double arrow

Часть вторая 10 страница. — Вы слишком добры, ваше величество


— Вы слишком добры, ваше величество! — пробормотал принц, заикаясь.

Король, поглощенный созерцанием раковин, но не настолько, чтобы не слышать, обернулся к принцу и сказал ему с улыбкой:

— Господин принц, если вы хотите остаться в Испании и преуспеть здесь, постарайтесь нравиться вашей кузине: она самое влиятельное лицо в королевстве, ее величество только что назначила вице-короля Миланского герцогства.

— Да, кузен, король соизволил по моей просьбе представить эту должность тому человеку, которому я многим обязана, — князю Водемонскому, другу бедного адмирала.

— О. конечно! Если бы не князь Водемонский, вы перерезали бы друг другу горло, — вставила г-жа фон Берлепш, — ведь он и предупредил меня, а я рассказала все ее величеству. Судите сами, какое было бы несчастье, если бы вы погибли!

— О да! Действительно, это было бы большое несчастье, сударыня.!. Неужели ваше величество пожалели бы о своем преданном слуге?

— Вы в этом сомневаетесь, кузен?

Король подошел к нему, держа в руке необыкновенно красивую перламутровую раковину.

— Дорогой принц, — вмешался он в разговор, — взгляните на мои раковины: это интереснее глупых рассуждений о дуэли, которая так взволновала королеву.

Слова короля подействовали благотворно на бедного влюбленного. Он готов был пересмотреть все морские раковины за то, что им было услышано.

Принц провел в гостиной более часа, пока их величества не отпустили его; он вышел из дворца счастливым, как никогда в жизни, и влюбленным еще сильнее, чем до прихода во дворец, если такое было бы возможно.

Незачем и говорить, что Берлепш не передавала его письма, а впоследствии оставляла у себя все остальные; таким образом, королева и не подозревала, что принц осмелился писать ей. Однако гувернантка лгала так правдоподобно, что посол и принц Дармштадтский поддались на обман.

Но самое странное состоит в том — и это подтвердят дальнейшие события, — что г-жа фон Берлепш отнюдь не верила в чистую и благородную любовь королевы к супругу; напротив, она убедила себя, что это чувство всего лишь ширма, за которой скрывается другая привязанность, и что в глубине души королева по-настоящему любит принца Дармштадтского; без такого убеждения она, вероятно, не зашла бы так далеко, плетя интригу, которая могла обнаружиться, что погубило бы Берлепш, если бы королева не стала ее невольной сообщницей.

Пересылка писем и визиты, во время которых третьим был всегда король, длились несколько месяцев. Нужно было любить так искренне, так бескорыстно, как принц Дармштадтский, чтобы остановиться на этом и довольствоваться теми знаками внимания, что на самом деле не были свидетельством ответного чувства. Принц любил так, как любили в стародавние рыцарские времена, и смирение было главным признаком такой любви. Граф фон Мансфельд, которому подобное чувство было незнакомо, имел свои особые взгляды по этому поводу; иногда он терял терпение, желая ускорить события, и г-же фон Берлепш с большим трудом удавалось развеять его сомнения и умерить его рвение.

Как раз в это время при дворе произошло одно из тех событий, которые, не оставляя следа в истории, занимают всех; иногда такие незначительные происшествия становятся причиной великих перемен. Быть может, династия Бурбонов именно этой мелочи обязана короной Испании. Все в руках Господа!

У кардинала Порто-Карреро было несколько племянниц, и одна из них слыла в Испании необыкновенной красавицей; звали ее сеньорита де Агилар. Она вышла замуж за римского князя Сальтарелло, носившего довольно странное для такого вельможи имя. Впрочем, титул князя он приобрел благодаря огромному богатству, накопленному его отцом неизвестно каким образом (вероятно, путем каких-то торговых сделок). Этот человек предоставил папе беспроцентную ссуду в обмен на титул, о котором он мечтал. Папа сделал его дворянином и присвоил ему титул князя, радуясь, что так дешево отделался.

Старик был этим горд, но не столько за себя, сколько за сына, ибо во что бы то ни стало хотел сделать из него важного сеньора. Отец приставил к своему отпрыску очень образованного гувернера и, подобно г-ну Журдену, пригласил в дом всевозможных учителей; юношу очень рано ввели в свет.

По линии матери, женщины небогатой, молодой человек был связан родством со многими уважаемыми семьями Италии. Это позволило ему занять достойное место в обществе, а с помощью денег, в которых отец не отказывал ему, обрести друзей. Впрочем, молодой человек был очень привлекателен внешне, довольно умен, добродушен, весьма образован и всегда был готов оказать услугу другим, что открывает широкую дорогу тем, у кого тугой кошелек.

Он стремился заключить выгодный брак, но не ради денег — в них у него нужды не было, — а ради имени. Родственники матери отыскали для него сеньориту из рода Бокканегра, племянницу — или что-то в этом роде — кардинала Порто-Карреро; у нее не было и мараведи, но она была высокородна, как сам король, и изумительно красива. Кардинал, узнав, в какую нищету впала эта ветвь его семьи, повелел привезти эту родственницу, тогда еще совсем маленькую, в Испанию. Он хотел обеспечить ее приданым, но семья Сальтарелло с негодованием отвергла его предложение. Отсутствие приданого у невесты, с их точки зрения, было убедительным основанием для заключения подобного брака. Свадьба состоялась.

Молодой князь Сальтарелло не отличался крепким здоровьем. После женитьбы он прожил два или три года, оставив бездетной и быстро утешившейся вдове великолепное наследство. Род Сальтарелло на этом должен был закончиться, поскольку слишком старый князь-отец уже не мог его продолжить.

Двадцатилетняя вдова поспешила покинуть Рим и вернулась в Испанию в расцвете своей красоты и с огромным богатством, рассчитывая воспользоваться и тем и другим. Она поселилась у дяди; тот был в восторге от приезда племянницы и ни в чем не стеснял ее. Красавица была, как и королева, блондинка, что редко встречается среди южанок, и имела такой же, как у нее, рост. Она непрестанно посещала балы, корриды, маленькие и большие празднества, вдоволь наслаждаясь жизнью и тем, что, наконец, сбросила с себя кожу Сальтарелло, сохранив от нее лишь позолоту. Она ни во что не ставила это имя и княжеский титул, и чаше всего ее называли просто Бокканегра.

Кардинал устроил в ее честь несколько приемов, на которых австрийцы составляли подавляющее большинство, поскольку он сам был из них. Бокканегра очень быстро освоилась в этом обществе и ездила во дворец очень неохотно, лишь исполняя свой долг. Вполне естественно, ведь там было так скучно!

XVIII

В числе тех, кто чаще всего бывал в доме кардинала и — робко или настойчиво — ухаживал за его племянницей, оказался очень умный и ловкий австрийский дворянин по имени Фройдстейн, приехавший в Испанию попытать счастье и преисполненный решимости не покидать эту страну до тех пор, пока не обретет его. Фройдстейн был молод и довольно привлекателен, а его предки, утверждал он, и не без основания, расставили утесы над Дунаем. Несчастья, ошибки и многочисленные наследники разорили его род, сохранивший, однако, один старый замок, который нависал над рекой как гнездо ястреба. От замка остались только стены, и Фройдстейн поселил в них четырех цыган с их семьями, чтобы оградить это место от вторжения пришельцев. Он имел твердое намерение вернуть этой цитадели былой блеск, как только неуловимая богиня-удача соизволит улыбнуться ему.

На немца этот человек был совсем не похож, скорее его приняли бы за гасконца, которого он напоминал по характеру и манерам, если исключить бахвальство и склонность привирать. Фройдстейн умел развлечь любую компанию, в какую он попадал; его любили принимать повсюду, особенно у кардинала.

Он остановил свой взгляд на красивой вдовушке, сказав себе, что это лакомый кусочек. На деньги Сальтарелло можно было восстановить стены старого замка и великолепно обставить его; стоит Фройдстейну добиться этого союза, он получит поддержку, которая позволит ему уже собственными усилиями высоко подняться, ведь он нуждается только в пьедестале.

Он начал обхаживать племянницу кардинала, беспрестанно развлекая ее своими остротами, и в конце концов попал в число ее поклонников. Княгиня позволила ему сопровождать ее, когда она отправлялась на маскарады и увеселения или же верхом по дорогам и лесам (если, конечно, это можно назвать лесами) в окрестностях Мадрида.

Фройдстейн был слишком хитер, чтобы обнаружить свои замыслы. Сначала он просто веселил княгиню, затем незаметно завоевал у нее доверие, объявил себя ее верным рабом, даже преданным псом (он сам выбрал для себя это прозвище); та привыкла к нему, и вскоре Фройдстейн стал ей необходим. Другие поклонники этого не испугались, они смотрели на Фройдстейна с высоты своего величия и своих надежд. Он не обращал на них внимания до тех пор, пока кто-то не бросил ему в лицо несколько дерзких слов, касающихся его происхождения и отсутствия у него дукатов.

Фройдстейн не вспылил, ответил шуткой, но на следующий день с изысканной вежливостью и учтивостью вельможи наградил своего соперника таким изящным ударом шпаги, что пригвоздил его к кровати на полгода.

— Черт возьми! Ну и пес! — сказала ему княгиня, услышав эту новость.

— Сударыня, — заметил Фройдстейн, — у псов есть зубы и когти, которыми они пользуются, чтобы защитить своих хозяев.

Это был намек, поскольку противник, перед тем как задеть Фройдстейна, позволил себе непочтительно высказаться о княгине, и немецкий дворянин отомстил в первую очередь за нее. Он не хотел говорить об этом прямо, но не видел ничего плохого в том, чтобы княгиня узнала, в чем было дело. С того времени племянница кардинала смотрела на Фройдстейна другими глазами. Люди, отвечающие обидчикам ударом шпаги, всегда выглядят не такими, как другие: их боятся, их уважают, их превозносят.

Княгиня ввела Фройдстейна в круг своих близких друзей, куда прежде он не был допущен, стала чаще разговаривать с ним, громче смеялась над его шутками и остротами. Заметила она и его красивую фигуру, гордое лицо, умение лучше всех управлять конем и смелость, превосходящую отвагу остальных кавалеров. Фройдстейн не считался с опасностью и слепо бросался ей наперерез. Княгиня неоднократно получала тому доказательства и не уставала испытывать храбрость поклонника, а он — проявлять ее.

Однажды вдова спросила Фройдстейна, почему он не носит бархатного камзола, как другие, и он невозмутимо ответил:

— Сударыня, бархатный камзол мне не по карману.

— А если бы я подарила его вам, вы бы приняли мой подарок?

— Если бы вы осчастливили меня цветком из вашего букета, я взял бы его, стоя на коленях и целуя вам руку, но, если вы предложите мне бархатный камзол, я отдам его вашему лакею, он ему очень подойдет; подарок такого рода — бархатный ли, суконный — все равно ливрея.

Гордый ответ очень понравился княгине — в нем проявилась истинно благородная натура.

Но она решила пойти дальше:

— А если я предложу вам нечто большее?

— Сударыня, человек чести может принять состояние из рук любимой женщины при условии, что сможет вернуть его, удвоив; но тот, кто получает подарки от дам, на немецком языке удостаивается прозвища, которое никогда не будет носить сын моего отца.

— Однако многие достойные люди пренебрегают такими пустяками.

— Во Франции, сударыня, в Италии, в Испании, пожалуй, но у нас — никогда.

— О! Если бы богатая наследница, красивая или уродливая — это не имеет значения — предложила вам свое состояние и сердце, вы бы не стали сопротивляться, господин щепетильник!

— И опять вы ошибаетесь, сударыня: если бы наследница добивалась любви с помощью денег и она мне не нравилась бы, я просто сказал бы ей, что не могу принять такой торг.

Княгиня рассмеялась. Фройдстейн, ничуть не смутившись, засмеялся тоже, но вдруг она оборвала смех и заговорила на другие темы.

Чуть позже посреди разговора она вновь обратилась к Фройдстейну.

— Вы благородный дворянин, господин фон Фройдстейн.

— Клянусь честью, сударыня, мои предки были пфальцграфами на Рейне так давно, что я даже не помню даты. Отпрыски же другой ветви обосновались на Дунае, откуда и возник второй род Фройдстейнов, но мои рейнские предки тем временем потеряли и титул, и состояние, когда восстали против Барбароссы во времена славных бургграфов; выжил только один ребенок из этого рода, спасенный вассалом; со временем он отправился на Дунай искать родственников, затем женился на одной из наследниц, принадлежавшей этой ветви, отсюда пошли мои предки, и я тоже.

— Значит, вы граф фон Фройдстейн?

— Точно так же как Карл Первый — король Испании.

— Почему вы не носите титула?

— Потому что не хочу, чтобы меня называли графом, когда у меня нет кареты с лакеями на запятках. Граф, зарабатывающий на жизнь, на мой взгляд, нечто противоестественное, и я никогда не позволю себе выглядеть так.

— Он чрезвычайно благородный и здравомыслящий человек, — сказала вечером княгиня своей горничной, — и заслуживает больше того, что у нее есть.

С этого дня г-жа Сальтарелло, или Бокканегра — это уж как вам угодно, — очень заинтересовалась Фройдстейном, никому об этом не говоря, даже упомянутой горничной, которая до той поры была в курсе всех ее капризов. Княгиня незаметно наблюдала за графом; те, кто знает женщин, понимают значение подобного признака в их поведении. Это нисколько не отразилось на ее страсти к развлечениям — княгиня по-прежнему оставалась самой блестящей и элегантной среди испанских дам, и ее белокурые волосы продолжали кружить головы всех придворных ветреников.

Между тем одна уже немолодая сеньора, в свое время вызывавшая в обществе много разговоров, решила поразвлечь себя и других в своем доме, как если бы ей было еще двадцать лет. Она стала устраивать маскарады и костюмированные балы, куда охотно съезжалось все общество. Это стало модой, неудержимым влечением. Ее дворец был роскошен, сады, окружавшие его, великолепны, хозяйка украсила их и осветила на венецианский лад, как это сделал герцог де Асторга на своем знаменитом приеме; гости разбредались по косым аллеям, укрывались в беседках, говорили о любви при свете луны и под звуки серенад, исполняемых невидимыми музыкантами. Волокиты были в восторге — такого удобного места для ухаживания никогда еще не было.

Но однажды в разгар веселья появился некий принц крови, по женской линии принадлежавший к Австрийской династии, а по мужской — к династии Ваза и не помню к каким еще королевским родам. Он был послан к испанскому двору с тайной миссией — проследить за Мансфельдом, который не продвинулся к цели, и попытаться ускорить решение вопроса о наследовании испанского трона, не дававшего спокойно спать венскому кабинету. Принц — его звали герцог Ольденбургский — был необыкновенно красив, очень хитер, но самонадеян и дерзок, как трое выскочек, вместе взятых. Он считал себя чудом рода человеческого, не допускал, что его могут отвергнуть, и всякую женщину, позволившую ему поцеловать руку, считал погибшей.

Герцог был принят королевской четой, нашел королеву красивой и вообразил, что она проявила к нему интерес. Он увидел г-жу Бокканегра у кардинала, высокомерно обошелся с ней, не откровенно, разумеется, а в своих высказываниях, о чем княгиня тут же узнала, ведь всегда находятся люди, готовые пересказать другому то, что тому будет неприятно.

Госпожа Бокканегра любила подшутить; в ней текла итальянская кровь, и она поклялась отомстить герцогу; оставалось только придумать, каким образом. Наиболее примитивный способ — заставить герцога Ольденбургского влюбиться в нее, а затем посмеяться над его любовью. Но, во-первых, это было нелегко: такие люди бывают влюблены только в себя; во-вторых, подобные положения слишком обычны, а княгиня хотела большего.

Она ломала голову, как отомстить, и случай подсказал ей путь, который она искала, значительно раньше, чем ей приходилось надеяться.

Однажды вечером княгиня в сопровождении своей обычной свиты отправилась на бал к сеньоре Октавии Бенарес. На ней было французское платье, любимое ею и подчеркивающее совершенства ее фигуры. Издалека видны были только белокурые волосы, которые она убрала под капюшон накидки, будто святоша, собравшаяся к мессе.

Герцог Ольденбургский позволил себе проявить убежденность, что он привлек внимание королевы. Над ним посмеялись — такое самомнение ничего другого и не заслуживало: королева была слишком уважаема всеми, чтобы подобные причуды могли повредить ее репутации.

На бал герцог явился с важным видом прямо из королевского дворца, где провел все послеобеденное время в беседах с Анной о ее близких, которых он знал, и о многом другом, связанном с ее родиной, чем она всегда интересовалась. Он ушел от королевы в полной уверенности, что обольстил ее и что Мансфельд с Дармштадтом были просто неумелыми поклонниками и глупцами, а он за несколько дней покорил крепость.

Прогуливаясь по аллее, он вдруг заметил проходившую мимо женщину во французском платье. Один из его приближенных со свойственным ему легкомыслием заметил:

— Посмотрите на эту женщину в платье с золотисто-коричневым верхом, взгляните на ее белокурые волосы, которые она старается спрятать, на эту фигуру… Это же королева!

— О! Я должен был узнать ее по взгляду, который она бросила на меня, проходя, — воскликнул Ольденбург.

И он тут же устремился за ускользающей красавицей, крикнув своим приятелям, чтобы они не шли за ней, потому что эта женщина, без сомнения, появилась на балу, чтобы встретиться с ним.

Предположение, что королева Испании, особенно такая, как Анна, приехала на подобного рода бал, было столь смехотворным, что многие присутствующие захохотали.

— Пусть бежит, — совсем тихо сказали они, — он получит хороший урок, ведь это Бокканегра.

Скоро герцог настиг маску, за которой погнался, и, хотя он тоже был в маске, оставался вполне узнаваемым (он не любил прятать свое лицо, особенно поразительно красивые рот и зубы, поэтому на нем была лишь бархатная полумаска).

Приблизившись к княгине (а это была действительно она), герцог повел себя галантно и вместе с тем почтительно, чем очень удивил ее, если учесть, какое мнение о ней он высказывал.

— О госпожа, как вы добры! Я в смущении… Неужели вы хотите продолжить недавний разговор? Я слишком счастлив — мне помогает случай.

Бокканегра не могла отказать себе в удовольствии посмеяться над самодовольным вельможей. Она не любила королеву и была не прочь бросить на нее тень; впрочем, княгиня собиралась открыться герцогу до окончания бала, чтобы преподать ему урок, как выразились сеньоры.

Она отвечала герцогу уклончиво и на немецком языке, который при испанском дворе знали все вследствие продолжительных связей с Австрией. Княгиня отослала сопровождавшего ее Фройдстейна, попросив его не терять их из виду, и сломя голову бросилась в авантюру, от которой ждала бесконечного удовлетворения.

Ольденбург начал с пустого разговора, вспоминал о Нёйбурге и других местах, дама же, естественно, отвечала не совсем удачно; он заметил, что она смущена, приписал это ее настроению и очень скоро перешел к более интимным темам. На этот раз он обрел благодарную собеседницу; княгиня не упустила ни одного удобного случая, чтобы подзадорить его, и позволила герцогу вдохнуть столько фимиама, сколько ему хотелось.

От радости Ольденбург проявлял нетерпение, становился все развязнее, рассказывал о своей страсти, заставившей его приехать в Испанию, просил о новых встречах, с волнением говоря о том, что и эта могла не состояться; княгиня ловко обыгрывала разговор, поощряя герцога и отвечая на его излияния так, чтобы посильнее распалить его, а потом от души посмеяться над ним.

Это длилось всю ночь. Они удалились в одну из уединенных комнат, предназначенных для еды, подходили перекусить и выпить вина к маленьким столикам, нарочно приготовленным там для удобства приглашенных, поскольку общий сервированный ужин оторвал бы гостей от любовных интриг. Герцог и княгиня ни на минуту не расставались — к большой радости окружающих и великой тревоге Фройдстейна, который повсюду следовал за ними, не теряя их из виду.

Под утро, когда княгиня уже достаточно развлеклась, она подумала о развязке. Герцог умолял ее согласиться на свидание во дворце, куда ему удастся проникнуть через потайной ход, который он несомненно найдет, даже если придется выстелить этот путь золотом и бриллиантами. Княгиня заставляла себя упрашивать и понемногу уступала, увлекая его между тем к хорошо освещенному месту, где собрались многочисленные группы гостей.

Они подошли к этим людям, занятые, казалось, только собой; княгиня собиралась положить конец комедии, не зная еще, каким он будет. Одна дама, пришедшая на бал вместе с ней и искавшая ее, заметила парочку и смешала все карты, рассмеявшись от всего сердца:

— Послушайте-ка! Не пора ли возвращаться домой, моя королева? Уж не собираетесь ли вы оставаться здесь до завтрашнего дня?

Это была одна из тех ветрениц, которые делают шаг, ничего не рассчитав. Герцог отстранил ее величественным жестом, добавив:

— Ты ошибаешься, прекрасная маска!

— И вовсе не ошибаюсь, сударь, скорее ошибаетесь вы. Ты еще не закончила насмехаться над ним? Не пора ли прогнать его так, как он того заслуживает, моя дорогая Инесса?

Герцог насторожился:

— Как? Что происходит? О чем вы говорите? Сумасбродка расхохоталась еще более оскорбительно.

XIX

— Что происходит? Просто тебя, красавчик, провели: не рисуйся и не распускай хвост, чтобы тобою восхищались.

— Меня провели? Ничего не понимаю. Отойдемте, сударыня, отойдемте подальше, это несчастное создание ошибается и принимает нас за других.

Бокканегра задумалась. Случай чудесным образом помогал ей в этот вечер. Из-за бесцеремонности подруги все должно было завершиться намного раньше, чем она полагала, а ее триумф мог быть еще полнее. Княгиня притворилась, что не услышала последних слов герцога и не шелохнулась.

— Ах-ах-ах! — продолжала надоедливая подруга. — Я ошибаюсь! Да твое имя написано на всей твоей фигуре, прекрасный герцог Ольденбургский, а что касается твоей спутницы, то она известнее тебя, это…

— Не называй ее, несчастная! Иначе я убью тебя.

— О, как мы возмущены! Ах-ах-ах! Я буду смеяться над этим всю жизнь! Она сама себя назовет, ибо не имеет желания скрываться от вас теперь, когда отомстила вам! Самым прекрасным мгновением этой мести будет то, когда прозвучит ее имя, и вы его скоро услышите.

Вокруг стали собираться люди, гости смеялись вместе с молодой женщиной, вскоре и сама княгиня не смогла сдерживать веселости, глядя на мрачную физиономию своей жертвы. Герцог боялся стать посмешищем в глазах всех этих людей: он не сумел сдержать гнева, резко обернулся к своей спутнице и сказал:

— Сударыня, если вы та, за которую я вас принял, то вы должны уйти отсюда, здесь вам не место, а если останетесь, несмотря на мое предупреждение, за последствия будете отвечать только вы.

Княгиня продолжала смеяться, прикрываясь веером.

— Вы предупреждены, сударыня, каково же ваше решение? — повторил герцог крайне сердито.

— Что ж, останемся, сударь, — ответила она.

— Вы этого хотите? Тогда я узнаю, кто вы такая.

И с неслыханной дерзостью он сорвал с нее маску, одновременно и его полумаска отлетела на двадцать шагов. Толпа содрогнулась в едином крике возмущения, который эхом отозвался в парке. Пятьдесят шпаг выскочили из ножен и среди них — шпага принца Дармштадтского, который только что появился и услышал имя королевы в возгласах собравшихся.

Но раньше других вперед выступил с обнаженной шпагой в вытянутой руке другой человек; одним движением он отстранил княгиню от Ольденбурга и встал напротив него, постучав ему по плечу эфесом шпаги:

— Вы ответите мне, сударь, и, клянусь, один из нас умрет, смывая это оскорбление. Кто согласен помочь мне, сеньоры? Сию же минуту, сию же секунду, вон там, на пустом месте, при свете фонарей мы прекрасно будем видеть друг друга; подобная наглость не может и на час остаться безнаказанной.

И Фройдстейн устремился вперед, совершенно уверенный, что за ним пойдут другие; герцог не заставил повторять ему вызов, оба дуэлянта были одинаково возбуждены. Упавшую в обморок княгиню унесли, а противники встали в боевую позицию; площадка была освещена сотней фонарей, сорванных сотней свидетелей где попало, — никто и не подумал разнимать противников. Это был справедливый поединок.

Он длился недолго: на третьем или четвертом выпаде Фройдстейн, более искусный, чем его противник, пронзил герцога насквозь; тот упал, даже не вскрикнув. К нему подбежали, но он был уже мертв. Так быстро, как Фройдстейн, никто еще не получал удовлетворения.

Когда ярость графа несколько утихла, ему стало ясно, что он, пожалуй, зашел слишком далеко и что убийство кузена императора — неподходящий способ добиться высокого покровительства. Он решил бежать из страны, но перед этим, проявляя беспредельное рыцарство, отправился к кардиналу, чтобы справиться о состоянии г-жи Бокканегра после ее обморока.

Княгине стало лучше, хотя сильное потрясение не совсем прошло.

— Скажите ей, — передал граф через лакеев, — что наглец мертв.

Затем он укрылся у одного из своих друзей, поручив ему разузнать, что слышно о дуэли, и держать его в курсе дела.

Смерть герцога Ольденбургского, как и следовало ожидать, вызвала большой шум. Мансфельд тут же оповестил о ней венский двор, и специальный курьер, посланный к нему из Австрии, привез приказ найти виновного и категорически потребовать его высылки из королевства в Австрию, где он будет судим по чрезвычайно строгим законам этой страны, преследующим дуэлянтов.

Кардинал по просьбе племянницы написал письмо, в котором просил помиловать виновного, защищавшего княгиню Сальтарелло, жестоко оскорбленную покойным. Он рассчитывал на такое снисхождение как человек, не раз доказавший свою преданность августейшему двору и заслуживший его расположение.

Его даже не удостоили ответом, а граф фон Мансфельд получил новый приказ, строже первого. Кардинал тяжело воспринял унижение и не смог скрыть своего возмущения от племянницы и некоторых друзей. Княгиня внимательно выслушала его.

— Ваше преосвященство, — сказала она, — что же теперь будет с господином фон Фройдстейном?

— А вот что, сударыня: его станут искать и, если найдут, отправят в Вену, где он недолго пробудет в живых.

— Неужели мы допустим такое, дядюшка? Ведь этот дворянин оказался в опасности из-за меня.

— Единственный способ спасти его — узнать, где он прячется, и тайно переправить во Францию или другую страну, враждебную Австрии.

— Я это узнаю, ваше преосвященство.

— А я обещаю вам помочь, сделаю все, что от меня зависит, чтобы он благополучно выпутался из этой истории.

— Хорошо, дядюшка, — спокойно ответила она.

Племянница прекрасно знала, где найти Фройдстейна: его друг не скрыл от нее, где тот прячется, когда приходил узнать от имени ее защитника, каковы будут распоряжения княгини. Бокканегра была добрым и надежным другом; после случившегося она все тщательно продумала и решила, что должна вознаградить того, кто так отважно рисковал жизнью ради нее. Посоветовавшись с дядей, она написала Фройдстейну:

«Вы говорили, что готовы принять состояние от любимой женщины; если Вы откажетесь от моего, это будет означать, что Вы не любите меня».

Через час он ответил ей:

«Я приму все, если Вы любите меня, сударыня, и не возьму ничего, если Вами движет лишь жалость к страдальцу».

Ответ г-жи Бокканегра не заставил себя ждать; на этот раз он был еще лаконичнее и выразительнее:

«Когда мы уедем вместе ? Благородная женщина должна разделять изгнание мужа».

Фройдстейн был на верху блаженства и чуть не погубил себя: он хотел средь белого дня отправиться к княгине и броситься к ее ногам. Его остановил только запрет с ее стороны. Фройдстейн покинул свое убежище ночью, пришел к кардиналу и оставался у него до полуночи, пока в часовне самим его преосвященством не был обвенчан с прекрасной Сальтарелло. Порто-Карреро согласился на этот брак, убедившись, что перед ним действительно граф фон Фройдстейн, которому недостает лишь родового богатства.

Графа искали по всей Испании, а он скрывался во дворце кардинала. Никто и не заподозрил, что он находится здесь. Княгиня понемногу готовилась к отъезду. Чтобы в Испании забыли о ее последних приключениях, она решила удалиться из Мадрида и отправиться в Лиссабон, где у нее были денежные интересы. И друзья и враги отнеслись к такому шагу с пониманием; к тому же княгиня вела себя совершенно беззаботно и, казалось, была даже огорчена тем, что покидает эту страну, сменив ее на другую, совсем ей незнакомую.

Среди ее самых ничтожных лакеев было несколько негров — нубийцев и кафров, она их очень любила. Разодетые в пестрые ливреи, они ехали в хвосте ее кортежа вместе со слугами, приставленными к вьючным животным. Княгиня не спеша пересекла Испанию, прибыла в Лиссабон, а через некоторое время «Голландская газета» сообщила, что граф и графиня фон Фройдстейн были приняты их величествами королем и королевой Португалии.

Трюк, как видите, прекрасно удался. Однако кардинал на этом не успокоился. Он не забыл, как с ним обошлись, и, затаив злобу, поклялся, что, пока он жив, Австрийский дом не унаследует испанский престол, даже если наследника придется искать на другом краю света.

Принц Дармштадтский был твердо убежден, что эта незаметная причина сильно повлияла на решение вопроса о завещании: Порто-Карреро не хвастался своими заслугами, он был слишком искушенным политиком, чтобы не разглагольствовать прежде всего о благе государства. Хотя эти знаменитые политики, так усердно отстаивающие интересы других, преследуют обычно лишь свои цели, думая прежде всего о том, что выгодно им. Я имела возможность разглядеть их вблизи и знаю, о чем говорю, можете мне поверить.


Сейчас читают про: