double arrow

Введение. ГЛАВА IV (Внимание и сознание)


СОДЕРЖАНИЕ

Введение

Внимание

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV (Внимание и сознание)

Введение

Возможность и необходимость психологии как науки. Польза ее. Преждевременные теории. Единственно возможный метод исследований. Цель и план монографий. Их педагогическое значение.

Предрассудки - принадлежность не одного невежества: нередко остаются они и в голове, наполненной сведениями, и еще крепче, чем где-нибудь, заседают там как за брустверами, за целыми ворохами фактов. Некоторые из таких предрассудков до того общи целым классам ученых, что могут быть сочтены неизбежными принадлежностями самой науки, хотя, конечно, наука сама по себе не может иметь предрассудков и предрассудок есть только принадлежность односторонности в науке, т. е. отсутствия науки, или того же невежества.

Несколько таких предрассудков есть и в науках естественных или, лучше сказать, у естествоиспытателей, которые видят в них как бы залог дельного изучения своего предмета, хотя, конечно, от предрассудка ничего дельного ожидать нельзя. Из таких предрассудков рождаются только самые пустые и потому самые горячие споры, дикие предубеждения и ни на чем не основанные симпатии и антипатии. Таков, например, спор между опытом и теорией, как будто опыты могут быть делаемы без предварительной теории* и как будто какая-нибудь теория может с сознанием противоречить опытам. Таков же спор между материалистами и идеалистами о том, что для обеих этих партий одинаково неизвестно, потому что если трудно сказать, что такое дух, то еще труднее ответить на вопрос, что такое материя в существе своем, если не удовольствоваться только тем определением, что дух не материя и материя не дух. Те же материалисты вынуждены самыми явлениями природы материальной допустить существование материи, не доступной в спокойном состоянии ни одному из наших чувств, не открываемой никакими опытами и наблюдениями, не открываемой и теми все взвешивающими весами, которыми так наивно хвастается Молешотт, но без признания которой тем не менее невозможно объяснить почти ни одного физического явления. Но если эфир, наполняющий будто бы междузвездное пространство, не имеющий веса, не доступный ни одному из наших чувств, не открываемый никакими орудиями, проникающий, очевидно, во всякое прозрачное тело, как бы ни было оно плотно (да и не в прозрачное, если только справедливо то единство света, теплорода, электричества и магнетизма, а может быть, и силы тяготения, к которому склоняются теперь гипотезы естествоиспытателей), если этот всюду содержимый и все содержащий эфир - материя, то все прежние определения материи разрываются сами собой и определение ее, как и определение духа, становится невозможным. Зачем же с обеих сторон не сознаться откровенно в недоступности еще первых начал и не требовать от противников решения тех вопросов, на которые еще сами не можем ответить? Зачем предугадывать окончательные результаты, когда их предугадать еще невозможно? Или зачем обвинять других в теориях, ни на чем не основанных, когда мы сами без таких теорий шагу ступить не можем?

______________________

* Даже так называемые случайные открытия в науках своей последовательностью и своим одновременным появлением в разных местах, делающих их почти всегда предметом спора между разными лицами, указывают на то, что они не вполне случайны, а подготовлены уже полусознательно вырабатывающейся теорией.

______________________

К предрассудкам такого же ученого свойства принадлежит и то ни на чем не основанное предубеждение, которое естествоиспытатели по большей части питают к наукам философским, или не зная их вовсе, или знакомясь с ними только понаслышке. Даже великий Гумбольдт, этот естествоиспытатель-философ по преимуществу, не был совершенно свободен от такого предубеждения, и если философия не отвечает наукам естественным тем же диким презрением, то это доказывает только, что она, получив более многостороннее и, следовательно, более светское воспитание, умеет держать себя приличнее в обществе наук и не занимает места, принадлежащего другим.

В особенности странным и непонятным казалось нам всегда то предубеждение, которое встречали мы во многих приверженцах естественных и технических наук против психологии и психологов.

Если цель естественных наук состоит в изучении явлений природы, то каким же образом можно выкинуть из области природы явления души человеческой? Разве есть где-нибудь границы этой области? Если естествоиспытатели разумеют под словом "природа" только то, что материально, то, во-первых, не зная, что такое материя, они не имеют возможности определить, что такое материально и что нематериально, а во-вторых, если уже они отделяют из своей области явления нематериального начала, то должны признать существование этого начала и, следовательно, возможность изучения его проявлений. По какому же праву выбрасывают они из области наук положительных и опытных, или, лучше сказать, из области наук вообще, потому что есть только положительные, опытные науки и других быть не может, целую массу замечательнейших явлений, которые ежеминутно попадаются им на каждом шагу, которыми сами они пользуются ежеминутно, которые примешиваются к каждому их опыту, к каждому наблюдению? Но может быть, они откладывают изучение этой области явлений до того времени, когда реторта, микроскоп и анатомический нож откроют наконец самое вещество души человека? Но тогда по какому же праву изучают они явления электричества, не зная, что такое электричество, явления света, не зная, что такое свет, явления тяготения, не понимая совершенно, почему два тела, ничем материально не соединенные между собой, узнают о существовании друг друга и тянутся друг к другу какими-то невидимыми, невесомыми веревками, по какому праву, наконец, изучают они вообще все явления материи, не зная совершенно, что такое материя?

Не везде ли наука начинает с явлений и постепенно восходит к началу, которого, может быть, никогда не достигнет? Разве явления души человеческой не так же существенны, как явления света, теплоты и т. д.? Разве они не могут быть также подвергнуты наблюдению и опыту? Разве эти наблюдения и опыты менее важны для человека, чем наблюдения над каким-нибудь микроскопическим животным? Все дело здесь, как кажется, состоит только в том, что при наблюдениях явлений душевной природы человека не требуется ни ножа, ни микроскопа, ни телескопа, ни весов, ни реторт, никаких других аппаратов естественных наук, а без этих аппаратов приверженцы опыта не решаются признать за психологией названия науки положительной. Но неужели положительна только та наука, предмет которой можно положить перед собой? Разве мысль служит для колб и реторт, а не колбы и реторты для того, чтобы извлечь мысль из бездушного и немыслящего предмета? И разве предмет, который сознает и высказывает сам себя, без помощи искусственных инструментов, потому уже самому и перестает быть предметом, достойным изучения, наблюдения, опыта науки? Но эта непосредственность наблюдения есть высочайшее достоинство науки, а не недостаток ее. Через микроскоп или непосредственно пройдет мысль, чтобы явиться на суд ума, - не все ли это равно? И не более ли даже ручательства в ее верности, если она явится непосредственно? Опыт, конечно, поверяет правильность умозаключения, но кто же, как не ум, оценивает годность опыта? И разве душевные явления, совершаясь ежеминутно в миллионах индивидов, не представляют возможности бесконечных опытов?

Но если психология еще до сих пор, несмотря на усилия Гер-барта, Бенеке и их последователей, не усвоила себе в общественном мнении названия науки опытной, практической и положительной, то в этом виноваты отчасти и сами психологи, избирая для своего изучения не надлежащий путь, указанный Бэконом для наук естественных. Психологи, не исключая даже и самого Бенеке, положившего, впрочем, прочное начало опытной психологии, не начинают, как бы следовало, с явлений и не восходят к началу, до той ступени, до которой могут возвести их эти явления, но усиливаются из общего понятия о душе и ее силах, еще недоступного науке, вывести явления ее деятельности, которые действительно уже достаточно уяснены, чтобы быть внесенными в науку. Преждевременное решение неготовых еще для решения вопросов и в психологии, как некогда и в других естественных науках, оказывается чрезвычайно вредным для ее успехов. В этом отношении психологам следовало бы воспользоваться советами Бэкона и примером его прямых потомков.

Известно, что Бенеке обязан англичанам счастливой мыслью внести опытный метод в психологию, но его германская натура не удержалась от искушения создать целую теорию там, где еще целой теории быть не могло. Это, конечно, недостаток психологии в ее современном состоянии, но не естествоиспытателям же упрекать ее в этом недостатке: не то же ли самор делали величайшие деятели естествознания и не лежит ли на душе каждого из них, по крайней мере, одной преждевременно созданной теории, разбитой потом в прах последующими наблюдениями?

Есть еще один упрек, который делают психологии люди практические вообще, - это упрек в бесполезности. Но, во-первых, наука не раба пользы и мы не знаем, какую пользу может принести изучение допотопных животных или какого-нибудь ни к чему не годного растения, а, во-вторых, изучение законов душевной деятельности приносит такую же практическую пользу, как изучение законов всех прочих явлений природы: оно передает их во власть человека.

Кто из нас более или менее не думает действовать на душу других, и разве нет в обществе целых классов людей, специальным предметом деятельности которых является душа человеческая? Проповедник, политик, писатель, историк, оратор, криминалист, актер, живописец, медик, педагог не вращаются ли постоянно в сфере душевной деятельности, и разве не важно для них изучение законов этой сферы? Но нам заметят, может быть, что знание души человеческой приходит к людям само собой, что для приобретения этих знаний нужна жизнь, а не наука и что, кто не знает души человеческой, тот не выучит ее из психологии. Не то же ли самое замечание делает практик-земледелец агроному, фабрикант-рутинер - ученому технику, счастливый торгаш - политико-эконому? Однако тем не менее результаты науки мало-помалу проникают в самую упорную практику и так переворачивают ее, что она сама потом издевается над своим прежним невежеством; но снова вооружается против вновь сделанных открытий науки. Таков вообще необходимый и разумный процесс перехода науки в практику, напоминающий нам борьбу английских политических партий. Партия старого порядка вещей далеко уже не похожа на то, чем она была сто лет тому назад: много нового приняла она, а между тем с прежним упорством защищается против всяких нововведений. Таков разумный ход вещей во внешней природе и в обществе, и неразумно только тупое отрицание очевидно истинного и вполне доказанного, но такой очевидности и ясности достигают результаты науки, сначала всегда облеченные туманом, только после долговременной борьбы, в которой они, стараясь доказать себя, выясняются все более и более.

Если же психология до сих пор как отдельная наука не принесла почти никакой пользы практике, то это не потому, чтобы психология вообще была бесполезна для практики, но потому только, что отдельная наука психология едва начинает формироваться. Мало ли было известно химических явлений, прежде чем образовалась отдельная наука - химия? И где и под какими странными формами не были раскиданы химические сведения, прежде чем химия начала группировать их в отдельную стройную систему знаний? И может ли сказать она, что и в настоящее время подобрала уже все, что известно всем людям, никогда не изучавшим химии как науки? Постоянные открытия убеждают ее в противном, и, уча практику, химия сама у нее продолжает учиться. То же совершается и с каждой наукой, та же участь предстоит и психологии.

Мало ли раскидано психологических заметок, остроумных наблюдений, записанных психологических опытов, цельных психологических монографий в бесчисленных творениях древних и новых писателей? Библия, Гомер, Платон, Цицерон, Тацит, Сервантес, Макиавелли, Шекспир, Гёте, Диккенс, Теккерей, Гоголь разве не учили и не продолжают учить человечество психологии? Мало ли людей черпали из этих страниц знание души человеческой, которое потом выдвигало их самих на вершины человечества? Если психология не внесла еще в себя и тысячной доли пищи, скрывающейся в этом бесконечном обилии материалов, то это только потому, что она менее всякой другой науки насчитывает деятелей на своем поприще. Даже в ученой Германии, где каждый отдел науки считает своих деятелей десятками, психология не может насчитать пяти-шести имен сколько-нибудь замечательных ученых, посвятивших свою деятельность преимущественно психологии. Мы думаем, что это зависит именно от того, что предмет психологии по высоте своей едва только теперь начинает выдвигаться на сцену науки. Много должен был учиться человек и естественным и историческим наукам, долго должен был очищать свой разум от всякого рода предрассудков философией, прежде чем мог приступить к сознательному и научному изучению высшего нерукотворного создания Божьего - души человеческой!

И наступила ли уже эта пора? Едва ли! Еще так называемые материальные интересы слишком сильно увлекают человека в настоящее время. Но когда, наконец, ситец будет доведен до невозможной дешевизны, бархат и золотые кисеи - до невозможной дороговизны, пароходы будут носиться с быстротой ветра, а электрические телеграфы передавать известия о погоде с быстротой мысли, тогда человек, без сомнения, захочет узнать что-нибудь и о собственной душе своей. Скоро ли придет это время, мы не знаем, но не можем отогнать от себя мысли, что психологии предстоит блестящая роль в мире науки и такой ряд новых открытий, который выдвинет ее на первый план и даст воспитанию могущественнейшее средство к коренным, безвозвратным переменам в нравственной природе человека. Одна психология может ввести воспитателя в мир души человеческой, столь же обширный и разнообразный, как вся вселенная; психология одна может дать педагогу верность взгляда, ту силу в действиях, при которых он будет в состоянии свободно давать душе дитяти то или другое направление, согласное с его собственными убеждениями.

Но пока психология достигнет такого блестящего положения, ей предстоит преодолеть много трудностей, и много должна она работать над второстепенными явлениями, прежде чем приступит к решению вопросов первой важности. Кто хочет плодовито трудиться для психологии, тот, по нашему мнению, должен добросовестно и с полным сознанием ограниченности наших знаний о свойствах души, не говоря уже о ее сущности, приступить к изучению того или другого отдела из огромной области душевных явлений. Общие теории здесь ни к чему не поведут: наука только что начинается, и они еще невозможны. Должно разрешить то, что может быть разрешено, в остальном следует выставлять вопросы, не забегать вперед и без стыда сознаваться в своем незнании. Простая, но верная постановка предела знания важнее для науки самой остроумной теории, перескакивающей ловко звенья той цепи явлений, которая одна ведет к истинному началу. [...]

Рассматривая каждое явление природы, мы находим в нем всегда две стороны: идею, закон, по которому явление происходит, и субстрат, материал, в котором выражена эта идея; но, разлагая явление на составные элементы или, ближе сказать, рассматривая самый материал, в котором выразился открытый нами закон, мы видим, что и он также, сам по себе, независимо от того закона, для которого он был выражением, представляет особое новое явление, в котором также есть и закон и материал. Если же науке удастся разложить этот материал на несколько составных элементов, то каждый из этих элементов снова представляется нам явлением, имеющим свой закон и свой материал, и так далее в бесконечность - в бесконечную глубину создания Божьего.

Но недовольные длиннотой пути, по которому мы должны идти шаг за шагом, мучимые гамлетовскими вопросами, требующими немедленного решения, мы делаем скачок вперед, и этот скачок всегда оказывается неудачным и служит по большей части только к тому, чтобы другие, следуя за нами и открывая преждевременность и неверность нашего прыжка, сами сделали шаг вперед.

Оглядывая массу открытых нами законов и замечая, как все эти законы стройно приходятся один к другому, как они тянутся и льнут друг к другу, чтобы вместе составить одно, мы часто забываем, что это одно - еще не одно целое, и, желая в нетерпении нашем видеть готовое здание там, где нет еще ни фундамента, ни вершины, придумываем этот фундамент, фантазируем вершину для того только, чтоб следующие за нами работники показали, что мы выстроили свое здание на песке и закончили его там, где оно только что начинается, что середина здания хороша, но крыша и фундамент никуда не годятся.

Обращаясь к изучению самого пути, по которому мы шли к постепенному раскрытию законов природы и истории, мы замечаем, что совершили этот путь систематически, и открываем, что в этой системе есть опять строгие законы; тогда, не видя ни начала пути, ни конца его, мы хотим уже решить вопрос: откуда мы идем и куда придем? Хотя позади нас едва чернеется в дали старины первая из станций, о которых мы сохранили воспоминание, и едва начинает открываться впереди та, к которой мы спешим, чтобы, оглянувшись назад, идти далее.

Обращая взор на самих себя и замечая, как стройно расположились в нас законы, открытые нами и в природе, и в истории, мы ослепляемся ясностью самосозерцания и не замечаем с первого раза, как свет, ослепляющий нас, мало-помалу слабеет, приближаясь к горизонту, где мы уже ничего разобрать не можем. Мы спешим строить оконченную систему самосознания из добытых нами материалов, рассчитывая, что обладаем уже всем, что нужно, и залепливая там вымыслом, где материалов не хватает; но неумолимый наследник наш, оказывая должную дань уважения мастерству нашей постройки, безжалостно обрезывает все фальшивые, кое-как прилепленные нами и закрывающие только пустоту орнаменты и, вставивши несколько камешков, спешит и сам прикрасить остающуюся пустоту и полюбоваться оконченностью далеко не оконченного здания.

Но если, видя бесконечность природы и встречаясь с этой бесконечностью на каждом шагу: и в микроскопической клеточке, и в мировых пространствах, естествоиспытатель не бросает изучения, то точно так же и бесконечность разгадки таинственной связи души с телом не должна останавливать психолога. Для человека доступен только тот, полный истинного счастья путь к истине, о котором говорил Кант, что он предпочел бы его самой истине, если бы ему предоставлен был выбор. В каждом явлении нашей душевной природы, как и в каждом явлении внешней для нас природы, мы непременно встретимся с бесконечностью, потому что она везде и во всем! Если же мы не видим ее, то это верный признак того, что мы или не вникнули глубоко в явление, или залюбовались до ослепления созданиями нашей собственной фантазии, по недостатку смирения отвернулись от раскрывшейся перед нами бесконечности, и, побуждаемые нетерпением и самолюбием, превратили ее в конечность, группируя верно одни факты, насилуя другие, позабывая о третьих с свойственным человеку увлечением.

Никто не может избежать такого рода увлечений и соединенных с ними заблуждений, но этих ошибок будет гораздо менее, если мы, не начиная с определения души и изложения ее сущности, как делают философы, или с изложения ее сил, как делает Бенеке в своей психологии, будем восходить от явлений простейших к более сложным и, останавливаясь там, где путь покудова прекращается, попробуем постучаться в другие двери. Если мы таким образом и не успеем уйти далеко, то по крайней мере сделаем хоть один, да прочный шаг вперед, по крайней мере, сгруппируем несколько явлений и облегчим дорогу другим.

Требуя такого опытного, или, лучше сказать наблюдательного, пути в психологии, мы не изгоняем из нее теории. Во всех науках, везде и всегда, теория предшествует опыту и оканчивает собой опыт, и обойтись без теории в науке так же невозможно, как обойтись без мысли при совершении опыта. Но не должно увлекаться теорией слишком далеко, как бы ни привлекательна была даль, в которую она нас манит: должно по возможности защищаться от нее фактами, сохраняя уверенность, что и без того она влечет нас непременно далее того, чем мы можем идти, не спотыкаясь.

Убежденные в необходимости такого опытного метода в психологии, мы решились сгруппировать здесь в трех или четырех монографиях свои и чужие наблюдения над несколькими душевными явлениями, но чужие не иначе, как проверив их предварительно собственным наблюдением и опытом. Сближая явления, мы делаем выводы, насколько стает силы явлений, и останавливаемся там, где эта сила истощается. Если же мы в некоторых местах позволяем себе из области науки переходить в область верований, не навязывая их, впрочем, никому, то это потому только, что, как мы твердо убеждены, образование наше в настоящее время нуждается более всего в примирении знания и веры, из которого только и истекает всякая здравая и успешная деятельность на поприще общественного прогресса.

Мы начинаем с монографии о деятельности внимания не только потому, что эта способность первая вводит человека в область души и провожает его по всем закоулкам этого громадного мира, указывая по обе стороны зияющие бездны, но и потому, что мы желали бы оказать нашими психологическими статьями хотя небольшую, но существенную услугу педагогике.

Внимание есть та единственная дверь нашей души, через которую входят в нее все ощущения и все образы, а потому воспитатель должен хорошо познакомиться с этой способностью, чтобы уметь действовать на нее, уметь держать раскрытыми эти душевные двери.

Изложив наши немногосложные и немногочисленные наблюдения над вниманием, мы постараемся показать потом, какие практические приложения в педагогике могут иметь сделанные нами наблюдения.

Нас, может быть, упрекнут в том, что мало пользовались трудами известных психологов и что под нашими страницами почти вовсе нет цитат, но нам казалось, что всякое наблюдение, сделанное тем самим, кто его высказывает в его первобытной форме, не пережеванное на тысячи ладов и не запертое в сетку бесчисленных рубрик, живее подействует на читателя и скорее возбудит в нем охоту к психологическим наблюдениям и исследованиям. Мы не думаем, чтобы для возбуждения внимания наших читателей нужно было выставить тяжелую батарею толстых немецких книг, и будем счастливы, если наши нехитрые наблюдения возбудят в ком-нибудь охоту заняться психологией и вследствие того познакомиться с сочинениями ее корифеев*.

_____________________

* Мы надеемся вскоре познакомить читателей с психологической теорией Бенеке и его непосредственных продолжателей.

_____________________

Еще два слова: читатель, вероятно, заметит и, может быть, будет неприятно поражен тем, что мы не употребляем принятых психологических терминов, как, например, способность представления, сознание, самосознание и пр. Но во-первых, всякое деление души на способности навсегда и весьма рационально разрушено Бенеке, а во-вторых, мы думали, что поступим лучше, если всякий раз, познакомив сначала читателя с предметом, потом уже дадим этому предмету настоящее его название. Это путь естественный: мы всегда сначала знакомимся с предметом или, по крайней мере, должны бы так знакомиться. Кроме того, так как психология почти вовсе еще не нашла себе места в нашей литературе, то и терминология ее совершенно не установилась. Если же те или другие термины ее тем или другим путем и проникли к нам, то значение этих терминов часто так извращено, что, называя их, мы боимся возбудить в читателе понятия, которые вовсе к делу не относятся. Вот причина первобытной, вовсе не ученой формы наших психологических заметок.


Сейчас читают про: