double arrow

Часть вторая 12 страница. — Я показался вам более сговорчивым, понимаю


— Я показался вам более сговорчивым, понимаю.

— Теперь мне нечего скрывать от вас, мы должны действовать заодно и, если хотим добиться успеха, так и сделаем. Император узнает, как вы повели

себя в этом деле. Он прислал сюда герцога Ольденбургского, самонадеянного болвана, не способного чего-либо добиться. От этого франта ждали многого, но любезный Фройдстейн избавил нас от него очень вовремя. Я в долгу перед Фройдстейном и никогда не забуду об этой его услуге.

— Мне кажется, он в вас больше не нуждается. Богатства госпожи Бокканегра огромны, супруги занимают видное положение в Англии, где, по слухам, они теперь находятся.

— Опять наивное рассуждение, дорогой принц! Фройдстейн так же честолюбив, как я, может быть и больше, а честолюбец всегда нуждается в другом честолюбце, и неизбежно наступает момент, когда они вынуждены помогать друг другу.

— Итак, королева и я впредь обречены повиноваться вам, даже не подозревая об этом? И однажды, когда другая политическая цель внушит нам новые идеи, нас разлучат по вашей воле?

— А зачем вас разлучать? Где мы найдем такого надежного человека, как вы? Ох уж эти влюбленные! В сложнейшей политической комбинации вы увидели лишь один пункт, и наименее важный, от вас ускользнули причина и следствие такого значительного события, что оно может изменить лицо Европы. Успокойтесь, мой дорогой принц, и будьте счастливы; воспользуйтесь созданной для вас обстановкой, обеспечьте себе состояние, а на меня возложите заботу о его сохранении.

Оставшееся время визита прошло в изъявлениях благодарности и новых разъяснениях.

— Теперь вы все знаете и должны быть спокойны; я надеюсь, — добавил посол, — впредь мне не придется заниматься вашими делами и следить за вами. За исключением принца, принцессы и двух необходимых доверенных лиц, никто и отдаленно не догадывается, что происходит; мы действуем по театральным канонам. Вы будете держать меня в курсе событий, если они случатся, а я напишу в Вену, что тревожиться не о чем: наши планы осуществились и судьба Европы решена.

Оставшись один, принц долго размышлял над тем, что он услышал. Королеву следовало предупредить: к счастью, ей помог случай. Если бы накануне не произошло того, что было, она неминуемо попала бы в ловушку. Ее душевные порывы, если бы она любила его, честолюбивый Австрийский дом мог использовать как наживку. Теперь же, слава Богу, ей нечего опасаться: Анна защитит себя, потому что она королева. Тогда как он, служа ей, рискует будущим: в тот день, когда в Вене узнают о его предательстве, у него не о станется никаких надежд, мало того — ему может грозить любая беда. Перестав быть орудием интриги, сообщником, он станет врагом.

«Это не столь важно! — сказал себе принц. — Я с радостью отдам за нее жизнь. Большего предложить не могу, но моя жизнь принадлежит ей, и я буду безмерно счастлив, если она соблаговолит принять ее».

Вечером принц в назначенный час проделал тот же путь, что и накануне. Поневоле он горько вздохнул, вспомнив, какими чувствами, какими иллюзиями была полна его душа накануне; теперь он расстался с ними. По совету королевы принц переоделся в бакалавра, и его невозможно было узнать. Он вошел через потайную дверь, один поднялся по лестнице и оказался в покоях Берлепш. Она приняла его с таким видом, будто боялась сказать лишнее и тут же провела в комнату королевы. Принц был взволновал больше, чем накануне, и чуть не задохнулся, пытаясь во что бы то ни стало скрыть свои чувства.

— Приказание вашего величества исполнено, — сказал он, приветствуя королеву с холодной почтительностью.

— О! Вы узнали, кузен?..

— Я знаю все, ваше величество.

— Что же именно? Говорите скорее!

— Позволит ли ваше величество повторить то, что я узнал от графа фон Мансфельда и что не осмеливаюсь сказать?

— Я желаю, я требую этого.

Принц произнес несколько фраз с извинениями, но королева прервала его, и в конце концов ему пришлось слово в слово изложить королеве смысл объяснения, которое утром он потребовал от графа.

Она стала белой, как ее воротничок из французского кружева, и воскликнула, закрыв ладонями лицо:

— И он осмеливается признаваться в этом! Боже мой! Политика, какой ужас! Принц, вы ведь никогда не согласились бы на подобную сделку? Скажите мне, я должна это знать, прежде чем открою вам мои намерения и сделаю вас своим доверенным лицом. Вы бы не предали нас, не поменяли бы самые чистые чувства, живущие в наших сердцах, на ордена, почести и, главное, на деньги?!

— Неужели я должен отвечать на этот вопрос, ваше величество? Но если бы кто-то другой осмелился предположить, что я способен на такую низость…

— Достаточно, ваши глаза намного выразительнее ваших слов… Садитесь, поговорим серьезно. С ужасной силой, распоряжавшейся вами и мной, мы должны бороться вместе, и, если Бог справедлив, вместе же мы победим ее.

— Да услышит вас Всевышний, ваше величество!

— Принц, оставьте сумасбродства, забудьте несбыточные мечты, станьте моим другом, братом, как я уже просила; я верю в вашу честь и порядочность и доверяю вам мою жизнь и будущее. Но прежде чем вы выслушаете меня, загляните в свое сердце: уверены ли вы в себе? Отказались ли вы от всяких химер?

— Да, моя королева, слово дворянина и принца.

— Я полагаюсь на него и буду говорить с вами абсолютно откровенно, ничего не скрывая. Вам известно, почему меня посадили на трон, который я ненавижу. Вы знаете, как прошло мое детство и как мы жили в Германии, которую мне уже не суждено увидеть. Вы видите этот мрачный дворец и знаете придворных, которые меня окружают. Сравните этот дворец, эти лица с берегами нашей реки, с милыми, открытыми, радостными лицами наших соотечественников и судите сами! Я приехала сюда в печали, в полной уверенности, что буду здесь несчастна, приехала, послушно выполняя требование родителей. Я вступала в брак со слезами на глазах, но поклялась перед алтарем, что буду всегда любить человека, о котором не знала ничего, если не считать странных слухов о нем; я боялась его, того, кто, находясь рядом со мной, оплакивает мою предшественницу.

— Увы, ваше величество, никто не считался с вами, требуя повиновения; вас принесли в жертву и хотят совершить это снова.

— Вы будете очень удивлены, кузен, узнав, что я вовсе не жертва, и если бы король захотел, он мог бы сделать меня счастливейшей женщиной на свете, потому что я люблю его. Люблю не из жалости или сочувствия, но как избранника… как возлюбленного — ведь надо говорить все до конца, — я люблю его за все то, чем он мог бы стать, если бы у его тела достало сил заключать в себе его душу. А она у него слишком широка, слишком-велика для столь хрупкого и крохотного сосуда, вот он и лопнул. Никто не земле не знает короля лучше, чем я. Луиза Орлеанская, которую он так любил, подобно другим, считала его несчастным безумцем, ребенком, к которому никогда не вернется разум. О принц! Если бы вы слышали его в минуты страданий, то есть в мгновения просветления, вы бы поняли, что я не ошибаюсь на его счет, и поняли бы, что я люблю его!

Принц Дармштадтский слушал ее с тревогой; исповедь королевы, обожаемой женщины, адресованная ему, человеку, поклонявшемуся ей как богине, разрывала бедняге сердце и вместе с тем вызывала крайний интерес. Он отдал бы все на свете, чтобы она обрела счастье, избавилась от страданий, о которых говорила так трогательно и искренне. Королева смахнула слезы, не пытаясь скрывать их, и продолжила:

— Вы видите, какая это мука! Король не может понять любви, которую я испытываю к нему, тем более ответить взаимностью. Он относится ко мне с нежностью ребенка, благодарного той, что ухаживает за ним и утешает, когда мать покидает его. Он все рассказывает мне, открывает передо мной душу, но говорит только о покойной королеве, и я разделяю его печали, его боль, чтобы испытать чувство, объединяющее нас хотя бы в этом. Я хочу любить тех, кого любит он, чтобы наши сердца были едины хотя бы в этом. И это все мое счастье.

Дармштадт молча поцеловал руку королевы.

— Вы жалеете меня! О! Я достойна жалости, вы правы, но он, быть может, заслуживает этого больше, чем я. Король и королева Испании и Обеих Индий несчастнее самого жалкого из своих подданных, лежащего на соломе и не имеющего куска хлеба. Я люблю его, а он — нет, король не может любить меня, как не мог любить свою первую жену, которую даже не в силах был ревновать, когда имел на это желание! Я обречена на одиночество, забвение, боль. Мне остается одно утешение — сделать немного добра, и потому судьба этой славной монархии волнует меня почти так же, как собственная участь. Испания потеряет короля, и честолюбивые соперники будут оспаривать ее друг у друга, ибо старое древо Изабеллы Католички пустило свой последний и умирающий побег.

— Прекрасная земля Испании — лакомый кусок, который захотят ухватить все, кто имеет на него хоть малейшее право, и войны, бедствия последуют неизбежно. Но что можно с этим поделать, ваше величество? Вы не можете идти против воли Бога.

— С вашей помощью, кузен, я могу, мне кажется, избавить Испанию от этих несчастий. Имея надежного друга и действуя в глубокой тайне, я совершу это великое деяние, и Бог, я уверена, благословит меня.

— Неужели я могу помочь вашему величеству?

— Можете, и вот как. Вам ничто не мешает покинуть Мадрид?

— Я могу уехать хоть завтра.

— Пока рано, не все еще готово, далеко не готово; к тому же нам нельзя вызвать подозрение у графа фон Мансфельда: если он узнает хоть что-нибудь о том, что я задумала, все потеряно. Старайтесь поддерживать его в его заблуждении. Небеса простят нам этот обман, иначе Испания будет погублена. Вы знаете принца Баварского, сына курфюрста — главы моего рода?

— Да, сударыня, ему семь лет и судя по всему этот ребенок свершит великие дела.

— Так и будет. Что ж, дорогой принц, если Бог поможет, именно он станет наследником испанской короны. Ему она и должна принадлежать, ибо его покойная мать была племянница Карла Второго; следовательно, малыш — внук Филиппа Четвертого, так же как дети дофина; но они отказались от нашей короны, ведь Франция и без того прекрасное королевство, способное удовлетворить человеческие желания; подобной страны больше нет, это самый прекрасный бриллиант в короне Бога.

Надо заметить, что все иностранцы, даже те, что презирают нас, говорят одно и то же. Они завидуют нашей стране и поневоле признают, что другой такой нет на земле.

— Значит, вы хотите, ваше величество, сделать этого юного принца наследником и рассчитываете на меня?..

— Вы должны сообщить об этом его отцу, пока никто не догадался о моем намерении.

— Я отправлюсь в путь, когда будет угодно вашему величеству.

— Этот ребенок мал, но его прочат на престол во второстепенной стране; он должен получить образование, соответствующее его будущей роли, и готовить его надо как можно раньше. Увы, здоровье короля вызывает большую тревогу! Вот что я хотела сказать вам, кузен, вот почему я полагаюсь на вас. Я не ошиблась?

Принц ответил новыми изъявлениями преданности, в искренности которых не приходилось сомневаться — он уже представил тому доказательства.

XXII

С этого дня принц и королева виделись так часто, как это было возможно, и граф фон Мансфельд ни на секунду не усомнился, что они поладили. Госпожа фон Берлепш, получив отповедь от королевы, поостереглась посвящать его в то, чего и сама как следует не знала, а королева опасалась ее и доверяла ей только самое необходимое из того, что она собиралась делать. Анна готовила короля, страдавшего от своей болезни все сильнее, к составлению завещания, так ожидаемого столькими людьми, и, поскольку она имела на него большое влияние, убедила его хранить эту тайну даже от кардинала Порто-Карреро. Король скрыл от всех без исключения членов своего совета предложения, сделанные королевой, и решения, принятые ими вместе.

Добившись согласия супруга и зная, что он сдержит слово, Анна сообщила об этом Дармштадту и велела ему, соблюдая крайнюю осторожность, готовиться к отъезду.

Благовидным предлогом для путешествия стало желание принца отправиться в Вену, чтобы выразить почтение императору, а также побыть несколько месяцев у родителей; кроме того, Дармштадт сказал Мансфельду, будто эта поездка поможет рассеять подозрительность некоторых второстепенных лиц при дворе, присматривающихся к его ночным визитам. Посол, оказавшийся жертвой ловкого обмана, от которого ему не суждено было утешиться никогда, первым одобрил эту идею. Он даже предложил принцу помощь, дав обещание тайно пересылать ему письма королевы. Принц поблагодарил его, но отказался под тем предлогом, что королева не станет ему писать, — такая неосторожность могла послужить основанием для доноса.

Принц отправился в путь. Он нарочно проехал через Швейцарию, чтобы не оказаться во Франции; его карета пронеслась по Мюнхену не останавливаясь, но в ней под именем принца мчался его камердинер, а сам Дармштадт поселился инкогнито в жалкой гостинице на самой грязной окраине города и там встретился с курфюрстом, переодетым так же как и он.

Они договорились, что принца Баварского отправят в Мадрид, где он должен будет выучить испанский язык и усвоить испанские обычаи. Мальчик внушал самые радужные надежды; он был очень красив, очень умен, его тонкие высказывания повторяла вся Европа.

Дармштадт дал знать королеве, что все будет осуществлено по условленному плану — через посланника Баварии, получившего приказ от своего повелителя вручить королеве от его имени чрезвычайно красивый подарок из горного хрусталя, которого так много в Богемии и других его землях. Две ветви пфальцграфского дома рассорились из-за Богемии давным-давно, теперь отношения восстанавливались довольно успешно, и этот подарок должен был послужить тому доказательством.

В тот день, когда король под давлением королевы решил объявить о своем завещании, он отправился в Аранхуэс, не сообщив об этом послам, однако пригласил туда всех членов совета и прежде всего его главу, кардинала Порто-Карреро. В первый же вечер Карл велел всем собраться в их зале, куда обещал явиться для важного сообщения. Члены совета, разумеется, пришли туда, ничего не подозревая, ибо сведения о завещании никуда не просочились. В то время даже мысль о нем не приходила им в голову.

— Сеньоры, — произнес Карл, когда присутствующие заняли свои места, — сегодня — памятный день для Испании, ибо я собираюсь решить ее судьбу. Вот завещание, составленное в полном соответствии с моим свободным выбором; я прошу вас прочитать его и выполнить необходимые формальности, исключающие возможность оспорить его. Такова моя воля, и я настаиваю на том, чтобы это завещание не подвергалось пересмотру ни при моей жизни, ни после моей смерти.

Члены совета переглянулись в крайнем удивлении. Только кардинал не изменился в лице, в глазах остальных он хотел быть человеком посвященным. При дворе недостаточно быть обласканным повелителем, нужно еще выглядеть соответствующим образом.

Но больше всех был поражен духовник короля. Он обратился с упреками к своему подопечному, но Карл ответил ему с находчивостью, обычно не свойственной ему:

— Преподобный отец, мое завещание не грех, и я не обязан был сообщать вам о нем.

— Это сделала королева! — выкрикнул кто-то.

Через несколько часов этот крик донесся до Мадрида и достиг ушей графа фон Мансфельда; посол был крайне удручен — он не мог поверить в то, что услышал, и тут же отправил одного из секретарей в Аранхуэс, к кардиналу, который подтвердил, что все — истинная правда, он сам держал в руках подписанное королем и одобренное советом завещание, имеющее такую же законную силу, как если бы его заверили все нотариусы Европы.

Граф чуть с ума не сошел, он еще не осознал до конца, какую шутку с ним сыграли, но горькое подозрение закралось в его душу, когда секретарь произнес:

— Все это устроила королева.

Сначала граф подумал, что Дармштадта обманули так же как его, — королева удалила принца под благовидным предлогом, чтобы развязать себе руки. Но первая ниточка, указавшая на предательство, неизбежно должна была привести такого хитрого человека, как посол, ко второй. Он вспомнил о тайном ходе в покои Берлепш и о том, как она выпроваживала его оттуда с того самого дня, как Дармштадт впервые побывал у королевы. Граф не мог сразу разгадать эту странную и необъяснимую тайну, но он заподозрил что-то неладное, и это был первый шаг. Ухватившись за блеснувшую в мозгу догадку, Мансфельд должен был прояснить все до конца, и он преуспел в этом, но слишком поздно для себя.

Новость облетела всю Европу; я помню, какое она произвела впечатление и что говорили о ней повсюду. Герцог Савойский похвалил короля Испании: по его мнению, Карл проявил себя как политик, способный на великий шаг; он сумел отстранить от испанского престола Францию и Империю одновременно, а герцог считал, что для небольших стран нет ничего опаснее великих государств: рано или поздно они будут поглощены ими.

Королева была счастлива и горда; она не могла отказать себе в удовольствии посмотреть на потерпевшего поражение графа фон Мансфельда и дать ему понять, что ей известны его козни. Граф явился во дворец, как только двор вернулся в Мадрид. Королева приняла его в спальне короля, который слегка занемог и лежал в кровати.

— Господин посол, — сказала она ему, — вы пришли, чтобы поздравить нас, и мы охотно принимаем ваши поздравления. Король спокоен, а Испания будет счастлива. Я написала моей сестре и императору, желая лично сообщить им о решении, в принятии которого — я этого не скрываю — принимала большое участие, и потому мне так приятны ваши поздравления.

— Позвольте же мне принести их вам, ваше величество. Королева Испании проявила себя как чрезвычайно искусный политик, она сумела спутать все расчеты. Даже принц Дармштадтский, судя по всему, ошибался, — намеренно добавил граф.

— Принц Дармштадтский — мой кузен и лучший друг, господин посол. Сегодня утром я получила от него письмо; он сел на корабль в Генуе и скоро прибудет в Барселону. Здесь его ожидают новые милости короля: он теперь гранд первого класса и вице-король Каталонии; вы можете сообщить моему августейшему брату, что мы делаем для его подопечного.

— Но, ваше величество, это завещание, составленное втайне, тогда как мой повелитель…

— … рассчитывал на нечто иное? Я знаю. Но не принимаю того, что мне навязывают, и единственное, чего никогда не прощаю, это уверенности в том, что я способна на низкий поступок. Надеюсь, однако, что мы все же не расстанемся с вами, господин граф. Счастье не всегда улыбается нам, а борьба происходит каждый день.

И королева повернулась к нему спиной.

Мансфельд вернулся к себе в ярости, почти в отчаянии; он понимал, что пропал. Его депеши были отосланы: ему надо было сообщить о своем провале; но с этого часа граф не ел и не спал. Его, такого искушенного политика, обманула неопытная и бесхитростная женщина. Он ломал голову, как исправить ошибку. И как будто нашел ее: граф срочно послал в Вену надежного секретаря, снабдив его устными наказами, ведь не все можно доверять бумаге.

Сделав это, он немного успокоился. Просидев несколько дней дома, он как ни в чем не бывало опять появился при дворе, был принят как обычно и настолько сумел овладеть собой, что. встретив принца Дармштадтского, даже не намекнул на свое недовольство, не проявил никакого любопытства и притворился, что смеется и шутит от всей души:

— Ловкая проделка, дорогой принц! Не знаю, причастны ли вы к ней, но разыграно все было великолепно. Малышка-королева хитра и самоуверенна, как старый придворный. Вот нас и выкинули. Королева сбросила маску. Если бы у нее родился сын и она стала бы регентшей, нам было бы не легче; теперь же мы знаем, какова она. Нам остается лишь спустить флаг: Испания потеряна для нас.

А в это время Бавария ликовала, радуясь счастью своих повелителей. Юный принц по приглашению кузена прибыл в Испанию, где его все поздравляли. Будущего короля принимали как мессию. Порто-Карреро видел в нем воплощение своей мести; все произошло само собой, и его не в чем было упрекнуть: он ничего не замышлял и не готовил, сама судьба вмешалась в нужную минуту.

Королева встретила своего юного кузена с большой радостью. Она сама представила его королю, который, увидев его, сказал:

— Он похож на дона Карлоса.

И действительно, это было так: портрет этого несчастного принца висел в комнате и сравнить их можно было прямо сейчас.

— О, как жаль! — заметила королева. — Это плохое предзнаменование.

Юный принц нравился всем, кто с ним беседовал; за несколько месяцев он выучил испанский язык так, что смог отвечать на поздравления по случаю Нового года, полученные им от придворных и всех государственных ведомств во главе с советом. Он произнес невероятные для своего юного возраста речи и, главное, сумел выразить искреннее добросердечие в словах, обращенных к королю и королеве — своим благодетелям. Это вызвало у всех слезы на глазах.

Королева сильно изменилась, ее прекрасные черты увядали; терзавшая ее боль, утихшая ненадолго в связи с одержанным триумфом, сказывалась с новой силой. Королева чувствовала, что больна, но молчала. Она не хотела пережить короля, очень быстро приближавшегося к своему концу.

— Ваше величество, — сказал ей однажды принц Дармштадтский во время прогулки в тени прекрасных деревьев, — вы, кажется, больны.

— Нет, я просто грустна, мое сердце ранено. Не стоит беспокоиться, такова моя судьба. К тому же я не знаю, чем бы могла заняться королева Испании, кроме как своими душевными переживаниями. Вспомните королеву Елизавету, королеву Генриетту и покойную королеву! Я имею право жаловаться не больше, чем они, пусть мною распорядится время.

Первого января юный баварский принц получил необычайные новогодние подарки. Мальчик привязался к Рому-лу; прежде он не видел карликов и вначале, приняв его за ребенка своего возраста, спросил, почему у Ромула морщины и он так безобразен. С тех пор ему все время хотелось поиграть с ним. Ромул с недовольным видом прятался у ног своего хозяина как собака. Чтобы порадовать юного принца и оградить его от выходок этого неотесанного грубияна, королева выписала ему из Польши двух карликов, самых очаровательных на свете; они говорили по-немецки и должны были доставить бесконечное удовольствие принцу. Он же испугался, что Ромул будет огорчен их молодостью и воспримет их приезд как своего рода отставку, — такое поведение мальчика свидетельствовало о его душевной щедрости. Он попросил у короля разрешения назначить Ромула командиром карликов и велел одеть всех троих одинаково и очень изысканно. Король, любивший Ромула и не подозревавший о злобной натуре этого звереныша, согласился на это. Но Ромул, тем не менее, лишь заворчал и даже не поблагодарил своего юного благодетеля.

В феврале, в первые дни карнавала, принц надумал устроить праздник для детей грандов, имевших честь играть с ним в шары и жмурки. По случаю этого торжества в покоях принца провели большую подготовку; карликам было поручено обслуживать сотрапезников. Принц ел в одиночестве за маленьким столом, возвышавшимся над остальными; Ромул исполнял роль стольника и виночерпия при его особе, а два других карлика подавали лакомства остальным детям.

Королева посетила праздник, обошла банкетный зал, подняла бокал вместе с веселыми сотрапезниками; принц ответил на ее тост. Он должен был пить те же вина, есть те же блюда, что и остальные, однако Ромул брал бутылки и блюда, которые подавал ему, с другого столика. Все это открылось позднее.

После обеда показали комедию, ее смотрели все вместе. На следующий день состоялся бой быков; принц присутствовал на этом зрелище впервые. Он не выдержал его, душераздирающе закричал, жалуясь, что ему очень больно, и все из-за проливающейся крови, гибели лошадей, чего он не хотел больше видеть. Его унесли и уложили в кровать. Вечером мальчику стало гораздо хуже, на следующий день совсем плохо. Доктора заявили, что все дело в испуге, но Юсуф, взглянув на него, печально посмотрел на королеву.

— Боже мой, что с ним? — просила Анна, отведя врача в сторону.

— Увы, госпожа, у него австрийский недуг; к несчастью, мне он слишком хорошо известен, чтобы я мог ошибиться, какие бы новые формы он ни принимал.

— Что это за австрийский недуг?

— Тот, от которого умерла покойная королева Луиза, а также бедный карлик Нада; от того же недуга умрет и этот очаровательный ребенок.

— Он умрет?..

— Да, ваше величество, и, к несчастью, скоро! Я не могу его спасти. Не показывайте виду, но остерегайтесь, моя королева! Обещайте принимать каждое утро одну из тех пилюль, что я дал вам, это спасение, иначе они убьют и вас, а что будет с королем, если вас не станет?

— Я буду принимать эти пилюли. Увы, почему же вы не давали их этому бедняжке? Зачем я подарила ему право на трон, который убивает его? Я никогда не утешусь.

— Помните о короле, ваше величество, думайте только о нем; ваша жизнь посвящена ему, и его жизнь зависит от вашей. Теперь, когда Испания утратила свои надежды, она ждет, что вы подарите ей новые.

— О нет, больше никогда! Я не хочу обрекать на смерть тех, кого люблю, я проклята и не должна ни к чему прикасаться.

Маленький принц умер на следующий день; симптомы заболевания были странные, однако не обнаружилось признаков, напоминавших действие известных ядов. И потому те, у кого возникли подозрения, хранили их при себе, ведь никаких доказательств преступления не было, если не считать убежденности Юсуфа, высказанной им в беседе с королевой, о чем никто не знал. Все решили, что в день праздника Ромул подал принцу яд намеренно или по неведению, но склонялись к первому варианту, ибо это злобное существо не прощало царственному ребенку пренебрежительного отношения к себе. И тех, кто пытался разобраться в подоплеке случившегося, особенно убедил в правоте этих подозрений тот факт, что сам Ромул очень скоро скончался от неизвестной болезни. Граф фон Мансфельд и австрийский кабинет были не из тех, кто оставляет в живых сообщника, способного заговорить.

Смерть маленького родственника стала причиной такой глубокой печали королевы, которую ни с чем нельзя сравнить. Она больше не выходила из своей комнаты или из спальни короля, отказывалась от прогулок, таяла на глазах и все свое время посвящала молитвам, заботам о короле и бедняках. Герцог Дармштадтский и адмирал, которого она вернула ко двору, оказывали ей знаки внимания, как прежде. Но им даже не удавалось вызвать улыбку на ее лице, Анна казалась покойницей, которую забыли похоронить.

XXIII

И без того плачевное состояние короля все ухудшалось. Юсуф не скрывал ни от совета, ни от королевы, что силы государя угасают; лечение, возможно, продлит его жизнь на несколько коротких лет, но в здравом рассудке его будут видеть все реже и реже. Поэтому надо было поторопиться с решением судьбы Испании и передать корону, которую Бог, видимо, не желал отнимать у тех, кто имел на нее право, поскольку он расстраивал самые изощренные козни.

Граф фон Мансфельд торжествовал. Хотя после его неудачи пребывание в Испании стало для него невыносимым, он все же не хотел покидать ее, не довершив дела и вознамерившись предстать перед своим повелителем лишь с завещанием в руках, которое оправдало бы его. Поэтому граф стал использовать все средства, лишь бы добиться успеха.

Одно само по себе не столь важное событие доказало ему, что он заметно утратил прежнее влияние. Умерла герцогиня де Вильяфранка. Мансфельд предложил на должность главной камеристки королевы герцогиню де Осуна, женщину, беззаветно преданную Австрии; настаивая на этом, он чуть ли не в угрожающем тоне вел переговоры о ней с Порто-Карреро, и все же желание королевы одержало верх. Королева получила в главные камеристки герцогиню де Линарес, которая была ее настоящим другом и с которой она уже не расставалась. Мансфельд с большим трудом примирился с этим.

Он не оставил своих интриг, но г-жа фон Берлепш интриговала еще больше, правда по совсем другой причине: она хотела получить побольше денег для себя и добиться хорошего положения для своих родственников. Графиня ничем не пренебрегала. У нее даже хватило наглости попросить у короля — она нравилась ему, потому что поддерживала странные идеи, которыми он был одержим, — для одного из своих родственников должность архимандрита минимов, приносящая доход в девяносто тысяч ливров, но хуже всего то, что она его получила. Графиня подавала королеве на подпись различные прошения, которые затем относила министрам. Те полагали, что исполняют волю повелительницы, а она даже не знала имен своих подопечных, интересуясь ими только потому, что Берлепш просила ее помочь несчастным. Анна не подозревала такого бесстыдства и даже не думала ни о чем подобном.

Она больше не хотела вмешиваться в дело о наследстве, ее охватила глубокая апатия. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы новая интрига, значительно коварнее и страшнее прежней, в корне не изменила бы положение, по крайней мере на время; ибо несчастная Испания не могла уже никого посадить на трон, как наш покойный регент Франции, господин герцог Орлеанский, не мог назначать наместников.

Английский король Вильгельм ненавидел Людовика XIV, и не без оснований: тот достаточно долго не давал ему спокойно спать. После смерти принца Баварского он не мог поверить, что наш король смирится с тем, что его внуков лишат короны, и, чтобы избежать ужасных войн (он их предвидел), задумал заранее разделить владения испанской монархии и каждому выделить свою часть, а для себя приберечь ту. которая была побольше.


Сейчас читают про: