double arrow

РАБСТВО


Когда Задиг въехал в египетское селение, его окружила толпа людей,

выкрикивающих:

- Вот похититель прекрасной Мпсуфы и убийца Клетофиса!

- Господа, - сказал он, - да избавит меня бог от нашей прекрасной

Мисуфы, она слишком капризна; что же касается Клетофиса, я заколол его,

защищаясь. Он хотел убить меня за то, что я очень учтиво попросил его

простить прекрасную Мисуфу, которую он беспощадно избивал. Я чужеземец,

ищущий в Египте убежища. Вряд ли человек, который хочет заручиться вашим

покровительством, начнет с того, что совершит похищение и убийство.

Египтяне были тогда справедливы и человечны. Задига повели в городское

управление. Там ему перевязали рану и, чтобы выяснить правду, допросили

сперва его самого, потом слугу. Задиг не был признан убийцей, однако он

пролил кровь человека, и закон осуждал его на рабство. Двух верблюдов

продали в пользу селения, привезенное Задигом золото роздали жителям, а

его самого вместе со спутником выставили на площади для продажи. Арабский

купец по имени Сеток купил их с публичного торга; за слугу, как за более

пригодного для тяжелой работы, он заплатил дороже, чем за господина.

Качества этих рабов казались ему несравнимыми, и Задиг был подчинен

своему слуге; их сковали друг с другом ножною цепью, и в таком виде они

следовали за арабом, когда он возвращался домой. Дорогою Задиг утешал

своего слугу и призывал к терпению, но в то же время, по свойственной ему

привычке, не переставал размышлять о человеческой жизни.

- Я вижу, - говорил он слуге, - что неблагосклонность судьбы ко мне

пер-еносится и на тебя. До сих пор обстоятельства моей жизни складывались

самым странным образом. Меня присудили к штрафу за то, что я видел, как

пробежала собака, чуть не посадили на кол за грифа, приговорили к смертной

казни за стихи в честь царя, чуть не задушили за то, что у королевы были

желтые ленты, и вот теперь мы с тобой рабы потому только, что какой-то

скот прибил свою любовницу. Но не будем терять мужества, - все это, быть

может, кончится благополучно. Нельзя же арабским купцам обходиться без

рабов, так почему мне не быть одним из них? Разве я не такой же человек,

как все прочие? Этот купец не будет безжалостен и не станет дурно

обращаться со своими рабами, если только он хочет, чтобы они хорошо

работали. - Так говорил Задиг, но мысли его были заняты судьбою

вавилонской царицы.

Два дня спустя Сеток отправился в Пустынную Аравию вместе со своими

рабами и верблюдами. Его племя обитало вблизи пустыни Хорив. Дорога была

долгая и трудная. Слуга Задига, который, в отличие от своего господина,

умел ловко навьючивать верблюдов, был на гораздо лучшем счету у Сетока и

пользовался всякими маленькими преимуществами.

В двух днях пути от Хорива издох один верблюд, и поклажу, которую он

нес, пришлось переложить на спины рабов; Задиг получил свою долю. При виде

невольников, согбенных под тяжестью ноши, Сеток стал смеяться. Задиг

позволил себе объяснить, отчего это происходит, и рассказал о законе

равновесия. Удивленный купец стал смотреть на него другими глазами. Задиг,

увидя, что возбудил в нем любопытство, постарался укрепить это чувство

рассказами о предметах, имевших отношение к торговле Сетока: об удельном

весе металлов и товаров одинакового объема, о свойствах некоторых полезных

животных и о способах извлечь пользу из таких, которые полезными не

считаются. Словом, он показался Сетоку настоящим мудрецом. Сеток стал

оказывать ему предпочтение перед его товарищем, которого до тех пор столь

ценил, и начал гораздо лучше обращаться с ним, о чем впоследствии не

пожалел.

Вернувшись на родину, Сеток потребовал с одного еврея пятьсот унций

серебра, которые дал тому взаймы в присутствии двух свидетелей. Но

свидетели эти умерли, и еврей, не опасаясь быть изобличенным, отказался от

уплаты долга и при этом благодарил бога за то, что он дал ему возможность

надуть араба. Сеток поведал о бесчестном поступке еврея Задигу, который

успел стать его постоянным советчиком.

- Б каком месте, - спросил Задиг, - отдали вы этому неверному ваши

пятьсот унций?

- На большом камне, у подножья горы Хорив, - отвечал купец.

- Каков характер у вашего должника? - спросил Задиг.

- Он мошенник, - ответил Сеток.

- Я спрашиваю у вас, горяч он или флегматичен, осторожен или

неблагоразумен?

- Сколько я знаю, он самый горячий из всех неисправных должников, -

отвечал Сеток.

- Хорошо, - сказал Задиг, - позвольте мне защищать дело перед судом.

И действительно, он вызвал еврея в суд и обратился к судье со

следующими словами:

- Подушка на троне справедливости! От имени моего господина я требую,

чтобы этот человек возвратил ему пятьсот унций серебра, от уплаты которых

он отказывается.

- Есть у вас свидетели? - спросил судья.

- Нет, они умерли, но остался большой камень, на котором отсчитаны были

деньги, и если ваше степенство соблаговолит послать за камнем, то, я

надеюсь, он будет свидетельствовать об этом; мы с евреем останемся здесь,

пока принесут камень, а издержки за его доставку заплатит мой господин

Сеток.

- Хорошо, - отвечал судья. И занялся другими делами.

К концу заседания судья спросил у Задига:

- Ну что же, вашего камня все еще нет?

Еврей, смеясь, отвечал ему:

- Даже если вы, ваше степенство, останетесь здесь до завтра, все равно

вам не дождаться камня, ибо он находится более чем в шести милях отсюда, и

нужно пятнадцать человек, чтобы его сдвинуть с места.

- Я говорил вам, - воскликнул Задиг, - что камень будет

свидетельствовать в нашу пользу: так как этот человек знает, где он

находится, значит, сознается, что деньги отсчитаны были именно на нем.

Растерявшийся еврей принужден был во всем сознаться. Судья приказал

привязать его к кам:шэ и не давать ему ни пить, ни есть до тех пор, пока

он не возвратит пятьсот унций, что тот немедленно и сделал.

С тех пор и раб Задиг и камень стали пользоваться доброй славой в

Аравии.

КОСТЕР

Восхищенный Сеток стал относиться к своему рабу, как к близкому другу.

Подобно царю вавилонскому, он уже не мог обойтись без него. Задиг от души

радовался, что у Сетока не было жены. Он открыл в своем хозяине хорошие

природные наклонности, много прямоты и здравого смысла. Но Задига

огорчало, что тот, по древнему арабскому обычаю, поклоняется небесному

воинству, то есть солнцу, луне и звездам. Наконец он объяснил хозяину, что

светила эти - такие же тела, как дерево или скала, и столько же

заслуживают обожания, как и последние.

- Но ведь они - вечные существа, - возразил Сеток, - которые даруют нам

все, из чего мы извлекаем пользу, вдыхают жизнь в природу и управляют

чередованием времен года; к тому же они так далеки от нас, что не

поклоняться им нельзя.

- Вам куда полезнее Красное море, которое несет ваши корабли с товарами

в Индию. И почему вы думаете, что оно менее древнее, чем звезды? Если же

вы поклоняетесь тому, что далеко от вас, то поклоняйтесь также земле

гангаридов, которая находится на краю света.

- Нет, - сказал Сеток, - звезды так блестят, что я не могу им не

поклоняться.

Когда наступил вечер, Задиг засветил множество факелов в палатке, в

которой он должен был ужинать с Сетоком; как только тот появился, Задиг

бросился на колени перед горящими факелами и произнес:

- Вечные и блистательные светильники, будьте всегда милостивы ко мне!

- Промолвив это, он сел за стол, не обращая внимания на Сетока.

- Что это вы делаете? - спросил его изумленный Сеток.

- То же, что и вы: преклоняюсь перед светильниками и пренебрегаю ими и

моим повелителем.

Сеток понял глубокий смысл этих слов. Мудрость раба просветила его, и,

перестав курить фимиам творениям, он стал поклоняться творцу.

В то время в Аравии еще существовал ужасный обычаи, который сперва был

принят только у скифов, но затем, с помощью браминов утвердившись в Индии,

стал распространяться по всему Востоку. Когда умирал женатый человек, а

его возлюбленная жена желала прослыть святой, она публично сжигала себя на

трупе своего супруга. День этот был торжественным праздником и назывался

"костер вдовства". Племя, в котором насчитывалось наибольшее количество

предавших себя сожжению вдов, пользовалось наибольшим уважением. После

смерти одного араба из племени Сетока вдова его, по имени Альмона, очень

набожная женщина, назначила день и час, когда при звуках труб и барабанном

бое ока бросится в огонь. Задиг стал доказывать Сетоку, насколько вреден

для блага рода человеческого столь жестокий обычай, из-за которого чуть ли

не ежедневно погибали молодые вдовы, способные дать государству детей или,

по крайней мере, воспитать тех, которые у них уже были. Задиг утверждал,

что следовало бы уничтожить этот варварский обряд. Сеток ответил:

- Вот л же свыше тысячи лет женщины имеют право всходить на костер. Кто

из нас осмелится изменить закон, освященный временем? Разве есть

что-нибудь более почтенное, чем долговечное заблуждение?

- Разум долговечнее заблуждения, - возразил Задиг. - Поговорите с

вождями племен, а я пойду к молодой вдове.

Придя к ней, Задиг сперва снискал ее расположение тем, что расхвалил ее

красоту; сказав ей, до какой степени жаль предать огню такие прелести, он

все же отдал должное ее верности и мужеству.

- Вы, должно быть, горячо любили своего мужа? - спросил он.

- Нисколько не любила, - отвечала аравитянка. - Он был грубый,

ревнивый, невыносимый человек, но я твердо решила броситься в его костер.

- Стало быть, есть особенное удовольствие заживо сгбреть на костре?

- Ах, одна мысль об этом приводит меня в содроганке" - сказала женщина,

- но другого выхода нет: я набожна, и если не сожгу себя, то лишусь своей

доброй славы, все будут надо мной смеяться.

Добившись признания, что ее толкает на костер стрчх перед общественным

мнением и тщеславие, Задиг ДО.АГО еще говорил с ней, стараясь внушить ей

хоть немного любви к жизни, и достиг наконец того, что внушил ей некоторое

расположение и к ее собеседнику.

- Что вы сделали бы, если бы тщеславие не побуждало вас идти на

самосожжение?

- Увы, - сказала женщина, - мне кажется, я попросила бы вас жениться на

мне.

Однако Задиг был слишком полон мыслями об Астарте, чтобы принять ее

предложение. Но он немедля отправился к вождям племени, рассказал им о

своем разговоре с вдовой и посоветовал издать закон, по которому вдовам

разрешалось бы сжигать себя лишь после того, как они не менее часа

поговорят с каким-нибудь молодым человеком. И с тех пор ни одна женщина не

сжигала себя в Аравии. И одному Задигу жители этой страны обязаны тем, что

ужасный обычай, сущестсовавший столько веков, был уничтожен в один день.

Задиг стал, таким образом, благодетелем Аравии.

УЖИН

Сеток, не желая разлучаться с человеком, в котором обитала сама

мудрость, взял его с собою на большую ярмарку в Бассору, куда должны были

съехаться самые крупные негоцианты со всех концов земли. Для Задига было

большим утешением видеть такое множество людей из различных стран,

собравшихся в одном месте: мир представлялся ему одной большой семьей,

сошедшейся в Бассоре. На второй день после приезда ему пришлось сидеть за

одним столом с египтянином, индийцем с берегов Ганга, жителем Катая,

греком, кельтом и другими чужеземцами, которые во время своих частых

путешествий к Аравийскому заливу выучились арабскому языку настолько, что

могли на нем объясняться. Египтянин был в сильном гневе.

- Что за отвратительный город эта Бассора! - говорил он. - Мне не дают

здесь тысячи унций золота под вернейший в мире залог.

- Как так? -спросил Сеток. - Под какой же залог не дают вам этой суммы?

- Под залог тела моей тетушки, - отвечал египтянин, - женщины, лучше

которой не было во всем Египте. Она всегда сопутствовала мне в моих

путешествиях, и. когда она умерла в дороге, я сделал из нее

превосходнейшую мумию, - в моей стране я получил бы под нее все, что

попросил; непонятно, почему здесь мне отказывают даже в тысяче унций

золота под такой верный залог!

Излив свой гнев, он принялся было за превосходную вареную курицу, как

вдруг индиец, взяв его за руку, сказал с горестью:

- Ах, что вы собираетесь сделать?

- Съесть эту курицу, - ответил владелец мумии.

- Остановитесь! - воззвал к нему индиец. - Очень может быть, что душа

покойницы переселилась в тело этой курицы, а вы, вероятно, не захотите

съесть вашу собственную тетушк" ? Варить кур - значит наносить оскорбление

природе.

- Что вы пристали ко мне с вашей природой и с вашими курами? - вспылил

египтянин. - Мы поклоняемся быку, но все-таки едим его мясо.

- Вы поклоняетесь быку? Возможно ли это? - воскликнул житель берегов

Ганга.

- Почему же невозможно? - ответил тот. - Вот уже сто тридцать пять

тысяч лет, как мы поклоняемся быкам, и никто из нас не видит в этом ничего

плохого.

- Как, сто тридцать пять тысяч лет? - воскликнул индиец. - Вы несколько

преувеличиваете! С тех пор как Индия заселена, прошло восемьдесят тысяч

лет, а мы, конечно, древнее вас. И Брама запретил нам есть быков прежде,

чем вам пришло на ум строить им алтари и жарить их на вертеле.

- Куда же вашему забавнику Браме тягаться с нашим Аписом! - сказал

египтянин. - И что он сделал путного?

- Он научил людей читать и писать, и ему обязаны они шахматною игрою, -

ответил брамин.

- Вы ошибаетесь, - сказал халдей, сидевший рядом с ним. - Всеми этими

великими благами мы обязаны рыбе Оаннесу и по всей справедливости должны

почитать только ее. Каждый вам подтвердит, что это было божественное

создание с золотым хвостом и прекрасной человеческой головой, которое

ежедневно выходило на три часа из воды и читало людям проповеди. Всякому

известно, что у рыбы Оаннеса было несколько сыновей, ставших потом царями.

У меня есть ее изображение, и я воздаю ей должные почести. Быков можно

есть сколько угодно, но варить рыбу, разумеется, великое святотатство. К

тому же вы оба недостаточно древнего и благородного происхождения, чтобы

спорить со мною. Египетский народ существует только сто тридцать пять

тысяч лет, индийцы могут похвалиться лишь восемьюдесятьютысячелетним

существованием, меж тем как наши календари насчитывают четыре тысячи

веков. Поверьте мне, откажитесь от ваших глупых басен, и я дам каждому из

вас изображение Оаннеса.

Тогда вмешался в разговор житель Камбалу и сказал:

- Я очень уважаю египтян, халдеев, греков, кельтов, Браму, быка Аписа и

прекрасную рыбу Оаннеса, Но, может быть, Ли или Тянь [Катайские слова,

которые означают; Ли - свет, разум, Тянь - небо, и употребляются в смысле

"божество".], называйте его как угодно, стоит и ваших быков и рыб. Я не

стану говорить о моей стране: она велика, как Египет, Халдея и Индия

вместе взятые. Не спорю я и о древности происхождения, ибо важно быть

счастливым, а древность рода значения не имеет. Что же касается

календарей, то должен вам сказать, что во всей Азии приняты наши и что у

нас они были еще до того, как в Халдее научились арифметике.

- Вы все просто невежды! - воскликнул грек. - Разве вам не известно,

что отец сущего - хаос, что форма и материя сделали мир таким, каков он

теперь?

Грек говорил долго, но его наконец прервал кельт, который, выпив лишнее

во время спора, вообразил себя ученее всех остальных. Он клялся, что

только Тейтат да еще омела, растущая на дубе, стоят того, чтобы о них

говорить; что сам он всегда носит омелу в кармане; что скифы, его предки,

были единственными порядочными людьми, когда-либо населявшими землю; что

они, правда, иногда ели людей, но тем не менее к его нации следует

относиться с глубоким уважением и, наконец, что он здорово проучит того,

кто вздумает дурно отозваться о Тентате.

После этого спор разгорелся с новой силой, и Сеток начал опасаться, что

скоро прольется кровь. Ио тут поднялся Задиг, который во время спора

хранил молчание, и, обратившись сперва к кельту, как к самому буйному

спорщику, сказал ему, что он совершенно прав, и попросил у него омелы;

затем он похвалил красноречие грека и постепенно внес успокоение в

разгоряченные умы. Катапцу он сказал всего несколько слов, так как тот был

рассудительнее остальных. В заключение Задиг сказал им:

- Друзья мои, вы напрасно спорите, потому что все вы придерживаетесь

одного мнения.

Это утверждение все бурно отвергли.

- Не правда ли, - сказал Задиг кельту, - вы поклоняетесь не омеле, а

тому, кто создал и ее и дуб?

- Разумеется, - отвечал тот.

- И вы, господин египтянин, вероятно, почитаете в вашем быке тоге, кто

вообще дарозал вам быков?

- Да, - сказал египтянин.

- РыСа Оглшес, - продолжал Задиг, - должна уступить первенство тому,

кто сотворил и море и рыб.

- Согласен, - отвечал халдей.

- И индиец, - прибавил Задиг, - и катаец признают, подобно вам, некую

первопричину. Хотя я не совсем понял достойные восхищения мысли, которые

излагал здесь грек, но уверен, что и он также признает верховное существо,

которому подчинены и форма и материя.

Грек, которым теперь восхищались и остальные, ответил, что Задпг

отлично понял его мысль.

- Итак, - вы все одного мнения, - сказал Задиг, - и, следовательно, вам

не о чем спорить.

Все бросились его обнимать. Сеток, очень выгодно продавший свои товары,

возвратился с Задигом к себе на родину. Там Задиг узнал, что во время его

отсутствия он был судим и приговорен к сожжению на медленном огне.


Сейчас читают про: