double arrow

Оборона замка и «смерть вослед» 35 страница


Бойцы Восточного отряда, штурмовавшие усадьбу от главных ворот, одолели наконец бесстрашного воина, назвавшегося Хэйсити Кобаяси, и мощным рывком на плечах слабеющего противника ворвались во внутренние покои дома.

В памятке Кураноскэ было ясно сказано:

«Буде случится сражаться, когда прорвемся в усадьбу Киры, невзирая на то, кто проявит больше доблести, кто меньше, надлежит стремиться лишь добыть голову Код–зукэноскэ, что должно будет рассматривать как общую заслугу».

При всем том дух соперничества неизбежно сам собою проявлялся и в Восточном отряде, и в Западном. Сойдясь грудь грудью с врагом, все ронины жаждали наконец сполна отплатить за два года унижений и невзгод. Свои чаяния они возложили на клинки мечей – и теперь, как воды реки, прорвавшей плотину, мстители ворвались в коридор, оттуда, сметая все на своем пути, ринулись в гостиную, пробились во флигель.

Однако и с другой стороны были самураи, которым дорога была честь рода и клана, готовые оказывать яростное и упорное сопротивление. То здесь, то там они становились мощным заслоном на пути ронинов. Численный перевес был на стороне защитников усадьбы. В жестоких схватках каждый раз с обеих сторон не обходилось без раненых и убитых. Впрочем, ронины, казалось, ничего этого не хотели знать. Как одушевленная стальная машина, они отчаянно пробивали себе дорогу, неудержимо продвигаясь вперед и вперед. Ничто не в силах было противиться их могучему натиску. Прорубаясь сквозь строй, они оставляли за собой на татами не только раненых врагов, но и расцветающие алым цветом обильные пятна собственной крови. Удивительно, что никто из ронинов и после ранения не валился без сил, не выбывал из рядов атакующих.




Затаившийся в засаде враг рубанул по спине Гороэмона Яду, но тот, будто и не заметив раны, обернулся, приметил противника и молниеносно метнул в него малый меч. Тот с воплем отпрыгнул, но споткнулся о стоявшую сзади жаровню и рухнул прямо на нее. Тем временем большой меч Гороэмона уже со свистом прочертил воздух и вошел в тело с глухим звуком. Он рассек надвое и тело, и жаровню, но при этом клинок сломался – откололся кусок в пять–шесть сунов. – Эх, черт побери! – воскликнул Гороэмон. Он растерянно поглядел на оставшийся у него в руках обломок меча, наконец отбросил его и подобрал взамен меч зарубленного только что противника. На лезвии еще дымилась его собственная кровь. Взмахнув пару раз мечом и взвесив его на руке, Гороэмон не медля ни минуты примкнул к своим и снова вступил в жаркий бой. Он уже отважно бился с новыми противниками, а по спине у него струилась кровь из глубокой раны. Можно сказать, что Гороэмон уцелел лишь благодаря кольчуге, хоть она и не устояла перед клинком.



Товарищи знали только, что Гороэмон зарубил напавшего на него сзади врага, а на то, что он сам ранен, в пылу боя так и не обратили внимания.

Тадасити, пробегая по коридору, заметил чей–то силуэт за сёдзи и ринулся в комнату, которая оказалась покоями Сахёэ Киры, приемного сына Кодзукэноскэ. Молодой хозяин покоев встретил незваного гостя размахивая нагинатой. Тадасити же, не подозревая, с кем имеет дело, уклонился от удара и с криком «Скотина!» изо всех сил рубанул мечом. Лезвие, казалось, только задело лицо юноши. В то же мгновение полоска крови показалась у него на лбу. Выронив на–гинату, Сахёэ пошатнулся. Тадасити немедленно нанес еще один удар, но и этот почти не достиг цели. Сахёэ как был, без оружия, выскочил во двор, а Тадасити решил, что больше преследовать противника не имеет смысла. Но тут он обратил внимание на то, что комната обставлена с необычайной роскошью. Подобрав с пола нагинату, он увидел на ней выгравированный герб рода Кира, павлонию, и только тут сообразил: «Это был Сахёэ!» И по возрасту, и по обличью все совпадало. Тадасити стало ужасно обидно. «Ну, погоди, если приведется еще встретиться, не уйдешь!» – сказал он про себя и, переведя дух, с топотом помчался дальше по коридору.

Дзюнай Онодэра вместе с Кихэем Хадзамой и Тюдзаэмо–ном Ёсидой, воткнув в снег свое знаменитое копье, с командного пункта у задних ворот зорко наблюдал за ходом боя, поджидая, когда враги начнут выбегать из дома. Однако те, возможно, устрашившись вида трех мужественных воинов, изготовившихся их встретить, к воротам не приближались и норовили броситься наутек в другую сторону.



Наконец престарелый Дзюнай потерял терпение. Ему было неловко перед собственным копьем, которое столько лет верой и правдой ему служило. Оглянувшись на Хадзаму, он увидел что старик тоже не может усидеть на месте, так и рвется в бой. Доносившиеся из дома воинственные клики помогли ему преодолеть колебания, и Дзюнай изрек:

– Может быть, хватит нам здесь прохлаждаться?

– Ну да, хватит, – быстро согласился Кихэй. – Наши Восточный и Западный отряды, наверное, уже во многих местах встретились. Думаю, и нам пора двигаться.

– Вишь, многие убежали в барак и там попрятались. Кто его знает, может, и сам Кира туда подался…

– Вы идите, а я пока тут покараулю, – сказал Тюдзаэмон.

Его напарники, будто только того и ждали, подхватили копья и бегом пустились к бараку.

– Желаю удачи – чтобы без ран обошлось! – долетело до них напутствие.

Едва оба старика добежали до барака, как враги, увидев, что Тюдзаэмон остался один, бросились к воротам. Тюдзаэмон ждал их с копьем наизготовку.

Врагов было двое. Одного Тюдзаэмон поразил первым же выпадом, а другого так напугал, что тот обратился в бегство.

В это время Дзюнай и Кихэй перехватили пару противников, собиравшихся искать спасения в казарменном бараке и яростно атаковали их, умело орудуя копьями. В особенности отличался Дзюнай, демонстрируя целый каскад приемов с выпадами по горизонтали и по вертикали. Подоспевшие бойцы Восточного отряда, видя, как ловко управляются тут старики, пробегая мимо, бросили им слова одобрения. Дзюнай, похоже, был счастлив. Позже он обо всем этом подробно написал в письме своей жене, оставшейся в Киото.

Кихэй вернулся к задним воротам и сменил на посту Тюдзаэмона. Теперь во дворе виднелись только свои. Куда ни глянь, у всех на рукавах виднелись опознавательные повязки. Из этого можно было заключить, что перевес теперь на стороне атакующих.

– Ну что, супостаты еще держатся? – крикнул Кихэй, завидев одного из своих.

Затишье было хорошим знаком. То, что звона мечей уже почти нигде не было слышно, а вокруг бродили только ронины из их отряда, свидетельствовало о том, что самые упорные защитники усадьбы пали, а трусы бежали. Кихэй беспокоился, не сбежал ли часом и сам Кира. Бой окончился, и теперь в морозном рассветном воздухе гулко разносились только голоса ронинов да звуки их шагов. Но тут посреди наступившей тишины раздался откуда–то пронзительный свист. Старик встрепенулся, оглядываясь по сторонам, и увидел, что все ронины куда–то бегут. Тут он и сам, подхватив копье, бегом припустился в том же направлении. Все собрались возле угольного амбара, находившегося сбоку от черного хода, пытаясь открыть дверь. Дзюдзиро Хадзама утверждал, что, проходя мимо амбара, слышал внутри какие–то голоса.

Похолсе было, что дверь заперта изнутри на ключ. Сколько ни стучали в дверь, сколько ни налегали на створки, она не открывалась, поэтому в конце концов решено было дверь взломать. Она рухнула от первого же мощного удара кувалдой.

Дзиродзаэмон Мимура и Дзюдзиро Хадзама без колебаний ринулись в амбар. Почти тотчас же из глубины темного амбара полетели в нападающих куски угля, поленья дров, чашки. Кто–то стремительно выскочил из темноты, блеснуло лезвие меча.

Дзиродзаэмон преградил дорогу незнакомцу, скрестил с ним клинок и ловким маневром вытеснил из амбара во двор. Когда ронины уже собрались всем скопом навалиться на противника, к нему присоединился еще один, стремительным натиском пробившийся к напарнику из амбара. Надо было отдать должное ратному мастерству обоих: прислонившись спинами к стене амбара, они искусно отбивались от наседавших ронинов, так что те некоторое время ни на шаг не могли приблизиться ко входу. Однако после того как Дзиродзаэмон, изловчившись, в ожесточенной схватке зарубил–таки одного из противников, вскоре и другой повалился в снег, сраженный мечами ронинов.

Дзюдзиро Хадзама первым добрался до дальнего конца амбара. Там был еще один противник, который стоял с коротким мечом наизготовку. Дзюдзиро ткнул его копьем, отчего противник сильно пошатнулся. Тут подоспел Тадасити Такэбаяси. Мощный удар поверг врага наземь. Тадасити не оборачиваясь двинулся дальше и взобрался на кучу угля посмотреть, не прячется ли кто там. Остальные последовали за ним. Из трех поверженных противников один был еще жив и тяжко стонал.

Тюдзаэмон Ёсида, видя это, предложил вынести его наружу. Ронины, спустившись с угольной кучи, вытащили раненого во двор, где к нему устремились все взоры. Это был старик лет шестидесяти, одетый в белое кимоно косодэ. Лицо его было искажено от боли, веки прикрыты, но из приоткрытого рта доносилось стесненное дыхание. Собравшиеся вокруг ронины, пристально рассматривая пленника, многозначительно переглянулись, будто что–то для себя обнаружив.

– Уж не сам ли Кодзукэноскэ Кира? – вымолвил Тюдзаэмон Ёсида, впервые навзвав вслух имя их заклятого врага. Все стали протискиваться поближе, чтобы самим посмотреть.

– Что ж, по годам, по обличью, а особенно по дорогому белому косодэ можно судить, что это не рядовой челяди–нец, – задумчиво добавил Тюдзаэмон. Все увидели, как он взял висевший на шее свисток и дунул.

Раздался пронзительный зов свистка: «Фью–фью!» Свист далеко разносился в рассветной тишине. «Фью–фью!» – снова и снова звучал свисток, и, заслышав его, на зов подходили и подходили ронины. Наконец, деловито неся свое грузное тело, явился сам Кураноскэ.

Когда командор подошел к раненому, все взоры были прикованы к нему. Сам он при этом внимательно разглядывал простертого на грязном снегу старика. Тюдзаэмон чувствовал, что сейчас вдаваться в разъяснение всех обстоятельств ни к чему. Все ронины затаив дыхание следили за действиями своего предводителя. Их окружало мглистое безмолвие холодного зимнего рассвета.

– Огня! – тихо приказал Кураноскэ.

Яркий свет фонарей заставил Кодзукэноскэ слегка приподнять веки. Кураноскэ снова пристально воззрился на пленника, будто желая что–то прочитать в его приоткрывшихся на миг глазах. Однако зрение старика, должно быть, ослабело, и он уже не в силах был признать того, чей образ не покидал его ни днем, ни ночью много месяцев. Впрочем, на лице Киры уже не отражалось ни страдания, ни страха. Этими тяжело нависшими веками он скорее напоминал человека, которому смертельно хочется спать, и который говорит всем вокруг: «Я хочу спать! Оставьте меня в покое!»

Кураноскэ искал на лбу старика шрам, оставленный мечом князя Асано, и не мог найти. Но тут Тюдзаэмон оторвал взгляд от лица пленника и сдернул у него с плеча кимоно. На спине вдоль позвоночника явственно темнел рубец от меча. Это была позорная метка, оставленная князем, когда он гнался за убегавшим царедворцем в Сосновой галерее. Ронины смотрели на это неопровержимое доказательство, и перед их мысленным взором, словно тени, представали все их труды и лишения за последние два года. Никто не проронил ни слова. Они стояли, как громом пораженные. Чувства переполняли их сердца и были настолько сильны, что трудно было даже различить, чего в них больше – радости или печали. Многие молча плакали, закусывали губу или делали какие–то непроизвольные движения.

Кураноскэ, натянув спущенное косодэ на тощие плечи, снова повернул старика лицом вверх и громким голосом изрек:

– Мы бывшие вассалы его светлости князя Асано, правителя Такуми. Во исполнение воли его светлости имеем честь истребовать Вашу голову.

С этими словами Кураноскэ, окруженный столпившимися ронинами, выхватил меч. Лезвие, словно вобрав в себя чувства всех собравшихся, с силой опустилось на горло Киры. Руки и ноги старика дернулись, отчего тело лишь слегка переменило положение, оставшись остывать на снегу.

Оглянувшись на Дзюдзиро Хадзаму, Кураноскэ сказал:

– Поднимите голову. Вы его первым сразили копьем – вам и честь.

Двадцатипятилетний Дзюдзиро вышел вперед, слегка поклонившись товарищам. Отделив голову Киры от туловища, он поднял ее и поднес командору для освидетельствования. Кураноскэ кивнул и вдруг зычно крикнул:

– Наша взяла!

– Ура–а! – надрывая глотки грянули ронины.

Лес мечей и копий взметнулся в воздух – словно в стремлении сотрясти зимний небосвод. Ронины обнимали друг друга невзирая на раны, покрывавшие их тела под рассеченными кольчугами, обменивались радостными возгласами, будто вот–вот готовы были пуститься в пляс, и, словно во хмелю, исступленно кричали троекратное «Ура!». Слезы блестели у многих на щеках. Тем временем утренний холодок крепчал, а небо на востоке все явственней светлело. Весь отряд, больше смахивавший сейчас на компанию буйнопомешанных, отчетливо вырисовывался на снегу, словно единый многофигурный бронзовый монумент, пришедший в движение.

Самурайские старшины рода Кира, Кунай Сайто и Магобэй Соуда в эту ночь, вскочив с постели, должны были дать указания своим подчиненным, как лучше организовать оборону при внезапном нападении, а сами вместо этого в виду атакующего противника первыми трусливо обратились в бегство. Спасая свои шкуры, они опрометью бросились в казарменный барак, заперлись там в одной из комнат и, расковыряв целехонькую заднюю стену, выбрались на улицу. Главным орудием в этом отчаянном предприятии по преодолению стены барака обоим отлично служил меч, именуемый «душой самурая»…

Продавец зонтов, чья лавка находилась неподалеку от задних ворот усадьбы, разбуженный гомоном на заре, приоткрыл дверь и выглянул наружу. Завидев беглецов, он пожалел их и, невольно согрешив, разрешил спрятаться у себя в доме. Там, среди остовов зонтов и горшков с красками, они и сидели в ужасной тревоге, лихорадочно поблескивая глазами, дожидаясь, когда наконец стихнет шум боя в соседней усадьбе и на дворе станет светло.

Позже, когда ронины уже покинули территорию, они через тот же лаз вернулись в разгромленную усадьбу. Хозяин лавки впоследствии, подумав хорошенько, устыдился того, что укрыл у себя беглецов. Затем это неприятное чувство усилилось и переросло в гневное презрение к трусам Соуде и Сайто. Все вокруг вскоре узнали правду о том, откуда взялась дыра в задней стене барака. Кто–то – а таких желающих, вероятно, было немало, – решил пошутить и большими неуклюжими иероглифами вывел на стене около пролома: «Вход и выход воспрещен всем, кроме старших самураев кланаКира». Народ потешался от души, увидев эту надпись.

Главный слуга рода Киры, как вор, прокрался, дождавшись ночи, и соскреб эту надпись, но тотчас же появилась новая, с добавлением, написанная уже другим почерком, которая гласила: «Вход и выход воспрещен всем, кроме собак, кошек и старших самураев клана». Эта надпись еще долго красовалась на стене. Обитатели усадьбы вызвали штукатура и велели заделать пролом. Штукатур потом оправдывался тем, что его очень просили, но все его осуждали, говоря, что он зря согласился и надо было оставить дыру как напоминание о позоре.

Кроме тех двух старшин клана, сбежал с поля боя еще один самурай по имени Сэйэмон Маруяма. Он живо смекнул, что бежать надо прямиком на подворье Уэсуги. И впрямь, это было самое разумное, что можно было сделать. Подоткнув полы кимоно, Сэйэмон со всех ног бросился прочь от усадьбы, но тут, заслышав шаги, кто–то окликнул его: «Стой!» Несколько человек пустились за ним вдогонку. Сэйэмон понятия не имел, кто эти люди: может быть, они и не имеют отношения к ронинам, а может быть – их союзники, что притаились за стеной усадьбы. В испуге он сломя голову помчался по переулку. Преследователи, видя такое поведение, тоже прибавили шагу и не отставали.

Сэйэмон, зная, что речь идет о жизни и смерти, мчался, как ветер. Наверное, потому он и добрался до подворья Уэсуги в Сото Сакураде раньше, чем ожидал, еще затемно. С криками он принялся колотить в ворота, будя стражу. Его преследователи, как видно, рассудив, что опоздали, судя по всему, ретировались.

Если бы сейчас удалось поднять по тревоге самураев на подворье и вышел бы приказ от самого Цунанори, то, пусть даже спасти положение и не удалось бы, но по крайней мере можно было догнать дерзких ронинов и отомстить. Запыхавшийся Сэйэмон рассказал все явившимся стражникам. Опешившие от таких вестей стражники побежали во внутренние покои докладывать господину. Споря и переругиваясь выбежали старшины клана. Мирно дремавшая под снежным пологом усадьба мгновенно преобразилась, наполнилась топотом ног. Отблески факелов заплясали на снегу. В их ярком свете из казарменного барака сбегались самураи, прихватив мечи.

Утро

О вылазке ронинов сообщили и Матасиро Иробэ, преемнику Хёбу Тисаки на посту предводителя эдоской дружины клана и начальника службы безопасности. Заслышав тревожную весть, Матасиро созвал своих людей и приказал срочно готовиться к выступлению. Одеваясь, он явственно различал поблизости взволнованные голоса, доносящиеся из покоев господина, а открыв дверь в коридор, услышал топот множества бегущих ног. «Могут ведь и меня прикончить!» – мелькнуло в голове у Матасиро, когда он, выскочив из комнаты, устремился бегом по темному коридору к прихожей. Впрочем, он был полон решимости отдать жизнь, если вдруг в том возникнет необходимость.

Выйдя в прихожую, Матасиро увидел в тусклом свете утра собравшихся на площади перед домом самураев в боевом вооружении. Слышалось ржание коней.

«Командор!» – прокатилось по рядам, когда Матасиро показался в дверях.

Решительно шагнув вперед, Матасиро крикнул: – Не поднимайте паники. Каковы бы ни были причины, негоже нам открывать военные действия без ведома и соизволения верховной власти, его светлости сёгуна. Все отставить! Пока не будет от меня особого распоряжения, всем разойтись по домам и спокойно ждать!

Самураи некоторое время ошеломленно безмолвствовали, потом по рядам прошел возмущенный ропот: «Мы ведь союзники его светлости Киры. Как же так?! Теперь на него напали, а мы оставляем разбойников безнаказанными! Где же наша самурайская честь?!»

– Так ведь было уже на то высочайшее повеление! – кричали некоторые.

– Любое высочайшее повеление получить должен лично я, предводитель дружины! – крикнул в ответ Матасиро. – Сейчас решается судьба нашего клана – быть ему или не быть. Вы что, не понимаете, что любой опрометчивый шаг с нашей стороны может погубить репутацию всего клана, по крайней мере всей его кантоской ветви?! Опомнитесь, говорю вам!

Матасиро будто припечатал последние слова, уже поднимаясь обратно по ступеням в дом и повернувшись к собравшимся из прихожей. С тем он и зашел в дом. Он знал, что Цунанори в своих покоях тоже слышал его приказ.

Направившись прямо туда, он негромко назвал себя у входа:

– Матасиро, ваш начальник службы безопасности. Согнувшись в поклоне, он прошел в глубину комнаты, к алькову, где располагалось ложе господина.

Цунанори заболел еще летом и с тех пор все время хворал. Страдания, которые причинял тяжкий недуг, усугубляла постоянная тревога об отце, отчего Цунанори вечно пребывал в дурном расположении духа. Матасиро все это было хорошо известно. Даже такой человек как Хёбу вынужден был уйти со своего поста из–за обуревавших их сюзерена эмоций… Но он, Матасиро, не уступит, не имеет права уступить. Ради интересов клана… Он до последнего момента не хотел ничего ни видеть, ни слышать, ни предпринимать… Выпрямившись, Матадзиро поднял голову и смело встретил взор Цунанори, который с самого начала неласково смотрел на него исподлобья. Перед этим Цунанори поднялся с ложа и давал указания офицерам стражи, собираясь послать большой отряд в Хондзё, в усадьбу Киры. При появлении Иробэ он вернулся на футон и теперь с вызовом хмуро уставился на своего командора.

– Ваша светлость! – решительно промолвил Матасиро.

Они оба не отводя глаз смотрели друг на друга. Но постепенно гневный взор Цунанори потускнел и угас, словно догоревшая свеча.

– Ради клана! – сказал Матасиро, и голос его дрогнул. Но командор, заглушивший в своем сердце все сантименты, продолжал, вкладывая особый смысл в каждое слово:

– Ради многих поколений ваших предков.

У Цунанори затряслись губы – он будто бы пытался что–то выкрикнуть, но, как подкошенный, осел. Казалось, он вот–вот упадет.

– Уходи! Убирайся! – сдавленно крикнул наконец Цунанори.

– Э–эх! – выдохнул в ответ Матасиро на какой–то особой низкой ноте, идущей из глубины.

Ему казалось, что грудь его сейчас разорвется. Чем выносить такое, легче было бы умереть от руки господина. Эта мысль явственно отразилась на лице Матасиро. Он не говорил этого, но как бы давал понять: «Если только вы положитесь на меня, поручите все мне…» Своенравный командор проявил свои качества в полной мере. Трясясь от гнева, Цунанори взмахнул рукой, приказывая ему встать.

Когда Матасиро вышел, Цунанори, будто не в силах вынести приступа головокружения, пал на свое ложе, закрыв обеими руками лицо.

Пришло время отхода, которому такое значение придавал Кураноскэ. После двух лет тяжких испытаний и душевных мук ронины были опьянены триумфом, но понимали при этом, что наставления командора забывать нельзя. Кураноскэ же знал, что люди ждут от него указаний, но его грызла тайная тревога. Об этом он нарочно не упомянул в своей памятке, предпочтя один томиться сомнениями: а что, если клан Уэсуги пошлет за ними в погоню большой отряд?…

В сущности, Кураноскэ всем сердцем желал, чтобы клан Уэсуги именно так и поступил. Ведь они добыли голову Кодзукэноскэ Киры, нарушив законы государства, то есть совершив преступление, и теперь их так или иначе ожидала верная смерть. А если так, то сойтись в бою с войском клана, который славится самурайской доблестью со времен Кэнсина Уэсуги, означало бы встретить достойную смерть, которая возвеличит их имена. К тому же, если бы все пошло так, как он загадал, может быть, заговорщикам–ронинам удалось бы прихватить с собой в последний путь и весь громадный клан Уэсуги с его ста пятьюдесятью тысячами коку дохода – ведь и они нарушат закон, самовольно расправившись с ронинами.

Кураноскэ действовал, как всегда, неторопливо – на сей раз даже нарочито медлительно. Он настороженно вслушивался в тишину, ожидая, не появится ли новый противник. Небо над заснеженными крышами уже совсем посветлело, но никакие подозрительные звуки так и не нарушили благостного покоя зимнего утра. В разгромленной усадьбе еще царил полумрак. Людей в доме больше не осталось. Проломленные двери и поваленные сёдзи зияли провалами в стенах, являя собою безрадостную картину. Казалось, в этом заброшенном доме давно уже никто не живет.

Наконец Кураноскэ подал знак глазами, и ронин, подойдя к задним воротам, звучно ударил в гонг: «Бом!» То был сигнал к общему сбору и отступлению.

Вскоре все собрались у ворот, и Ясубэй Хорибэ, как всегда, полный бодрости, начал поверку. Он зачитывал вслух список, проверяя, на месте ли боец. По счастью, все оказались на месте – убитых в отряде не было. Каждого из раненых Ясубэй участливо спросил, может ли он сам идти. Все мужественно отвечали: «Вполне!»

Вслед за тем, по приказу Тюдзаэмона Ёсиды, несколько человек еще раз прошлись по дому, внимательно осмотрели помещение, задули все свечи, забросали снегом и залили водой угли в жаровнях, чтобы не случилось пожара. Тем временем Соэмон Хара, Дзюнай Онодэра, Гэнгоэмон Катаока – все самураи почтенного возраста – снова направились к стене, отделявшей усадьбу Киры от соседнего подворья, чтобы засвидетельствовать почтение Тикаре Дои, который, несмотря на то что они нарушили его покой, с явной благосклонностью отнесся к мстителям, дав им довести дело до конца и не вмешиваясь в сражение. Они снова представились честь по чести, после чего учтиво промолвили:

– Мы добыли голову Кодзукэноскэ Киры и теперь готовы удалиться. Приносим извинения за беспокойство, причиненное вашей усадьбе.

Из–за ограды, как и в прошлый раз, не отвечали, но слышно было, как кто–то – скорее всего, сам хозяин подворья – подошел к стене и, ни к кому не обращаясь, с чувством пробормотал:

– Молодцы, право!

Для троих ронинов эти слова стоили больше, чем чья бы то ни было похвала. С тем они и вернулись к задним воротам, старательно обходя садовые насаждения, прикрытые снегозащитными рогожками.

Ожидавшим у задних ворот ронинам было невтерпеж – всем хотелось новых подвигов. Хотя главная цель была достигнута, Кураноскэ, с чувством не до конца исполненного долга, сказал Тюдзаэмону Ёсиде:

– Жаль все–таки, что упустили Сахёэ!

Его слова были услышаны, и молодые ронины тут же решили, разделившись на группы, еще раз обшарить усадьбу, чтобы не пропустить ни единого уголка.

С улыбкой провожая их глазами, Кураноскэ снова обратился к Тюдзаэмону.

– Что ж, верно, Уэсуги решили нас сейчас не трогать и отпустить подобру–поздорову, а? Если бы они выслали против нас своих карателей, те, вероятно, уже должны были быть здесь. Очевидно, мы их не дождемся.

Хорошо понимая, что имеет в виду командор, Тюдзаэмон, как всегда с серьезным и суровым выражением лица, заметил, что, по его соображениям, противника можно ожидать и позже – их могут настигнуть и во время отступления, по дороге к храму Сэнгаку–дзи. Со стороны казарменного барака послышались веселые голоса и смех. Освещенные лучами утреннего солнца, ронины группами по трое, по пятеро подтягивались к воротам.

Сигналом к отходу прозвучал новый удар гонга. Тюдзаэмон Ёсида, выйдя вперед, в последний раз возгласил:

– Мы разделались с Кодзукэноскэ Кирой и теперь уходим. Если кто сожалеет, что господин убит, и хочет поквитаться, выходи!

Двери в обоих казарменных бараках у главных и задних ворот остались крепко заперты – оттуда не донеслось ни звука.

Тюдзаэмон глянул на Кураноскэ, спрашивая разрешения на отход. Тот кивнул в ответ, и ронины, построившись колонной, строем пошли через задние ворота.

В это время Тодзаэмон Хаями, шедший с луком в руках, оглянувшись, заметил, на открытой створке двери в секции казарменного барака, похожей на жилище самурайского старшины, отсвет свечи, и решил ее погасить, оставив от себя подарок на память. Все обернулись на звон тетивы и увидели, что пущенная Тодзаэмоном стрела глубоко вонзилась в дверь. Он меж тем уже проворно накладывал на тетиву еще одну стрелу, которая, с воинственным свистом рассекая воздух, понеслась к цели и вонзилась сунах в пяти от первой. Отсвет на двери исчез.

Отрадой полнились души у всех, кто смотрел, как в кристально чистом, прозрачном воздухе морозного зимнего утра проносятся пущенные рукой мастера стрелы. Некоторые, приостановившись и вонзив в землю окровавленные копья, громко зааплодировали. Однако, видя, что основная колонна ушла вперед, они поспешно пустились следом, наверстывая образовавшуюся дистанцию.

Сампэй Оиси, Кудзюро Хорибэ и Дзёуэмон Сато, дежурившие снаружи у ограды усадьбы с прошлого вечера, увидев, что победоносный отряд ронинов отходит, подбежали с приветствиями и поздравлениями. И у тех, кто поздравлял, и у тех, кто принимал поздравления, лица так и светились радостью. Даже Яхэй Хорибэ смягчился, когда оба племянника подскочили к нему с двух сторон, и его обычно суровое лицо расплылось в улыбке, казалось, еще больше покрывшись морщинами.

– Притомились, наверное? – спросил Кудзюро, на что старик, всем своим видом показывая, что ему все нипочем, браво ответил:

– Вот еще! Правда, мне уж очень сильно радоваться или огорчаться не разрешается… – вдруг с досадой вспомнил он о давешнем запрете врача.

Слуга Канроку Тикамацу заметил:

– У вас ведь, милостивый государь, небось, в горле–то пересохло? – и с этими словами преподнес захваченные из дому мандарины.

– Благодарствую за угощение! – сказал Канроку.

Очистив кожицу, он лакомился сочными дольками, с удовольствием наблюдая за Кудзюро и Дзёуэмоном, которые как раз подошли с поздравлениями к Ясубэю.

Отряд остановился на привал, и молодые ронины, углядев корчму, тотчас же устремились туда отпраздновать победу.

Кураноскэ, провожая их взглядом, с горькой улыбкой вежливо поблагодарил Сампэя Оиси за добрые намерения и велел, как вернется домой, передать привет Мунину.

– Будет исполнено! – отвечал Сампэй, представляя, как обрадуется отец новостям. Сам он был в полном восторге и не уставал повторять, завидев в толпе знакомые лица: «Поздравляю! Поздравляю!»

Хозяин корчмы, завидев буйную толпу вооруженных ронинов, затрясся от страха и, подперев дверь изнутри, ни за что не хотел открывать.

– Эй, ты меня–то узнаешь? – крикнул корчмарю Ёгоро Кандзаки, еще недавно галантерейщик Дзэмбэй.

– Ну, и кто ж ты такой?!

– Да вот, до вчерашнего дня торговал тут рядом с тобой. Мы ж с тобой сколько раз в бане встречались!

– Ха! Вот радость–то! Вот удача! – воскликнул Гэнго Отака. – Да мы ж тут все свои, соседи, можно сказать! Ты уж нас напои, сделай милость! Заплатим за все честь по чести.

– Нет уж, – отвечал корчмарь, – деньги деньгами, а мне не с руки: корчма–то–заведение подзаконное, в ведении городской управы состоит…

– Ну, заладил свое! – и Гэнго с Ёгоро крепко налегли на дверь. Поскольку они были сильнее, дверь поддалась и распахнулась, а хозяин от толчка так и сел на глиняный пол в прихожей.

– Ладно, коли корчмарь боится городских властей, мы и на улице выпьем! – крикнул Гэндзо Акахани.

Ронины выкатили на улицу бочку сакэ, а Гэнго тем временем вынул из кошелька деньги и положил монеты перед хозяином.

– Тут два рё. Я, вишь, их припас – хотел, чтобы достались тому, кто бы тело мое прибрал после боя…







Сейчас читают про: