фрибой резко наклонился вперед и обратился к Ребел:

– В жизни не догадаешься, кто сегодня принял гражданство. Вот попробуй.

Ребел недоуменно покачала головой.

– Твой дружок Максвелл, вот кто.

Фрибой был явно доволен произведенным эффектом.

– Максвелл? – переспросила Ребел. Фрибой кивнул. – Такой стройный, смуглый, легкомысленный, гедонического склада? Мы говорим об одном и том же парне?

– Трудно поверить, – сказал Уайет. – Он что, добровольно?

– Добровольно, не беспокойтесь. Он сказал…

– Все это очень интересно, – заявила Розовый Бутон. – Но теперь позвольте мне кое-что показать.

Она отодвинула поднос и стала выкладывать на стол карточки голограмм. Положила фотографию красного, безжизненного Марса в эпоху до появления человека, затем накрыла ее второй карточкой. Планета вздрогнула и заколебалась от взрывов. Ледяные шапки потемнели от забрасываемой с Фобоса пыли и стали съеживаться. В кратере горы Олимп блеснула зеленая полоска.

– Вы видите наши достижения. Олимпийский рай, микроэкологическая система, показывающая, каким будет в конце концов весь Марс, этот участок еще не готов для колонизации. – Розовый Бутон быстро разложила следующие карточки. – Через пятьдесят лет, через сто, через сто пятьдесят. К этому времени вечная мерзлота растает, и атмосфера станет настолько плотной, что люди смогут дышать через респираторы. Но мы на этом не остановимся. Через двести лет. – Плавающий в пространстве шар усеивали пятнышки зелени. Появились тонкие облака. – Через триста лет. – Планета преобразилась. Все пространство, от одного полюса до другого, покрывала нежная зелень. То там, то здесь сверкали холодной голубизной крошечные озера. – Заметьте, что здесь нет океанов. Окружающая среда Марса будет более хрупкой и в то же время более подходящей для жизни человека, чем земная. На Земле океаны придают экосфере громадную устойчивость, но вместе с тем большая часть ресурсов планеты уходит на поддержание их жизни. Общая площадь пригодной для колонизации суши Марса будет равна площади суши Земли, и вся эта территория будет использована на благо Народа.

– Не понимаю, какая польза делать планету похожей на Землю, – с сомнением в голосе проговорила Ребел. – Затраченных вами усилий хватило бы на то, чтобы построить тысячи контейнерных городов, засеять огромное количество комет.

– Поверхность планеты – лучшее место для развития постиндустриальной культуры. Во-первых, бесплатный воздух. Во-вторых, при такой большой территории нет смысла брать плату за пользование землей. Можно жить где угодно. Пахотные земли в действующей экосфере самоосушаются и самоудобряются. В общем, на поверхности планеты любая деятельность требует гораздо меньше труда. – Розовый Бутон выложила на стол еще несколько карточек. – Вот так будут выглядеть пахотные угодья. А вот леса. Вот одно из крупных озер. Оно такое большое, что противоположный берег еле виден. В озере будет водиться рыба, угри, мидии. По берегам будет расти рис, пшеница, клюква. Вот парки…

– Это крайне примитивная структура, – сказал Фрибой. – Понимаете, вы полностью переносите на другую планету земные экосистемы. Но немного подумав, можно приспособить к местным условиям океанскую рыбу, моллюсков, может быть, вновь превратить в водоросли некоторые наземные растения, соорудить на поверхности мостик из лишайника, и не успеете оглянуться, как у вас возникнет гораздо более интересная и сложная система. Почему бы вашим биологам не создать что-нибудь такое?

– Посмотрите вокруг, – возразила Розовый Бутон. – Вы видите какие-нибудь растения? Мы не можем себе позволить тратить ресурсы на вспомогательные отрасли, без которых невозможно становление биоинженерии. И все же, как вы отметили, потребность в биотехнологиях велика. Вы найдете что делать, когда примете гражданство.

– Нет, нет, чур не я! – Фрибой рассмеялся и поднял руки. – Я возвращаюсь в Гибразиль с жалованьем, полученным за наше турне по Системе, и еще кое с какой мелочью. По правде говоря, я сегодня заработал кучу денег на валютной бирже.

– Неужели вы обменяли валюту на Народные кредитки? – У Борса сделался озабоченный вид.

– А что? – спросил Фрибой, улыбка слетела с его лица.

– Наша общественная система построена так, чтобы прививать идеал самоотверженного гражданина, коллективиста, – разъяснила Розовый Бутон. – Поскольку личное обогащение гибельно для самой личности, мы нашли средства его предотвращать. В частности, мы каждый день переселяемся в другие ниши. Если вам приходится ежедневно переезжать со всем нажитым имуществом, вы оставляете себе только то, что имеет истинную ценность. Таким же образом в нашей экономике установлен темп инфляции десять тысяч процентов в день. Фрибой повернулся к Борсу:

– Что это значит?

– Это значит, что Народные кредитки надо тратить мгновенно. А то они пропадут. Если вы подержите их в течение часа, они уже ничего не будут стоить.

Фрибой поднялся, бледный от возмущения.

– Я… – Он погрозил пальцем Уайету. – Сколько я пережил, работая на вас! И... я… – Он чуть не задохнулся от обиды, повернулся и убежал.

Выкладывая следующую карточку. Розовый Бутон сказала:

– Это вид наших общежитий в новой цивилизации.

Уайет прикрыл карточки ладонью:

– Я хотел бы узнать, как вы относитесь к комбинам. Я понаблюдал, и мне стало ясно, что вы не принимаете против них должных мер предосторожности. Я даже видел, как они пользуются вашими справочными окнами. Вы определенно недооцениваете, насколько они опасны.

– Народу не может угрожать опасность, так как Народ нельзя подкупить, – изрекла Розовый Бутон. Она сгребла в кучу голограммы и встала. – Однако я вижу, что никто из вас еще по-настоящему не желает стать гражданином. Мы обсудим этот вопрос снова, в другое время.

Она ушла, но подошли двое других граждан: один сел на ее место, другой рядом.

– Вы уже пользовались здешними удобствами? – улыбаясь, спросил Борс у Ребел.

– О Боже! Только я села на унитаз, подошел мужчина и сел около меня. Я чуть не умерла. Он увидел, что я покраснела, и спросил, что со мной.

Ребел засмеялась, Борс и Уайет тоже.

Граждане пришли в недоумение.

– Я не понял, – сказал один и, когда Ребел попробовала объяснить, спросил:

– А что тут смешного?

Ребел только покачала головой.

Через несколько минут граждане забрали свои подносы и ушли.

– Люди здесь так быстро едят, – удивилась Ребел.

– Это потому, что они могут общаться лишь в обеденный перерыв, – внес ясность Борс. – Весь день они чем-нибудь заняты. Если не работают, значит, учатся. Если не работают и не учатся, значит, спят. Это единственная для них возможность просто поговорить.

– Вы, кажется, хорошо знаете местные обычаи.

– Да, – с довольным видом ответил Борс.

 

 

* * *

Когда Ребел вернулась с Уайетом в Синий ромб No17, он мельком взглянул на коробки и сказал:

– Уютно, правда? – И потом продолжил голосом воина:

– Послушай, я хочу немного поразнюхать, насколько комбины внедрились в общедоступный банк данных. Подождешь меня здесь? Я скоро.

У Ребел хватало ума не спорить с Уайетом-воином. Она села на вырубленную в скале лежанку. Делать было нечего, оставалось только слушать неумолчное шарканье граждан по коридору. Через десять минут Ребел стала понимать, какой мощной мотивационной силой является скука. Сейчас она бы с радостью вызвалась собирать вакуумные цветы, только бы не сидеть без дела.

На пороге появилась Розовый Бутон. Она молча стояла в распахнутой накидке.

– Уайета нет, – угрюмо сказала Ребел. – И в любом случае вы его не получите.

Розовый Бутон сбросила накидку и вошла. Она оставила обувь у двери и села подле Ребел.

– Я пришла не за ним. – Она положила руку на колено Ребел. – Ставка очень беспокоится за вас. Я доложила, что вас воспитала отступница, и они волнуются, что вы выросли противницей секса, собственницей и дикаркой.

Ее рука скользнула вверх по бедру Ребел. Розовый Бутон говорила так сухо, что, только когда она начала снимать с Ребел трусики, та поняла, о чем речь. С испуганным криком Ребел отшатнулась от женщины, рывком натянула трусы и подняла колени к подбородку: это была преграда между Розовым Бутоном и ней.

– Эй! Минутку, я не такая…

– Мы можем поговорить, – сказала Розовый Бутон. – Это одна из причин, почему к вам прислали женщину. Чтобы помочь вам исцелиться. Вы без нужды лишаете себя многих удовольствий.

– Да, хорошо, сейчас придет Уайет, так что, наверно, вам лучше уйти.

– Для него хватит места тоже. Возможно, это лучший способ избавить вас от собственнических инстинктов. – Она подняла ногу, нежно провела пяткой по телу Ребел, зажала мочку ее уха между пальцами ноги: и ласково потрепала. – Наслаждение – достояние общее. Расслабьтесь. Получите удовольствие.

– Не нужны мне удовольствия! – крикнула Ребел. – Такие удовольствия! Мне никто не нужен, кроме Уайета, и... и…

– А какой вам от него толк? – презрительно спросила Розовый Бутон. – Посмотрите на себя. Вы боитесь. Вы что думаете, я возьму вас силой? Позвольте вам кое-что сказать. Я вижу, как вы глумитесь над великой мечтой терраформации Марса, как вы глумитесь над Народом. Вы считаете, что наша жизнь обеднена, но она гораздо богаче вашей. Программа делает граждан полноценными человеческими существами. Гражданин знает, что такое долг, секс, работа, удовольствие, дружба и жертвенность, и с радостью пользуется своими правами. Я пять раз летала на поверхность Марса, это очень опасное место. Я видела смерть так же близко, как вижу сейчас вас, но никогда я не проявляла страха. Вы потешаетесь над Народом, потому что мы все одинаковые. Но мы все герои, каждый из нас. И я тоже, и я это знаю!

Она натянула сапоги и ушла.

 

 

* * *

Когда вернулся



3




Сейчас читают про: