double arrow

Конец русского рок-н-ролла. 4 страница


Целыми днями я закрывал старые недоделки, и вскоре понадобилось лететь в Стамбул. Я снял опять комнату у добрейшего Лёши. Лену с ребенком он отправил на лето в Муром, а квартира превратилась в еще один рок-н-ролльный притон. В Лёшиной квартире поселилась барышня из Оскола по имени Анчута и бард-менестрель Олежек.

Анчута была очень волевой, импульсивной дамой, с безграничной любовью к алкоголю и марихуане. Она несколько лет прожила в Италии и знала итальянский. Писала стихи и устраивала разные поэтические вечера. К ней постоянно приезжали в гости какие-то полубандиты-полубизнесмены и волокли в дом водку ящиками. Все вынужденно её пили, не выливать же. Однажды Анчута на спор выиграла ванну шампанского, и те же полубандиты приволокли шампанское и налили им ванну. Анчута туда села и радостно забила ногами.

Олежек тихо куда-то выползал по ночам и так же тихо возвращался. У него были длинные волосы и специально разорванные в нескольких местах джинсы. Пока я жил в Москве у Лёши, кто-нибудь обязательно приезжал тусить из Брянских девиц. Я в это время старательно погружался в себя, но надолго не получалось. Вокруг бурлила рокенролльная жизнь. Постоянно шли какие-то квартирники, концерты, зависалова, поэтические вечера. Богемный санаторий. Короче, было всего навалом - и секса, и наркотиков, и рокенрола. Я прилетал из Стамбула, дома у Лёши сидели как раз очень нужные в этот момент люди. В мои, дрожащие от перемены мест и погоды, руки вкладывалась беломорина с самым добрым и бесконечным. Рядом сидел добрый Рома ВПР и Игорь Бычков, создатель группы "Алоэ". Косой с марихуаной шел по кругу, потом ВПР играл свое вечнозеленое солнечное рэгги, и жизнь не казалась больше пустой и неуютной.




Однажды в гости заглянул Клещ, один из руководителей студии "ХОР", издателя всех альбомов Гражданской обороны:

- Привет, меня зовут Клещ. А я про тебя слышал. Правда, что ты в первый раз пришел в Московскую рок-лабораторию с большим пакетом конопли, положил её на стол, и представился: "здравствуйте, я - Коноплёв"? - все заржали.

Вскоре из Оскола пришли очень плохие новости. Там умирал всеобщий любимец, лауреат трёх Оскольских Лир, поэт и композитор, Веня Дркин. Всего лишь какой-то год назад он приезжал в Москву, и на одном из неформальских флэтов устраивал пьяные веселые дебоши и водил туда девушек. Любвеобильный Веня словно боялся опоздать жить. Всем очень нравилось его творчество. Думаю, с его смертью от нас ушло очень и очень многое:

Начесали петухи пункера,

Распустили хаера хипаны.

Казином сдавались в плен мусора,

Шли этапом до великой стены.

Прорастали швеллера как лоза,

С них напилась стрекоза серебра.

И исчезли этажи в миражах,



И блестят твои глаза... Жить да жить.

Золотоглазый Коперник, твори меня вновь!

Спасибо, колдунья-весна, за твою акварель,

Спасибо вам, вешние чары, за нашу любовь,

За маленький домик, с видом на небо...

Он умирал от лимфосаркомы, и сделать уже было решительно ничего нельзя. Анчута продрала глаза, оклемалась после всех своих алкогольных передряг, и тут же развила бурную деятельность. Организовала фонд Вени Дркина, начала искать деньги на лечение. Я с несколькими другими музыкантами просидел на Арбате, пел под гитару какие-то песни. Анчута докапывалась до праздно гуляющих буржуинов. Так пришли в фонд первые небольшие деньги. Анчута умудрялась пробить стену. Она терроризировала всех, раздолбайка и наркоманка Анчута была в те дни образцом дисциплинированности и обязательности. Она очень старалась, и её труды не прошли даром. Каждый из нас тоже что-нибудь старался делать. Фанаты Непомнящего устраивали фестивали по сбору средств для фонда - в Белгороде, Воронеже. Были статьи в прессе. Я написал в прохановскую "Завтра". Статья вышла, но все уже понимали и чувствовали, что всё это зря.

Вскоре Веню привезли в Москву, положили в клинику и поставили окончательные диагнозы. Пообещали крайне незначительное время, пока он еще будет жить. Он попросил увезти себя куда-нибудь из Москвы, хоть в пригород, только б не умирать в этом жутком вонючем мегаполисе. Его отвезли в один из подмосковных санаториев. Позже Саша Непомнящий, побывавший у него незадолго до смерти, рассказывал, что поиски денег привели к парадоксальной ситуации. Появилась масса людей, пытающаяся воспользоваться всем этим. Шума ведь было много, вся неформальская тусовка была в курсе. Узнали и предприниматели, и политики. Все на это старались. И разные жулики пытались углядеть в его уже неизбежной смерти возможную для себя в будущем выгоду. Почти у самого гроба они суетились со своими бумажками, предлагая какие-то контракты. Кажется, речь шла о шести тысячах долларов - плате за Венино обследование в Московской клинике. Деньги обещал дать попсовый музыкальный продюсер Шульгин. Не из одних лишь добрых побуждений, а в обмен на пакет авторских прав, на всё Венино творчество. По-моему, это больше походило на мародерство, чем на благотворительность. Не знаю, с какими целями были куплены этим Шульгиным у умирающего Веньки все его стихи и песни. Так нигде больше они и не появились. Ни на радио, нигде. Неформат. Получается, что эти самые попсовые продюсеры своими контрактами нашего Веню от всех опять похоронили. Во второй раз закопали. Чтоб не создавал конкуренцию своим звёздно-мафиозным семейкам - с их некончаемой пошлятиной, тиражируемой центральными телеканалами.



По словам Непомнящего, Веня даже в самые тяжелые, последние дни своей жизни прекрасно понимал, кто сейчас перед ним и что происходит. Необходимые бумаги и завещания вскоре были подписаны. Веня хоть как-то хотел скрасить жизнь своим родным и близким. Из последних сил. Как оказалось, все это шевеление отнюдь не продлило ему жизни. Лучше бы его и не привозили в эту Москву. Быть может, он бы подольше продержался там, у себя на родине. Среди степей и трав украинских. Хоть на пару недель.

Анчута была, в самом деле, прототипом героини одной из известных Вениных песен - про "Анку-пулеметчицу":

Пулеметчица строчит с утра и до ночи

Что белые - что басмачи

И если строчится пулеметчице,

То чего бы ей не строчить.

Она ненамного пережила Веню. Наверное, на год или полтора. Вышла замуж, родила ребенка, и через несколько месяцев умерла от сердечного приступа. Как-то быстро и спонтанно. Тусовка пожимала плечами в трагическом недоумении. Непомнящий тоже пожалел с грустью: "Жалко Анчуту, сердечная тётка".

Из Брянска в августе я отправился вместе с Мефодием и Блондином на последний в своей жизни рок - фестиваль. Мы ехали по трассе до Курска, затем до Харькова, и уже оттуда - электричкой, автобусом, и еще 10 километров пешком по пшеничным полям. Собралось там человек сто. Не очень много, и тем было лучше. Село, вблизи которого это все происходило, называлось Балаклея, а сам фест носил громкое название: "Русский рок против капитализма и мондиализма". Шли по полю в окружении каких-то панков и пили спирт прямо из горла пластиковой бутылки. Стася тогда уже почти разругалась с Непомнящим и шла со мной рядом, не очень довольная жизнью. Я, пребывая в очередной депрессии, разговаривал с ней и, тупо уставившись в землю, случайно на ходу углядел бок боевой гранаты Ф-1. Наверное, она лежала здесь с времен войны, или с каких-нибудь учений. Лимонка была утрамбована в землю прямо посреди дороги. Я попросил у народа нож, и, сосредоточив разъезжающийся от спирта взгляд, начал её выкапывать. Непомнящий заставил панков залечь в пшеницу, метров за двадцать. Напротив меня сидела просто чумовая - черноволосая в цвет "воронье крыло", с магически возвышенным взглядом арабской гордой шахидки, худющая девушка Стася. Мы были с ней втроем. Наедине. Я, она, и эта самая граната. Стасе, кажется, тоже было всё равно, как всё тут сейчас закончится. Я ковырял Лимонку, прилагая определенные усилия - все же это была дорога. И вынул полностью из земли, минуты через четыре. Такая вот русская рулетка. Хрен знает, зачем это было нужно. На гранате была сорвана чека. Всё уже радикально приржавело. Навстречу по этой же дороге, откуда-то из леса мчалась БМВ. Мы остановили её, я спросил у мужика:

- Далеко здесь до милиции?

- Километров пять - семь.

- Отвези туда это, - предложил я, протягивая в разжатой ладони лимонку.

Колёса резко взвыли, перепуганный мужик оставил за собой только столб пыли. Мы утопили её в глубоком ручье. От греха подальше.

Фестиваль ничем особым не запомнился. Всё, как всегда. Самогон, песни у костров, купание голышом и беспорядочный секс в узенькой речке с кристально чистой водой. Мы её же пили, и на ней готовили. Никто не отравился. По нынешним временам встретить в природе столь чистый естественный водоём - большая редкость. Все же Балаклея лучше, чем злосчастная Оскольская Лира с её пьяными ментами и местными гопниками. Через день я был уже дома, в Брянске.

Боксёр сыграл свадьбу с Зайкой на своей родине, в Калужской области, куда нацболы приехали в одинаковых чёрных наглаженных брюках и белых рубашках без галстуков. Брянское отделение НБП походило, скорее, на преступную бандгруппировку каких нибудь бутлегеров или хозяев подпольного казино где-нибудь на окраине Чикаго тридцатых годов. Толпа уже довольно взрослых, здоровенных, лысых и пьяных придурков громко прыгала и бесилась под "Инструкцию по выживанию" Неумоева:

"Борис" происходит от слова "боюсь",

"Борис" происходит от слова "напьюсь",

"Борис" происходит от слова "убью", а-а-а...

Пока вам нужен был только мой яд

В гомеопатических дозах любви.

Но вам понадобился именно я,

И вы получите нож в спину,

НОЖ В СПИНУ - И ЭТО КАК РАЗ БУДУ Я,

НОЖ В СПИНУ - И ЭТО КАК РАЗ БУДУ Я!

Сразу в этот же день женился Мефодий. Его избранницу звали Лето. Она была против того, чтобы мы с Боксёром были на их свадьбе, поэтому выбрала тот же самый день. У нее была своя квартира и две борзые псины. Жутко худые. Мефодий ушел глубоко в себя, Лето его мучила, и любовь дурацкая его постоянно душила. Ни один из двух браков обоих моих музыкантов не продержался дольше года. Впрочем, я и сам не стал исключением. Наверное, это была наша, пока всё еще общая на всех троих, карма.

 

Погляди на небо

В один из дней позвонил Боксёр и сообщил, что нас пригласили на радио. Это была "Европа плюс Брянск" - вместе с какими-нибудь песнями, для интервью и прочего. Я удивился, вечером мы встретились и прогулялись до Телецентра. "Какого хрена кому-то мы могли понадобиться на этом самом радио?" - витали разные глупые мысли. Мы выпили по бутылке пива и закурили. Из ворот вышел кудрявый черноволосый парень с зияющими пустотами вместо передних зубов.

- Я тут делаю программу про музыкантов.

Довольно пошлая передача в прямом эфире, с дебильными вопросами дебильных радиослушателей закончилась через час. Вопреки большим просьбам не трогать политику и философию, в частности, НБП и Дугина, ведущий сам, однако, постоянно переходил именно на эти больные темы, словно и поговорить было больше не о чем. В перерывах звукорежиссер включал наши песни, уж не знаю, ради чего все это было затеяно. Звонили в основном какие-то уроды, выражали протест по поводу самого нашего появления в эфире. По поводу того, что радиостанция пустилась в крайности, пригласив откровенных провокаторов и экстремистов. Происходящее было сильно похоже на подставу, но даже если это было и так, ни хрена у них не вышло. Скорее, кто-то сильно пожалел, что нас вообще туда заволокли, на это сраное радио. Выходя, Роман предложил закрепить знакомство визитом ко мне в гости, под предлогом того, что у него жена очень любит все эти радикально-политические темы, и сама много об этом знает. Конечно, в тот момент само наличие в этом Брянске автономно существующих людей, увлеченных Традицией и революцией, вызывало у меня определенное любопытство. Через пару дней Роман и его жена Викуша посетили мой дом с дружественным визитом. Продолжением знакомства я оказался шокирован просто навзничь, однако, как и полагается истинному экстремисту, я был твердо убежден в том, что крайности нужно любить. И не просто любить. Крайности нужно беречь и лелеять. Нежно и трепетно.

Викуша в прошлой жизни была летчиком Люфтваффе по имени Курт. Как раз над Брянщиной её сбил какой-то русский ас. Роман был, соответственно, женой летчика. Высший разум, однако, дико напортачил. В следующей жизни летчик великой и непобедимой до поры до времени германской армии и его супруга стали простыми брянчанами. Познакомились в кружке Космонавтики. Вика не на шутку увлеклась авиацией - даже научилась летать на самолете. Она ненавидела свое тело и всегда представляла себя мужчиной. Эта чудовищная проблема заставляла Викушу специально ходить в бассейн, чтоб любоваться телами барышень, и вспоминать в эти редкие мгновенья утраченные ощущения прошлой жизни. Викуша искренне ненавидела окружающий её мир ненавистью всех фашистских оккупантов, зверствовавших на Брянщине в годы войны. Площадь Партизан Викуша именовала не иначе, как "Площадь террористов". Больше всего её увлекало небо: парашюты, парапланы, самолёты. Позже она купила шикарный чёрный мотоцикл и круто рассекала по центру города. Ну, чем не немец Курт, загляденье сплошное! И только небо, небо, небо.

В НБП я её взять не рискнул, даже не предложил - а отправил сначала в РОС, а затем в дугинскую Евразию. Поскольку Дугину, по моему глубокому убеждению, Викушкины внутренние миры были гораздо ближе. Сам Александр Гельевич в молодости, бывало, в Питере, накануне выборов в Госдуму, всю ночь медитировал с учениками на разрезанное яблоко. Оппонентом был какой-то местный яблочник. Член партии "Яблоко". Зашедший Лимонов так и не сумел поднять с кресел временно отошедшего в мир иной геополитика: "Ну надо же ехать на встречу, Александр Гельевич, опаздываем!".

Сейчас Дугин - один из советников Президента и ключевой стратег внешнеполитического курса страны. С директором ФСБ лазят вместе по горам, как немецкие конспирологи из тайной организации "Наследие Предков". И дружно седлают тигров, как итальянский барон Эвола.

Роман с Викушей одними из первых в стране соорудили сайт, основным объектом своего преклонения обозначив Президента. Кругом был один и то же главный персонаж: Путин и руны. Путин и Валькирии. Путин и свастика. Путин и стихи о Путине. По сценарию, наверное, их должны были заметить и каким-нибудь образом простимулировать.

Лимоновцы Брянские над Викушей как-то раз злобно пошутили, позвонив спьяну от имени того самого русского аса, сбившего Куртов Мессершмит:

- Я тебя долго искал, Курт. Теперь ты снова умрёшь, как тогда, в сорок втором. Жди.

Перепуганный насмерть Рома специально приехал просить автоматический определитель номера и всунул мне огромных размеров портрет Гитлера. Фюрера рисовал, наверное, сильно обкуренный местный художник. Одна рука Адольфа была как у Сталлоне, вторая - как у киношного Гитлера. Хиленькая. Картина непрерывно кочевала по разным квартирам брянских нацболов, как галерея Арманда Хаммера по музеям СССР. Пока мама очередного нацбола сурово не намекала о жестокой необходимости выбора: "Или портрет - или мы". Мать Викуши была известным в Брянске магом, экстрасенсом и целителем. В юности, когда к Викуше приходили на встречу суровые арийцы, геройски павшие под Брянском, мама частенько, трогая руками воздух, захаживала в её комнату с голосом, полным отчаянья: "Ах, опять целый дом фашистов!". Сама она в прошлой жизни к немцам отношения не имела. Бывает и такое.

Викуша даже однажды услышав мой кашель, заволокла меня на сеанс. Я из любопытства поддался. Её маман усадила меня в зеленое доисторическое кресло перед зеркалом и принялась делать пассы, читая знакомые мне с раннего детства православные молитвы, чудовищно коверкая оригинальный текст. Ужас длился минут двадцать. Спина затекла. После сеанса мне было решительно предложено через пару дней почистить ауру еще раз, и непременно выдать за это хотя бы рублей сорок. Я пожадничал, так что с тех пор приходится мучиться с грязной аурой. Так и хожу.

Со временем Викуша и Роман дружно разочаровалась в Дугине, найдя вполне адекватную замену в виде язычников, крутившихся возле музея художника Васильева. Им обоим дали какие-то древнеславянские имена, и они даже выпустили несколько номеров языческого журнала. "Ворон" и "Валькирия К." - это было так романтично, хоть чем-нибудь отличаться от окружающих тебя уродов. Так вот бывает, что где-то совсем рядом, на первый взгляд, в абсолютно обычном человеке скрывается масса неразрешимых секретов и тайн. Рядом с тобой в образе уборщицы или домохозяйки может скрываться просто загадка, а возможно - это уже большая взведенная мина. И чье-нибудь с ней столкновение рано или поздно обратится в катастрофу.

Как было уже сказано раньше, Константин Васильев многих окончательно свёл с ума. Я сам боюсь его картин. Есть в них и определенное демоническое позёрство. Хотя, наверняка, сам художник был более нормален, нежели его нынешние фэны.

Роман, похоже, в нордический эпос Викуши и свое женское прошлое верил не менее искренне. Я глубоко переживал за них обоих. Думаю, очень сложно жить в своей собственной сказке. Особенно, когда кругом - враги и внуки террористов. Вика была во всём остальном вполне нормальной, здоровой женщиной. Заботилась о больном ребенке, зарабатывала, как могла, и несла ту же нелегкую ношу "женщины в русских селеньях", как и все остальные. Рома был очень спокойным домашним мужем, заботливым и добрым. За всё это время я не услышал от них обоих ни одного грубого слова. Обычная еврейская семья.

Через несколько дней пришло сообщение о захвате членами Партии башни в Севастополе. Нацболы заблокировали железную дверь сварочными карандашами и кидали сверху листовки. При захвате всех сильно побили и закрыли на долгих шесть месяцев. Листовки унесло в море. Ветер дул в другую сторону. Как оказалось, вообще-то, в скором времени, через каких-нибудь полгода, уже во всей стране ветер подует совсем в другую сторону. Самыми главными патриотами окажутся представители действующей власти - той самой, которая долгие годы сама патриотов пытала, травила газом и жгла огнеметами. Громила редакции оппозиционных газет и находила оружие в офисах оппозиционных маленьких партий и рюкзаках экстремистов - одиночек. Попы же, прославлявшие Ельцина, немедленно начнут боготворить и его преемника. Интеллигенция будет шутить, что в кабинетах чиновников уже вовсю мироточат портреты Ужасного Пу. Это была Реакция. Жить в компромиссе со всем этим никакой возможности не было. И никаких фантазий о скорых, зависящих от тебя самого переменах, не было то ж. Светлое будущее надвигалось, как огромная каменная глыба. Словно оборотень, который мог принимать по желанию любые, даже очень близкие тебе, образы. Прямо как в кино, когда из зараженного инопланетянами приятеля, у тебя на глазах, прямо из тела вылезают огромных размеров ножи и зубы. И кожа лица, разрываясь, уступает место железному панцирю. Мир, в котором мы живем, изменчив.

Этой зимой произошло событие очень странное. Мою абсолютно раздолбанную машину в автомастерской, одновременно служившей мне ежедневной платной стоянкой, ремонтировали два приятеля. Один её четыре раза перекрашивал. Второй, по идее, должен был приварить пороги. Обычная жизненная мелочь. Работу свою они оба выполнили крайне мерзко. Сил не было с ними за это ругаться. Слуплено с меня было страшное количество денег, как раз в ту пору я уж больше совсем нигде не работал. Конечно, жутко расстроился. Для себя я оправдал это свойством огромных таких вот еще совковых структур, где всего напихано очень много, и поэтому толком никто ни за что не отвечает. Спустя полгода маляр тот неудачливый пропал без вести. А злосчастный сварщик вскоре после того, как на месте его отсутствующей сварки из-под слоя закрашенной грунтовки проступили следы глубокой коррозии, попал в еще более мистическую историю - ехал он себе в КАМАЗе на сиденье пассажира, и в результате аварии тело его разорвало напополам другой машиной, с железобетонными плитами на борту. Директор автосервиса, встречая меня на улице, в ужасе разводил руками. Наверное, глупый, испугался и за свою директорскую шкурку.

Пришла зима. На новогодние праздники я с Хэлл отправился в гости к сестре, в Таллинн. По странному стечению обстоятельств, она, постепенно осваиваясь, входила в театральный образ моей жены, и мне казалось, что это уже намертво. Год назад Хэлл решила назло родителям покончить с собой и сожрала у них дома целую аптечку антидепрессантов и прочего снотворного. Тогда её бездыханное тело, после многочасовой спячки и полного нежелания просыпаться в 14 часов следующего дня, чудом воскресили в реанимации. Я привез Хэлл из больницы к себе домой. "Только не отдавай меня родителям". В принципе, теперь меня всё устраивало. Никто не лез в душу, я спокойно занимался интересующими меня вещами. Крайне редко теперь случались в моем доме бурные посиделки с большим количеством травы. Водку пить стало вообще некому. Она в разных видах была представлена по самым разным местам и закуткам. Плюшевый мир казался привычным и более непоколебимым. Я, уже целый год не имея никакого источника дохода, взялся медленно и постепенно распродавать музыкальную студию. Кругом было много снега и солнца. Русская зима - холодная и яркая. Нигде такой всё равно больше нету.

Вскоре я выехал в Москву на третий партийный съезд. На Лимонова, похоже, с неба упали бабосы, и он решил сплотить теснее ряды и попытаться в очередной раз зарегистрировать Партию. Я долго искал, кого бы мне из Брянска туда отправить. Боксёр служил в армии. Ему относительно повезло. Служить Боксёру посчастливилось в единственном в России кавалерийском полку. С конями. Именно здесь снимались все фильмы про красную конницу и с участием людей на лошадях. Боксёр целый год тщательно убирал навоз и мыл офицерский штаб в три этажа. На лошадях же ездили сами офицеры. Вскоре его сделали писарем. В этом проявились природные качества парня из настоящей российской глубинки - Боксёр нигде не пропадёт.

Короче, на партсъезд ехать было критически некому. Я поехал в общагу к Вадюхе. Он был близким другом Боксёра, уже не первой свежести нацболом. Образован, много читал. При этом Вадюха был большим поклонником творчества Егора Летова, носил очки, причёску, бороду и необходимые для полноты образа кеды. Вместе со своей женой Фуджи они составляли настоящую элиту Брянского отделения. У них, наверное, одних во всей общаге, в комнате был холодильник. Это была непозволительная роскошь. В холодильнике никогда не было продуктов, зато там стояли две трехлитровые банки. В одной их них в воде плавали использованные презервативы с маленькими, еще не родившимися панками внутри, а в другой - аккуратно лежало свежее Вадюхино говно. Это было глубоко концептуально. Я прошел в комнату. Семейка начинающих копрофагов как раз набивала папироску марихуаной. Сел на пол, косяк был пущен по кругу. Затянулся. Ещё раз. Прямо за выбитым местами окном, над заснеженными крышами студенческих общаг, над бескрайними равнинами, над Брянскими лесами и Белорусскими болотами летели русские МИГи. Они брали курс на Белград, на Багдад. На Ригу и Таллин. В МИГах сидели нацболы, пили неразбавленный медицинский спирт из тишинского морга, и пели свой главный партийный гимн:

Бритый затылок, чёрный рукав

Вот он идёт, молодой волкодав!

А сзади, в машине обеспечения, набитой до упора вареньем, печеньем, мармеладом и шоколадом, летел Боксёр. Он вёз сладкое для армии героев-освободителей и тренькал в кабине пилота своего любимого БГ:

Когда в лихие года пахнёт народной бедой,

Когда в полуночный час тихо, неброско

Из лесу выходит старик, а глядишь, он совсем не старик

А напротив, совсем молодой, товарищ Лимонов...

Вадюху не прельстила обещанная мной должность гауляйтера. Его не отпустила жена, несмотря на все мои обещания, что дорогу, еду и постель партия непременно гарантирует предоставить в полном объеме. Я понял, что на съезд поеду совсем один. Сам. И вывалился на хер на улицу. Ни с чем. Кругом шел снег.

Шел он и в Москве. Бункер был пуст. Мне случайно удалось дозвониться до одного из партийцев. Придется и ехать, и идти довольно далеко. Ну и прогуляюсь. Не обратно ж теперь. На маршрутке - в сторону Внуково, оттуда от трассы 7 километров в бок, до пансионата. Шел я по снегу. В рожу дул ледяной ветер.

 

Фома неверующий

Уже, наверное, полгода, с момента выхода НБП-Инфо Љ3, партийный люд энергично обсуждал новую фишку. 500 экземпляров глубоко секретного, очередного внутрипартийного бюллетеня представили на обсуждение революционных масс так называемый "проект Второй России". Для революционной партии главное - это центральный экшн. Действие, к которому все вместе, долго и упорно идут. Для серьезной подпольной политической организации, к немногочисленному числу которых и принадлежала НБП, этим экшном могла стать только реальная революция, либо её разновидности. То бишь всевозможные путчи, заговоры, перевороты и так далее. Больше ничто. Только так. По сценарию Лимонова, революция, с приходом к власти ужасного Пу, в самой России больше невозможна. Поэтому для начала все вольные люди, как доисторические казаки, должны объединиться вместе где-нибудь на окраине, где власти вообще никакой нет. В каких-нибудь дремучих таежных дебрях. И захватить такую же бесхозную часть соседней страны. А уже оттуда, из недр Второй России, начать экспансию обычной - первой. Предполагалось, что территорией для Второй России станет северный Казахстан. Усть-Каменогорск и прилегающие к нему степи.

Я впервые услышал о захвате Казахстана, кажется, еще летом, дома у Михалыча, во время очередной философско-политической водочной беседы. Припоминая свои учения в Белоруссии, я был крайне заинтригован. Всё было бы здорово. Только пока я не видел никого, кто бы был похож на ребят, которые были со мной в Белоруссии. В НБП, в отличие от бирюковских "Россов", приходили СОВСЕМ ДРУГИЕ люди. По характеру, по интересам. Там были пусть полные крэйзи, но мужественно непробиваемые, как бараны. Их всех можно было бы обучить, и они, как любой спецназ, убили бы, кого надо. В НБП шли сложные личности. Персонажи лимоновских книг. Со своими переживаниями, любовью к панк-року, продвинутой литературе, дугинским сказкам. Но уж никак не бараны для войны. А для настоящей войны нужны только бараны. Без обид. Это суровая правда жизни. И я из Брянска тут же написал письмо Лимонову. Письмо против войны. Напомнил ему про "опыт Казимирчука", которого в Казахстане уже посадили за революцию лет на пятнадцать. И высказал свои личные пожелания, чтоб поберег себя, и не лез в дурацкие авантюры, что всё равно будет он предан, со всеми своими творческими планами.

Не написал ему, однако, что, быть может, и был бы рад, если бы Партия решила захватить какую-нибудь Эстонию, или Латвию. Все же прибалтийские народы более женственны, чем дикие степные казахи. Плюс наличие очень важных для ведения войны коммуникаций и расстояний для снабжения продовольствием и боеприпасами. И климат, и ландшафт - всё в Прибалтике было более знакомым. Тем более, что я очень любил Эстонию и Таллинн. А на кой хрен нам нужен пустой, пыльный и абсолютно дикий, далёкий Казахстан? Так можно было бы и Монголию захватывать, и Китай, и Тибет. И даже Антарктические льды. Один хрен. Лимонов мне не ответил. С первого раза я его ни в чём не убедил.

Спустя нескольких месяцев, когда от секретности по вполне понятным причинам уже и след простыл, Проект Второй России был озвучен в центральных СМИ безумным тиражом в полтора миллиона экземпляров. В наполеоновские планы самой радикальной в России партии были посвящены все, кому не лень: бывшие сподвижники, оппоненты и враги. Лимонов даже написал письмо директору ФСБ Патрушеву, которое немедленно передали адресату в одной из элитных московских бань. В своем письме Лимонов просил Патрушева не мешать партии в её революционной борьбе в обмен на будущую лояльность. В газете лидера "Коррозии Металла" Паука, в таблице "Чем занимаются истинные патриоты России", напротив НБП и Лимонова прямо чёрным по белому журналисты написали: "Находится с рабочей поездкой на Алтае. Готовит вооруженный мятеж в Казахстане". Недоброжелатели рвали животы со смеху от уровня конспирации. Лимонов походил на чудаковатого персонажа древнего советского мульта про итальянцев, где многодетная жена кричала с балкона всем соседям и соседкам: "МОЙ МУЖ ИДЕТ ГРАБИТЬ БАНК!" Поэтому все итальянские мужчины давали её мужу в долг, и забивали очередь, чтобы взять в долг сразу после того, как банк все же будет ограблен. Мужа, кажется, звали Антонио. Или Джованни. Какая разница.

На Алтае уже был арендован какой-то домик в глубокой тайге, и туда поселили первую партию разведчиков, в задачу которых входил сбор информации по тропам и прочим возможным маршрутам диких многотысячных национал-большевистских орд, нападающих на дружественный России Казахстан. Руководить разведкой был торжественно назначен Артём Акопян - правая рука Лимонова. После многомесячной экспедиции будущие Робин-Гуды вернулись на большую землю, чтоб обсудить планы на общем совете - на съезде партии.

Как и полагается истинному раздолбаю, на съезд я опоздал. Шел и шел по снегу. Слава яйцам, меня подбросил какой-то местный житель на старенькой иномарке. Житель порекомендовал купить в этих местах недорого землю.







Сейчас читают про: