2020-08-05
36
Хотя мы можем в качестве эксперимента мысленно перенестись в зрителя нашей собственной кончины, заранее нарисовать себе собственный смертный час, но мы почувствуем, что это не будет подлинным и исконным отношением к своей смерти. Нам, скорее, следует всерьёз принять мысль, что в смерти наше время заканчивается, что у нас не будет больше никакого времени - для нас не будет больше темпорального потом; что мы окончательно израсходовали весь запас и у нас не остаётся никакого остатка времени для использования его в каком-то другом месте. Смерть делает человеческое бытие «цельным», она - последний положенный нам непреодолимый рубеж. Чтобы понять и уяснить, насколько это в человеческих силах, сущность собственной смерти, не являющейся для нас самих феноменом, отнюдь не нужно дожидаться её прихода. Напротив, мы твёрдо знаем, что тогда для нас угаснет не только время, для нас угаснет также и всяческое понимание и осмысление, окрашенное временем. Собственную смерть мы постигаем не тогда только, когда мы действительно умираем, но всегда ещё при жизни и в течение жизни. Она «присутствует» прежде всего в форме странного, пронзающего всю нашу жизнь и приводящего нас в трепет внутреннего сознания своей непреложности. Но это сознание непреложности смерти как раз не «переживание» смерти, равно как и не предвосхищенное воображением, заранее переносящим нас в «смертный час», «представление» грядущей смерти. К собственной смерти мы относимся более исконно, в постоянном ожидании и готовности, в признании своей конечности - принимая то, что она неминуемо ждёт нас впереди. В то время как чужая смерть для нас - каждый раз феномен настоящего, собственная смерть в допустимой здесь подлинности - это напряжённое отношение к будущему. Собственная смерть не является для нас феноменом, она есть предстоящее. Для других, переживших нас, она со временем станет феноменом в их социальном окружении.
Каковы недостатки материалистической философии в описании сущности смерти?
Обыденное банальное суждение о смерти, продукт инертной мысли, точно так же не следует неосмотрительно отождествлять с традиционным толкованием смерти, как и усматривать «оригинальность» в каждой по-новому звучащей точке зрения. Существует древняя мудрость и много модной псевдооригинальности. Различие между чужой и собственной смертью, различие между «самостоятельностью» и «несамостоятельностью» в интерпретации смерти и различие между традиционным и оригинальным, творческим толкованием человеческой смертности это совершенно разные различия и аспекты. Если принимать во внимание эти различия и, проявляя осторожность, не смешивать их, то, пожалуй, легче избежать опасности абсолютизации какого-то одного аспекта и опрометчивого отказа рассматривать другие взгляды как просто вульгарные. И пусть смерть отливает множеством смыслов и каждый раз снова и снова вырывается из тисков мышления, всё равно должна сохраняться решимость постижения - и на этой непроходимой территории тоже - в соответствии со словами Гегеля: «Но не та жизнь, которая страшится смерти и только бережёт себя от разрушения, а та, которая претерпевает её и в ней сохраняется, есть жизнь духа» {Гегель Г. В. Ф. Феноменология духа: пер. Г. Г. Шпета. СПб., 1994. С. 17).
Какую форму смерти (собственную или чужую) автор считает приоритетной для понимания смысла смерти?
Приоритетной для понимания смысла смерти автор считает «чужую смерть».
Чужая смерть встречается нам, остающимся в живых, в виде внешнего происшествия в социальной среде. После чужой смерти мир идёт дальше, бег времени не прекращается. Смерть Другого не «конец света», исчезает лишь один индивидуум. Для оставшихся в живых после этого случая смерти последует ещё много «событий». Смерть Другого не формирует «крайнюю», пограничную ситуацию. Я остаюсь в живых и этим, соответственно, оставляю смерть позади себя, я сохраняю связь с другими людьми и с самим умершим, храня по обычаю память о нём. В противоположность этому с собственной смертью изначально встречается умирающий. Умирающий погружается в «одиночество», где никакая помощь окружающих более невозможна. Обычное существование означает делить с другими жизнь и её возможности. Один может выручить другого, выполнить вместо него какое-либо дело, если тот не в состоянии сделать его сам. Дела допускают заместительство, можно делать их за других. Но «умереть» каждый должен сам, совершенно самостоятельно - заместительство здесь невозможно. Приближающаяся к нам смерть не выпускает нас из своей целенаправленной хватки, она безошибочно выбирает определённого индивида. Мы никогда не осознаём своё одиночество острее, чем в ситуации смерти.
Мы выпадаем из поддерживавших нас доныне связей с другими людьми, единение жизни в «мире», который мы делили с ними, мало - помалу идёт на убыль. У нас впереди нет больше времени, наш запас «израсходован», мы перестаём быть современниками окружающих. У других впереди ещё есть время, целая масса, у умирающего впереди нет «ничего». Он чувствует, как его исключают из общества живых, как рушатся мосты. Для него смерть представляет собой крайнюю из всех возможностей бытия, которую в принципе невозможно оставить позади. За этой крайней возможностью ничего больше нет. Таким образом, собственная смерть - как это формулирует Хайдеггер - предельная «безотносительная, достоверная и в качестве таковой неопределённая, необходимая возможность присутствия»
