double arrow

Оборона замка и «смерть вослед» 36 страница


Корчмарь только подивился, но ничего не ответил. Расхохотавшись, Гэндзо вышел на улицу, захлопнув за собой дверь. Там все уже в нетерпении собрались вокруг бочки, постелили рогожи и теперь рукоятями копий доламывали дощатую крышку. Аромат доброго вина плыл по округе.

– А из чего пить–то будем? – напомнил кто–то.

– Сейчас поищем! – сказал один из ронинов и, снова повергнув в трепет хозяина, принес из корчмы черпак на длинной ручке. Черпак пустили по кругу, но несколько человек, устав ждать своей очереди, сбегали еще раз в корчму и притащили оттуда мерку для жидкости. Черпаков, впрочем, тоже прибавилось.

Пили, опрокидывая в глотку один черпак за другим, и приговаривали:

– Нектар! Нектар!

Приятное тепло разливалось по озябшим телам. Сампэй Оиси тоже смеялся и пил со всеми.

– Ну, идем, что ли! – взмахнул рукой Тюдзаэмон Ёсида с вымученной ухмылкой.

– Сейчас! Сейчас! – крикнул в ответ Гэндзо, заглянув в бочку, и по интонации его можно было понять, что осталось еще достаточно.

Все расхохотались.

– Солнце пригрело –

скоро треснет под ярким лучом

толстая льдина… –

продекламировал нараспев Отака, известный под поэтическим псевдонимом Сиё, Листок.




Сидевший рядом Томиномори, известный под псевдонимом Сюмпан, Весенний парус, продолжил:

– На ладонь упала,

но в руке ведь ей не жить

– льдинке–градине…

Обессилено

На ветвях сосны пластами

Оседает снег…

Зимний грозный прилив

в волнах закружил – и терзает,

и влечет меня вдаль…

Поочередно звучали слова стихов из уст двух поэтов – словно в несравненной чистой красе распускались прохладными цветами короткие, исполненные силы трехстишия, столь соответствовавшие духу этих славных самураев блестящей эпохи Гэнроку. Товарищи слушали их с величайшим вниманием, каждый раз встречая возгласами одобрения очередное стихотворение.

«Бом! – донесся издали удар гонга. Опорожненная бочка сакэ покатилась в снег – и бражники пустились бегом догонять своих. Предводитель колонны тем временем уже достиг храма Эко–ин и теперь стучался в ворота. Ронины собирались в этом храме дождаться погони и в бою против превосходящих сил Уэсуги принять славную смерть.

К воротам вышел настоятель храма Муэн–дзи, иначе именуемого Эко–ин, посмотрел на весь этот подозрительный отряд – на эти копья, на раненых – и велел стражникам ворот не открывать и никого не впускать.

Кураноскэ обратился к настоятелю с учтивой просьбой, пояснив, что они бывшие самураи клана Ако, которые только что отомстили за поруганную честь господина, а теперь отходят и просят лишь разрешения ненадолго остановиться в храме передохнуть. Однако все было напрасно. Вот тебе и раз! Оказывается, монахи вовсе не собирались встречать гостей с распростертыми объятиями. Рассуждали они с позиций филистерской психологии, которая так часто бывает свойственна людям: главное – не связываться ни с чем, от чего в дальнейшем могут быть какие–то неприятности. Ворота так и остались накрепко заперты, а из–за них последовал ответ: «Впустить никого не можем».



Некоторые горячие головы среди ронинов уже начали закипать от такого обращения. Пожилые их утихомирили и в конце концов решили, что ничего не попишешь – придется устроить привал снаружи, прямо перед воротами.

– Не расходиться, держаться вместе! – предупредил Кураноскэ.

Все были полны решимости дождаться здесь погони, которую должен отрядить за ними клан Уэсуги, и принять бой. По приказу Тюдзаэмона Ёсиды трое ронинов выдвинулись в разные стороны дальше по улицам квартала и заняли посты в карауле, охраняя отдых товарищей.

Хотя было уже совсем светло, солнце пока не вышло на небосклон. Холод пробирал до костей. У ронинов даже не было огня, чтобы согреться, а просто стоять на морозе было холодно и тягостно. Соломенные сандалии размокли в мокром снегу, отчего у всех ощущение было такое, будто ноги обложены холодными щепками. Они дышали на руки, стараясь их согреть, и белый пар от дыхания клубился в морозном воздухе.

Старый Кихэй Хадзама, устав стоять, опираясь на свое копье, присел на каменную ступеньку и беспрерывно кашлял. От этого, при всей радости победы, у ронинов омрачалось настроение. Они вглядывались в рассветный туман, ожидая появления погони. Блеклое белесое зимнее небо постепенно наполнялось синевой, но город еще спал или, по крайней мере, казался спящим.



Снег тяжелыми пластами нависал на застрехах. Деревянные внешние щиты–амадо во всех домах были наглухо задвинуты. Созерцая в молчании холодный, равнодушный ко всему городской квартал, ронины чувствовали себя как бы заброшенными на необитаемый остров, и тоска одиночества глодала сердца. Но это чувство заброшенности только подогревало их воинственный пыл в ожидании врага. Будь что будет! Пусть хоть сам сёгун вышлет карательный отряд – сразимся и с ним! Такие дерзкие планы вынашивали они, исполнившись бешеного ожесточения.

Наблюдая за своими соратниками, Кураноскэ понимал, что творится в их душах.

– Надо идти, – шепнул он Тюдзаэмону.

Огласили несложные разъяснения, каким образом строиться для марша. В голове колонны пойдут двое самураев с копьями. За ними будут следовать двое ронинов, которым поручено будет нести голову Киры, завернув ее в белый рукав, отрезанный от его же кимоно, и привязав к древку копья. За ними пойдет сам Кураноскэ, а за ним все остальные, построившись рядами, поместив раненых и стариков в середину.

Дисциплина была восстановлена.

Кураноскэ считал необходимым довести до конца их «великую акцию протеста» в наиболее подобающей форме. Только появление отряда самураев Уэсуги, высланного за ними в погоню, могло служить оправданием для изменения этой тактики. В любом ином случае все должно было быть обставлено согласно «кодексу чести самурая», установленному сёгуном. Теперь, когда до финала смертельной драмы оставалось уже совсем немного, надо было соблюдать особую осторожность и осмотрительность.

Колонна тронулась с места.

Котаку Хосои жил в квартале Хатимантё в Фукагаве. Накануне вечером, навестив дом Яхэя Хорибэ, когда он неожиданно приглашен был принять участие в прощальном пиру ронинов, Котаку заполночь вернулся домой, но еще долго не мог успокоиться, да и не подобало спать в такую ночь. Казалось, ныло и ломило все его тело, необычайно крепкое для ученого–конфуцианца, закаленное многолетними упражнениями в фехтовании. Перед глазами все еще стояли образы тех, с кем он только что расстался: улыбающееся лицо Кураноскэ Оиси, мужественные фигуры отца и сына Хорибэ… Постепенно мысли прояснялись. Он не мог думать об этих благородных людях без слез. Он желал им победы, желал, чтобы они выполнили свой обет. Не смыкая глаз, он лежал на своем ложе уставившись в потолок, погруженный в раздумья. Ему как ученому–конфуцианцу претило переустройство устоев общественного порядка, которое он наблюдал вокруг. Он втайне стал союзником бывших вассалов клана Ако, надеясь, что осуществление их плана мести подобно очистительной грозе освежит атмосферу в обществе и приведет к его обновлению, а нынешней ночью окончательно уверился в том, что ронины радеют за правое дело, и теперь всей душой жаждал, чтобы они достигли своей цели.

Много раз Котаку вставал с постели, порываясь пойти посмотреть, что происходит. Взглянув на песочные часы, он увидел, что до начала часа Тигра, на который назначен штурм, то есть до четырех утра, остается совсем немного. Вот сейчас, наверное, ронины, ступая по снегу, приближаются к усадьбе своего заклятого врага…

Котаку окончательно распростился со сном и встал, поправляя кушак.

– Что это вы? – спросила разбуженная шумом жена, удивленно глядя на мужа и тоже собираясь подняться с постели.

– Ничего, лежи! – бросил Котаку, оборачиваясь к ней с раздраженным видом. – Пойду понаблюдаю звезды. Что–то мне не спится.

Видя, что муж взял садовую лестницу и полез на засыпанную снегом крышу, жена – как была, в ночном халате – вышла во двор.

– Простудитесь – хаори наденьте! – крикнула она снизу.

– Ладно, я скоро спущусь. Иди лучше спать, – ответил муж с навеса крыши и с тем скрылся из виду в тени.

Впрочем, жена уже привыкла к тому, что ее супруг порой вдруг выкидывает какие–нибудь эксцентричные фортели. Пытаться его остановить в такие минуты было совершенно бессмысленно – он сразу же приходил в ярость. Вот и на сей раз жена, свернув ненужную накидку–хаори, беспрекословно вернулась в дом. Котаку тем временем, стараясь не поскользнуться, поднялся на самый верх и оттуда вглядывался в даль – туда, где лежал во тьме квартал Мацудзака. В прозрачной мгле созвездия сместилась на запад, и теперь мерцали блестками росы на залитом голубоватым лунном сияньем небосклоне. «Небесный волк», Сириус можно было разглядеть только как можно выше задрав голову, так что и стоять становилось небезопасно – звезда сияла холодным пламенем из бездонной глубины. Звезды, рассыпанные в восточной части небосклона, серебрились в лунных отсветах.

Котаку стоял на холодном предрассветном ветру, в отсвете косых лучей заходящей луны, и всматривался в ночь – не взметнутся ли там, над кварталом Мацудзака, языки пламени. Если ронинам не удастся одолеть врага и осуществить свой план, живыми они уже не вернутся. Скорее всего, они собираются поджечь усадьбу Киры и сделать харакири.

А вдруг все–таки… А вдруг все–таки…

Обуреваемый такими думами, Котаку стоял на крыше, выпрямив во весь рост свое тощее тело и сжимая кулаки. Перед ним под звездным небосклоном, плотно прижавшись друг к другу, уходили в необозримую даль укрытые снежным пологом и объятые дремой черепичные крыши Эдо. Только ветер налетал снова и снова, дробя мерцанье звезд в бесчисленных бликах и развевая волосы Котаку.

«Рано, – говорил он себе, – еще рано. Но именно в этот час ронины, наверное, с боевым кличем отважно бросаются на штурм. И мне нужно всем сердцем молиться за них!»

Студеный ветер не доносил издали боевого клича – только леденил иззябшее тело. Звезды, которым не было никакого дела до человека на крыше, продолжали неспешное пышное шествие в небесах, словно следующие своим путем посреди космического хаоса – бесчисленные белые цветы в заповедном саду.

Луна зашла; гасли, словно испуская дух, одна за другой немногие оставшиеся звезды. Котаку оставался на крыше, пока небо окончательно не посветлело. Наконец, заслышав доносящийся издали знакомый шум пробуждающейся улицы, он осторожно спустился вниз. Языки пламени так и не появились. Это позволяло считать, что ронинам удалось–таки выполнить свой обет. Кутаясь в одеяло на ложе, почти не чувствуя заледеневших рук и ног, Котаку уже подумывал о том, что немного спустя надо будет самому пойти разузнать, что все–таки происходит.

– Ваша милость! Господин Хосои! – вдруг окликнул кто–то, когда Котаку наконец сам того не заметив задремал.

Голос доносился из–за ворот, и Котаку понял, что принадлежит он не кому иному, как Ясубэю Хорибэ, который громко и радостно объявил:

– Хочу вас обрадовать! Мы исполнили наш обет и сейчас отходим к храму Сэнгаку–дзи. И за гробом не забудем вашей доброты. Пришла пора расставанья – в этой жизни едва ли суждено нам свидеться вновь. Прощайте же и будьте счастливы!

– Хорибэ! – подскочил на своем ложе Котаку.

Наспех накинув хаори и прихватив меч, он выбежал из спальни, миновал прихожую и метнулся к воротам, которые оказались закрыты. Пока Котаку отодвигал засов, Ясубэй, не забывший друга и покинувший ради него боевой строй, уже ушел, нагоняя уходящих товарищей. Когда Котаку выглянул наконец за ворота, вокруг было безлюдно – лишь снег на крышах по одной стороне переулка подтаивал под утренним солнцем, обрушиваясь на землю со стрех.

Котаку бросился вдогонку, добежал до большой поперечной улицы, но Ясубэя нигде не было видно. Он снова пустился бежать, но и на следующем перекрестке никого не увидел. В отчаянии он остановился, решив, что, может быть, выбрал не ту дорогу. Внезапно улица необычайно оживилась – вблизи послышался топот, зазвучали голоса. Казалось, множество людей перекликается на бегу. Заскрипели отодвигаемые щиты–амадо. Люди сбегались со всех сторон.

– Да где же? Где?! – кричал кто–то с площадки на крыше дома.

Котаку, решив, что надо попробовать посмотреть еще у реки Сумида, снова пустился бежать. Пробежав еще немного, он оказался стиснут густой толпой, которая стремилась в том же направлении. Разбрызгивая во все стороны мокрый подтаявший снег, люди со всех ног мчались вперед. Многие понятия не имели, что случилось, и выскочили из дому, как и Котаку, в ночных халатах.

Наконец в просветах среди бегущих показались впереди воды реки. Он присоединился к толпе, стоявшей плотными рядами вдоль набережной, вглядываясь вдаль, в сторону моста Эйтай, и тоже стал смотреть в том же направлении. На мосту тоже толпилось множество народа, но меж прочих в толпе чернела стройная колонна, которая уже собиралась сходить с моста на противоположный берег. Котаку видел, как ярко блестели в лучах восходящего солнца острия копий. Он так и впился глазами в колонну, чуть не крикнув: «Вот же они!» Бешено продираясь сквозь толпу, он поспешил к мосту.

«Вы что?! Больно ведь!», «Чего толкаешься?!», «Чего хулиганишь?!» – шипели и взвизгивали со всех сторон.

– Простите! Очень надо! Пропустите, пожалуйста! – приговаривал Котаку, энергично пробиваясь вперед.

Однако чем ближе к мосту, тем сильнее становилась давка, и в конце концов стало невозможно двинуться ни вперед, ни назад. Зажатого в толпе Котаку порядком помяли и потрепали. В густо кишащей толпе из уст в уста передавались слухи о том, что сделали ронины, и звучали громкие слова одобрения. Ловить эти отзывы Котаку было приятней, чем если бы он слушал похвалы в свой адрес. Он оставил намерение бежать вслед за ронинами и, влившись в это людское море, вместе со всеми с волнением осмысливал случившееся, так что слезы готовы были вот–вот хлынуть из глаз.

«Неужели они все–таки сделали это?! Неужели правда?!» – радостно твердил он про себя.

Ему казалось, что он все еще спит и видит сон. На сердце стало легко и свободно – будто с него сняли тяжкую ношу, которая много лет бременем давила на плечи.

Ронины покинули квартал Хондзё, когда был – по нынешнему времени – седьмой час утра. В эту пору большинство горожан уже вставали. Когда колонна ронинов проходила по улице, в открытых дверях домов, где жители приступали к уборке, повсюду виднелись удивленные лица. Поначалу люди пугались и прятались по домам, завидев этот странный отряд пожарных, среди которых было немало раненых и многие к тому же были вооружены копьями, но видя, что вслед за колонной безо особой опаски тянется толпа любопытствующих зевак, приободрялись и сами выходили поглазеть.

Все уже и думать забыли о случившемся так давно инциденте в Сосновой галерее, который был так далек от их повседневной жизни. Подзабыли даже те, кто этого ожидал, поверив слухам о мести, что замышляют бывшие вассалы клана Ако. Когда люди узнавали, что это идут ронины клана Ако, отомстившие за своего господина, невероятное воодушевление охватывало зевак, и новые огромные толпы устремлялись вслед за колонной. Мало кто среди обитателей Эдо знал имя Кураноскэ Оиси, командора дружины какого–то деревенского даймё. Похоже, что в центре внимания ликующей толпы была человеческая голова, которую в узле несли на копье ронины. Одни похвалялись, что видели голову, другие сетовали, что так ее и не разглядели, и норовили забежать вперед колонны, чтобы взглянуть еще раз. На улицах яблоку негде было упасть. От беготни и гомона голова шла кругом.

Однако, вероятно, по той причине, что в толпе были самураи, знавшие суть дела и объяснившие, что к чему, окружающим, вскоре подробности о происшествии стали распространяться с молниеносной быстротой. И тут, подогретые массовым энтузиазмом, симпатии народа к несправедливо обиженным вспыхнули с новой силой.

Снег на дороге таял, превращаясь в жидкую кашу, в холодные грязные лужи, от которых пешеходам было много неприятностей. Но в это время стоило только сказать: «Месть», – и этого было достаточно, чтобы люди пустились бежать следом за ронинами по раскисшей дороге.

Тем временем отряд ронинов перешел через мост Эйтай, миновал Рэйгандзиму и вступил в квартал Цукидзи Тэпподзу. Здесь находилась усадьба, в которой провел последние дни перед смертью князь Асано. Ворота и стены – все выглядело как прежде. От этого зрелища у ронинов щемило в груди.

Утреннее солнце стояло уже высоко, заливая сияньем снег на крыше усадьбы. Яркий свет слепил усталые глаза, но ронинам казалось, что сама природа шлет им благословенье. Все знали, что жизнь их скоро оборвется, и шли в безмолвии, думая о том, что напоследок дано им полюбоваться красой восходящего солнца в этот погожий зимний день. От таких раздумий благостно становилось на сердце.

Миновали квартал Кобики, затем мост Сиодомэ. Здесь было уже недалеко до подворья Уэсуги – тревожное ожидание в колонне усилилось до предела.

Тюдзаэмон Ёсида нагнал Кураноскэ и о чем–то тихо с ним переговаривался. Вскоре после того как перешли через мост Сиодомэ, голова колонны свернула с большой дороги в проулки. Тюдзаэмон вернулся на свое место и что–то шепнул Сукээмону Томиномори. Тот согласно кивнул в ответ.

В это время впереди показалась рифленая стена усадьбы сэндайского даймё Датэ. В тот день, пятнадцатого числа двенадцатой луны, все даймё должны были явиться в замок на прием к сёгуну, и Кураноскэ намеревался пойти обходным путем, чтобы избежать нежелательной встречи с княжеским эскортом у ворот усадьбы. Однако пройти мимо усадьбы оказалось невозможно – дорога вела прямо к ней. В Тэпподзу ронины уже благополучно прошли через караульные посты возле укрепленных подворий кланов Ии и Хонда, но теперь перед ними была новая застава.

Завидев приближающуюся колонну, часовые на караульном посту клана Датэ у перекрестка дорог всполошились, и пехотикцы–асигару с длинными палками в руках высыпали на снег.

– Стойте! – отважно кричали они, преградив дорогу отряду ронинов.

Напряжение нарастало. Когда Кураноскэ вышел вперед, чтобы дать объяснения, распахнулась дверца в воротах подворья и из нее энергично шагнул на улицу внушительного вида самурай в костюме камисимо. Судя по всему, самурай был в изрядных чинах. Спокойно, с достоинством, он безо всякой робости предстал перед Кураноскэ и обратился к нему с вопросом:

– Кто такие будете, милостивые государи? Куда следуете? Кураноскэ, глядя прямо в глаза самураю, который сверлил его испытующим взором, миролюбиво ответил:

– С позволения вашей милости, мы вассалы князя Асано Такуминоками. Во исполнение воли покойного господина мы добыли голову обидчика князя, Кодзукэноскэ Киры, и теперь направляемся в родовой храм, в Сэнгаку–дзи, чтобы там дожидаться решения его высочества по нашему вопросу. Вам мы никакого беспокойства не причиним – просим только позволить нам следовать далее.

Слова Кураноскэ произвели глубокое впечатление на высокопоставленного самурая клана Датэ по имени Сёсукэ Охо–ри. Кровь бросилась ему в лицо от нахлынувших чувств.

– Достойное деяние во имя вассальной верности, – тихо промолвил он. – Что ж, я не знал, в чем дело, но должен был осведомиться всякий случай. Можете проходить – путь свободен.

– Извините за беспокойство, – радостно поблагодарил Кураноскэ, возвращаясь к своим.

По знаку Сёсукэ асигару опустили свои палки, освобождая дорогу, и колонна двинулась дальше. Караульные провожали ее восхищенными и почтительными взглядами.

Тюдзаэмон Ёсида и Сукээмон Томиномори на время покинули отряд. По приказу Кураноскэ они отправились с повинной на подворье начальника Охранного ведомства омэцукэ Сэнгоку Хокиноками, которое находилось в Нисикубо, в квартале Атагосита. Оба самурая быстрым шагом мерили улицу и вскоре были на месте. Подойдя к усадьбе, они уже собирались зайти в ворота, но вовремя вспомнили, что в руках у них боевые копья. Прислонив копья к стене казарменного барака, ронины вступили на подворье. В прихожей они смиренно попросили провести их к начальству.

У вышедшего к ним дежурного самурая на лице отразилось невольное изумление при виде неожиданных посетителей, но он быстро совладал с собой, опустился на циновку и принялся расспрашивать: кто такие и по какому делу пришли. Тюдзаэмон, назвав себя и своего спутника, вкратце описал суть дела, пояснив, что все подробности они готовы рассказать при встрече лично его светлости омэцукэ. Просят передать его светлости нижайшую просьбу их выслушать.

Сэнгоку завтракал у себя в покоях, когда ему доложили о посетителях и их просьбе.

– Ха, значит, все–таки они своего добились?! – воскликнул он с посветлевшим лицом, и распорядился: «Я их приму, пусть подождут».

Тюдзаэмон и Сукээмон ждали во внутренней прихожей. В скором времени они увидели, как проследовал в гостиную хозяин усадьбы. Посланники опустились на колени прямо на земляной пол. К ним подошел делопроизводитель Сэнгоку и передал повеление доложить все подробности. Тюдзаэмон начал рассказывать о причине случившегося и о том, как все происходило. Говорил четко и доходчиво, без лишних слов, так что можно было сразу уловить главное, и Сэнгоку молча внимательно слушал, вникая в суть дела. Когда Тюдзаэмон вынул и передал через делопроизводителя копию объяснительной записки, оставленной ими в усадьбе Киры, омэцукэ взял свиток, безмолвно развернул и прочел.

Документ носил название «Обращение вассалов князя Асано Такуминоками». Говорилось в нем буквально следующее.

«В третью луну прошлого года князь Асано Такуминоками был назначен распорядителем по приему посланников Его Величества императора, по случаю чего намеревался получить указания от его светлости Кодзукэноскэ Киры. Однако, не стерпев неподобающего обращения, он в замке его высочества сёгуна ранил Киру мечом. Будучи остановлен, зарубить своего обидчика князь так и не смог. За сей проступок высочайшим указом князю было определено наказание – сам он был приговорен к сэппуку, а земельные владения клана и замок Ако были конфискованы. При всей своей безмерной скорби вассалы дома Ако, получив извещение от посланцев его высочества, передали им замок и земли, а самурайская дружина клана была безотлагательно распущена. После безвременной кончины князя Асано до глубины души были огорчены вассалы дома Ако тем обстоятельством, что Кодзукэноскэ Кире, являвшемуся одной из сторон в пресловутой ссоре, никакого наказания назначено не было. Оным вассалам трудно было стерпеть выпавшее на долю Киры благоволение. Оттого вассалы дома Ако затаили горькую обиду на достославного вельможу и, при всем нижайшем почтении к закону, сочли невозможным смолчать и оставить сие безнаказанным, для чего и замыслили отомстить за покойного сюзерена во исполнение воли небес.

С этой целью сегодня мы вторглись в усадьбу Кодзукэноскэ Киры, радея всей душой об исполнении воли покойного нашего господина. Ежели и после нашей смерти будет проведено расследование, просим прочесть сию бумагу и принять во внимание вышеизложенные обстоятельства».

Под обращением стояла дата. Далее были перечислены имена всех сорока семи вассалов рода Асано.

Дочитав до конца, Сэнгоку снова свернул свиток и положил рядом на татами.

Тюдзаэмон, дожидавшийся этого момента, объяснил, что теперь, когда обет их исполнен, все ронины готовы совершить сэппуку, но решили пока что повергнуться к стопам достойнейших высоких властей и, поскольку деяние сие, как они опасаются, совершено супротив воли его высочества, то они намерены ожидать суда его высочества в месте последнего успокоения их господина в храме Сэнгаку–дзи, о чем они оба покорнейше и докладывают, повергая главы свои к стопам его светлости.

Сэнгоку, подумав, сурово спросил:

– Вас, стало быть всего сорок семь?

– Совершенно верно, – подтвердил Тюдзаэмон.

– И что же, – продолжал Сэнгоку, – все до единого сейчас собрались в Сэнгакудзи?

Когда Тюдзаэмон подтвердил, что так оно и есть, выражение лица омэцукэ несколько смягчилось, и он приветливо промолвил:

– Похвальное поведение. Что ж, я немедленно отправлюсь в замок и в подробностях все доложу его высочеству. А вы пока можете здесь передохнуть, дожидаясь вестей.

С этими словами участия он обернулся к челядинцам и добавил:

– Они, наверное, голодны – дайте им горячего риса.

Оба ронина были тронуты до глубины души. Они понимали, что их могли бы и связать как преступников, нарушивших закон. Слуги Сэнгоку позволили им помыть ноги и провели из прихожей в дом. Тюдзаэмон смущенно спросил, нельзя ли принести их копья, оставленные снаружи за воротами. Один из самураев охотно откликнулся на просьбу и сходил за копьями. Другие проводили челобитчиков в комнату и радушно предложили отдохнуть. Многие самураи из усадьбы наведывались к ним, стараясь как–то проявить участие и заботу. Все были очень любезны с ними.

Оба посланника, затаив свои тревоги, чинно сидели на коленях, но, когда внесли столики с угощеньем, вняли уговорам и принялись за еду. При этом мысли о товарищах, с которыми расстались в пути, еще больше, чем прежде, щемили сердце.

Молча они орудовали палочками–хаси.

На подворье Уэсуги глава рода Цунанори, запершись в своих покоях, никуда не выходил. Самураи, встречаясь друг с другом, тоже будто несли в себе какой–то невысказанный крик. Понуро расходились они по своим присутственным местам. Не заметно было обычной утренней деловой суеты – казалось, все вокруг скованы холодом, который проникал в дом из прихожей и из коридора.

Матасиро Иробэ, вернувшись от Цунанори, немедленно вызвал Хэйэмона Фукадзаву, Рокуродзаэмона Катагири, Ёгодаю Ямаситу, Содзаэмона Одагири, Тюдзаэмона Номото и еще несколько самураев. Он велел им, прихватив солдат–асигару, поскорее отправляться в усадьбу Киры в Хондзё. Надлежало в основном охранять усадьбу от дальнейших неприятностей и помогать в восстановлении разгромленного подворья. Всего в отряде было сорок человек, среди которых был врач.

В отряде, вероятно, большинство были не слишком рады своей миссии и потому, сочтя, что уже чересчур светло, отправились на свое малопочтенное задание через задние ворота. Кроме того, Матасиро отрядил некоего Симаду, который служил на подворье сторожем–управляющим в отсутствие хозяев, срочно доложить о случившемся дежурному по сёгунскому замку на текущий месяц Инабе Тангоноками, а также высказать официальные соболезнования по случаю трагической кончины его светлости Киры.

Яркое сиянье утреннего солнца заливало лучами главные ворота, которые Матасиро велел запереть изнутри на засов.

Вернувшись к себе в присутствие, Матасиро отпустил всех помощников и остался в одиночестве. Он чувствовал какую–то странную опустошенность, как будто в голове пронесся тайфун. Душу грызла тоска. Откуда–то из глубины подкатил комок к горлу, слезы навернулись на глаза, и плечи его в форменной накидке содрогнулись от рыданий. Нынче, когда в смутном свете утра во дворе раздались крики, возвещавшие о свершившейся мести, он почувствовал, как гнетущая тоска наваливается на сердце, и вот сейчас, в минуту одиночества, это загнанное внутрь чувство с новой силой захлестнуло его, выплескиваясь в безудержных рыданиях.

Слава рода, пронесенная сквозь века многими поколениями со времен грозного князя Кэнсина… Честь и достоинство самурайства…

Однако мучительнее, чем эти упреки, с которыми обращался к нему внутренний голос, был для него другой, немой укор, воплощенный в главе рода, Цунанори, который сидел за задвинутой фусума в скорбном молчании. Ни звука не доносилось из его покоев. Матасиро не раз уже представлял, как достает короткий меч и распарывает себе живот. Чтобы удержать собственную руку, он старался вызвать в памяти пронзительный взор Хёбу Тисаки, пребывающего ныне в Ёнэдзаве, его лицо, выражающее печальное понимание. Хёбу, костлявый, исхудавший, являлся ему, приговаривая сиплым глухим голосом:

– Нет, Матасиро, не делай этого! Конечно, тяжкое бремя взвалил ты на себя, заменив меня на этом посту. Спасибо тебе за службу. Духи предков многих поколений рода Уэсуги взирают на твои труды с небес. Тем род и крепок, тем и суждено ему бессмертие. Опасное выдалось время.

Фусума были раздвинуты. Твердость духа постепенно возвращалась к Матасиро, который будто бы угрюмо и строго смотрел на себя со стороны. Мастер чайной церемонии принес чашку свежезаваренного чая.

– Дайте–ка мне письменный прибор, – распорядился Матасиро.

Почему–то из головы у него не выходил образ Хёбу – вот он и решил отправить отставному предводителю дружины в Ёнэдзаву срочное письмо. Наконец бонза принес письменные принадлежности и принялся растирать тушь. Матасиро слышал, как на улице падают капли со стрех.

Паук Дзиндзюро лег на дно и затаился в том самом доме в Юсиме, в квартале Сётаку, где еще год назад не могли его разыскать городские власти. С тех пор как Хёбу Тисака был отправлен в Ёнэдзаву, связь с ним прервалась. В мирном и комфортном существовании, которым обеспечило своих подданных государство, казалось, власти готовы были предоставить место даже такому отпетому разбойнику и вору, как Дзиндзюро. Во всяком случае, у него было такое ощущение, что с приближением весны щупальцы грозного сыска несколько обмякли.

Хозяйка дома с лета занедужила и слегла. Ноги сами принесли сюда Дзиндзюро, промышлявшего помаленьку чем придется, и постепенно его увлекла рутина обыденной жизни благопристойного обывателя. С тех пор как его «ночные отлучки» сошли на нет, Дзиндзюро печалился лишь о том, что приходилось рано ложиться спать, поскольку после пары стопок сакэ на ночь делать было нечего, а стало быть, и просыпаться приходилось слишком рано, так что день тянулся невыносимо долго.







Сейчас читают про: