double arrow

Прокофьев Н.И. Хожение: путешествие и литературный жанр // Книга хожений. Записки русских путешественников XI-XV вв. М., 1984. С.5-20

2

В литературе Древней Руси были широко распространены про­изведения о реально-исторических событиях. Эти произведения отличались стремлением повествователя точно описывать события, участником или свидетелем которых он был. Такие эпические повествовательные произведения по содержанию и формальным признакам можно назвать, опираясь на нынешние жанровые опре­деления, очерковыми. Ведущее место среди них принадлежало запискам о путешествиях, их называли в древности «хожениями» («хождениями»), «путниками», «странниками», «паломниками», «посольствами», «скасками».

Путевые записки — хожения пользовались в Древней Руси особой популярностью. Они переходили от одного поколения к другому в рукописных сборниках, их с интересом читали в кня­жеских теремах и в домах посадских людей, в монастырских кольях и боярских покоях. Об их былой популярности говорит дошедшее до нас большое количество как самих произведений это­го жанра, так и их списков, составленных в различных сословиях феодальной Руси. В сокровищнице русской литературы XI— XVII веков насчитывается более 70 различных хожений, среди них около 50 оригинально-исторических и более 20 переводных и легендарно-апокрифических. Некоторые хожения сохранились и десятках и даже сотнях списков. Самым популярным, по-види­мому, было «Хожение Трифона Коробейникова», дошедшее до нас но многих сотнях списков XVII—XVIII веков. Известно более 150 списков «Хожения игумена Даниила». В картотеке академи­ки Н. К. Никольского, посвященной древнерусскому рукописному наследию и хранящейся в Государственной библиотеке Академии наук СССР, значится 750 карточек хожений.

Несмотря на то, что произведения этого жанра принадлежали некогда к числу весьма распространенных, а часть из них ныне составляют законную гордость нашей древней письменности как памятники литературы мирового значения, этот вид древне­русской литературы остается мало известным советскому чита­телю.

Хожение как особая литературная форма, как жанр сложи­лось уже на заре русской письменности — в самом начале XII ве­ка. Свидетельство этому «Хожеиие игумена Даниила», созданное почти одновременно с ранней русской летописью (сводом) — «По­вестью временных лет». Однако русские люди стали путешество­вать много раньше, и путевые записки, надо полагать, велись и в X—XI веках. Хорошо известно, например, знаменитое путе­шествие княгини Ольги в Константинополь (957 г.), о чем рассказано в ранних летописях. Будущий основатель и игумен Киево-Печерского монастыря Антоний еще в молодые годы (се­редина XI в.) ездил дважды в Царьград и Афон. Сын знаменитого боярина Яна Вышаты, Варлаам, в 1062 г. совершил путешествие на Ближний Восток. Иоанн Полоцкий, ритор и врач великого князя Владимира I, ездил по разным странам с целью изучения различных религий. Не он ли составил первоначальный текст о путешествии к волжским болгарам, «немцам» и грекам и об их верах, который впоследствии вошел в состав «Повести временных лет»? В правилах церковных митрополита Киевского Иоанна (XI в.) указывается, что русские купцы ездили к «поганым» «купли ради»(1). Одним словом, в Древней Руси хорошо были изве­стны пути на Ближний и Средний Восток, в Закавказье, в страны Европы, в Среднюю Азию, на Каспий и на Урал. Об этих вполне реальных путях говорится уже в ранней летописной легенде — описании путешествия апостола Андрея в Киев и Новгород.

***

Хожения как очерковый жанр древнерусской литературы не­сли в себе политические, нравственные и художественные идеи своего времени, в основе которых лежало типично средневековое мировоззрение. Известно, что в условиях средневековья, как неод­нократно подчеркивали классики марксизма-ленинизма, идеологи­ческая борьба принимала обычно религиозную форму, и наоборот, различные религиозные позиции обусловливались социальными, классовыми позициями. В связи с этим Ф. Энгельс утверждал, что в ту эпоху «...интересы, нужды и требования отдельных классов

-------------------------------------

1. См.: Карамзин Н. М. История государства Российского, т. II, примеч. 152.

скрывались под религиозной оболочкой» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 7, изд. 2-е, с. 360). В. И. Ленин в статье «Проект программы нашей партии» указывал: «выступление политического протеста под религиозной оболочкой есть явление, свойственное всем народам, на известной стадии их развития, а не одной Рос­сии» (Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 4, с. 228). Художественное своеобразие этой литературы заключалось прежде всего в просто­те стиля и назидательной тенденциозности. Древнерусские писате­ли вообще и в частности писатели-путешественники считали своей обязанностью, выражаясь современным языком, быть тенденциоз­ными и назидательными. В этом смысле тенденциозны и все луч­шие древнерусские хожения. Однако под покровом ныне безвоз­вратно ушедшей в прошлое религиозной и политической идеоло­гии в них отразилась нравственная и художественная мудрость народа, глубокий патриотизм, которые не исчезают бесследно с ушедшими из жизни поколениями людей и которые не вдруг рас­крываются современному человеку, воспитанному на иной системе идейных и художественных взглядов.

Великие произведения всегда художественно мудры. Нам представляется, что хожения игумена Даниила и купца Афанасия Никитина принадлежат к числу великих, уникальных произведе­ний нашей отечественной литературы по своей глубокой человеч­ности, искренности и простоте повествования. Иногда полезно прочитывать произведения различных веков в сравнительном сопо­ставлении, чтобы понять и своеобразие и художественную силу этих произведений.

В очерках большого русского писателя начала XX века, вели­колепного мастера художественного слова И. А. Бунина «Тень птицы», названных писателем «путевыми поэмами», изображаются те же места христианского Востока (Константинополь, Иерусалим, Палестина, Ливан), которые нашли свое описание в древнерусских паломнических хожениях. В частности, много тематических пере­кличек у И. А. Бунина, писавшего это в 1907—1911 годах, с «игу­меном Русской земли» Даниилом, писавшим в 1104—1107 годах. Приведем отрывки из их произведений.

Бунин рисует утренний пейзаж Мертвого моря: «Мертвенно-тихо. Впереди пепельно-серые дюны, кое-где жесткий, осыпанный солью кустарник. Небо здесь так просторно, как нигде: нигде нет долины, столь глубокой, как эта, и нигде не кроется так долго за горными вершинами солнце, как за ровной стеной Моава. Чуть по в самом зените тает алая звезда Венеры. Но и до нее уже дости­гает свет, охвативший полвселенной,— сухой, золотисто-шафран­ный свет, на котором так нежно-сиренева заступившая весь восток горная громада. Одно Мертвое моро прячется от света. Вон оно — у самого подножия ее, за тем голым побережьем, что белеет вда­ли, вправо. Ясно виден и обманчиво близок кажется северный залип. Но синеет он тускло, свинцово...

«Символ страшной страны сей — море Асфальтическое»,— говорили когда-то. Страх внушает она пилигримам и доныне, трижды проклятая —трижды благословенная. Мало совершивших путь по всей извилистой стремнине Иордана с его зноем и лихо­радками. Но еще меньше тех, что пускались в заповедные асфальтические воды. Легче, говорили они, пройти все океаны земные, чем это крохотное море, черные прибрежные утесы которого неприступно круты, пугают глаз человекоподобными очертаниями и так смолисты, что могут быть зажжены как факелы,— море, дно которого столько раз трескалось от землетрясений и выки­дывало на поверхность те таинственные вещества, что служили египтянам для сохранения мертвых от тлена, море, жгуче-соленое, горькие волны которого тяжки, как чугун, и в бурю, «покрытые кипящим рассолом», потрясают берега своим гулом, между тем как пламенный ветер до самого Иерусалима мчит столбы песку и соли... Длится и все светлее становится золотисто-шафранное аравийское утро. Толкут и толкут копыта твердую, растрескав­шуюся дорогу. Но ни единая птица не взвилась еще с радостной утренней песней над долиной. И, верно, ни единой живой души и не встретим мм, кроме разве жадно-трусливой души кочевника или гиены. Впереди, среди пустыни цвета пемзы,— лепта прииорданской зелени, чащи ив, тамарисков, камышей. Теперь, поздней весной, нет даже пилигримов...

Полдень проводим у самого моря. Жутко звучит на его нагом, ослепительно болом прибрежье это слово — полдень. Прииорданские камыши и кустарники не смеют дойти сюда вместе с Иорда­ном: далеко вокруг песчано-каменисто и покрыто солью, селитрой то место, где сливается река с масленистой, жгуче-горькой и туск­ло-зеленоватой водой асфальтической. На коралловые похожи те как бы окаменелые ветви, что приносит сюда течение реки и что снова, уже мертвыми, выкидывает море. В знойно-мглистой дали теряется оно на юге».

А вот как говорится об этом же море в хожении Даниила: «А от Иерихона до Иордана 5 верст великих, все поровну, в песце, путь тяжек велми: ту бо мнози человецы задыхаются от зною и умирают от жажды водныя. Ту бо есть море Содомское близ пути того, исходит же дух знойный и смердящ из моря того, яко из пещи горящия, и пополяет землю ту зноем тем смертным...

Море же Содомское мертво есть, и не имать ничто же в себе животна: ни рыбы, ни раки, ни скалии; но аще быстрина иордан­ская внесет рыбу в море, то не может жива быти ни мала часа,

ио вскоре погибает. Исходит бо изо дна моря смола черна, и плавает та смола многа; а смрад же исходит из моря того несказань...

То все видех очима своима, но ногама своима не могох дойти до Содомского того моря, боязни ради поганых. И не даша ны тамо итти правоворнии человеци, рекуще тако: «Ничто же вы не видите добра тамо, но токмо муку и смрад зол исходит из моря того», и тако ны реша: боль будет от смрада того злаго».

Бунин и Даниил видели одни и те же места, видели их в раз­личные исторические эпохи, отдаленные одна от другой восемью столетиями. Многое за эти века изменилось в общественной жизни, культуре, технике и даже в самой природе. Даниил писал, что в зарослях на побережье Иордана, на Хевроне и в окрестно­стях Вассана водятся львы и леопарды. Не только Бунин не мог видеть в Палестине этих зверей, но и все после Даниила писате­ли-паломники не оставили подобных свидетельств.

Менее всего изменился за это время пейзаж в окрестностях Мертвого моря, которое Даниил называет морем Содомским. Пейзаж этот производил в общем-то близкое впечатление на обоих путешественников. Но описали они его каждый по-своему и каж­дый — с неподдельным художественным мастерством.

Разумеется, Бунин ближе современному читателю по языку и стилю, но Даниил не уступает Бунину в мастерстве.

Хотя Даниил был во власти религиозно-символического миро­воззрения эпохи и верил в реальность библейской истории о про­исхождении Мертвого моря, однако в описании увиденного он, преодолевая мировоззренческую ограниченность своего времени, стремился опираться на опыт, стремился к четкости и объектив­ной ясности: описания у Даниила просты и весомы, они материа­лизованы, объективны и лапидарны.

Бунин, как и Даниил, опирается на практический опыт вос­приятия окружающего мира. Но для Бунина это естественно — он писатель другого времени, другой, реалистической школы. Его опыт впитал в себя современное писателю научное и художест­венное познание. Библейские сказания Бунин воспринимает как поэтические сказки и легенды.

Принципы реалистического письма предполагают, помимо правдивого воспроизведения действительности, и особое, автор­ское, отношение к ней. Этот субъективизм описания более всего отличает писателя Бунина от писателя игумена Даниила, сдер­жанного в передаче собственных чувств. У Бунина не только кра­сочная гамма богатая, но и музыкальная тональность речи разно­образится (ведь недаром он назвал свои очерки «путевыми поэма­ми»). Изощренность художника требовала того субъективизма, который позволял глубже постигать эстетическую сущность жизни. Субъективное и объективное восприятие мира слиты у него воедино. Это нашло свое выражение в богатстве эпитетов, передающих оттенки зрительных, слуховых и осязательных впе­чатлений.

Бунинского богатства и изощренности изобразительных средств у Даниила, конечно, нет. Красоту природы он выражает традиционными определениями: красна, зело красна, благосло­венна. Этого лаконизма и скупости требовала эстетика его вре­мени. Лишь изредка Даниил пользуется конкретно-выразительными эпитетами. Но у него есть поэзия простоты и ясности, которая помогала древнерусскому писателю создавать четкие, запоминающиеся картины. Его литературный принцип был «писать не хитро, но просто», писать так, чтобы чтение сочинения заменило само путешествие. С этой задачей Даниил справился блестяще. И у нас нет основания отказывать ему, как и другим авторам древнерусских хожений, в праве быть в числе писателей древнерусской художественной литературы.

***

Хожения как литературный жанр отличались определенным предметом повествования, структурой, некоторым языковым своеобразием и особым типом повествователя-путешествен­ника.

При всей скромности древнерусского писателя его образ хо­рошо прочитывается в произведениях. И первое, что нужно отме­тить,— он во многом воплощает в себе народные качества. Это не созерцатель, стремящийся к одиночеству, отгораживающийся от внешнего мира. Это и не проповедник-моралист, призывающий к аскетическому воздержанию от житейских соблазнов. Писатель-путешественник — личность волевая, беспокойная. Он руководст­вуется в жизни широко распространенной в Древней Руси прит­чей о ленивом рабе, которую не раз цитируют авторы хожений с доброй руки основателя этого жанра игумена Даниила. Он убежден также, что не достойно предавать забвению все поучи­тельное, что он увидел в чужих странах. Ему, русскому человеку, чуждо пренебрежительное и высокомерное отношение к другим народам, их верованиям, обычаям, нравам и культуре. Обладая чувством собственного достоинства, он с уважением пишет о чу­жеземцах. Он придерживается того исконно русского жизненного правила, которое было сформулировано еще Феодосием Печерским в XI веке: «Аще ли видеши нага, или голодна, или зимою или бе­дою одержима, еще ли будет жидовин, или срацин, или болгарин, или еретик, или латинянин, или ото всех поганых,— всякого по­милуй и от беды избави яко же можеши»(1).

Однако такая терпимость не означала, что русские писатели-путешественники были безразличны к религиозным верованиям, которые, как уже говорилось, в средние века являлись формой вы­ражения национальных, философско-идеологических и государственных интересов. Повествователи в хожениях — это яркие пред­ставители своего времени, своего народа, выразители его идеоло­гических и эстетических представлений и идеалов.

С развитием исторической жизни менялся и русский пу­тешественник-повествователь. В Киевской Руси и в период феодальной раздробленности и монголо-татарского ига ти­пичным путешественником был паломник по местам христиан­ских достопримечательностей Ближнего Востока. Разумеется, в эту историческую эпоху были торговые и дипломатические путешествия в различные страны, но они не нашли явного отра­жения в литературе.

В период объединения Северо-Восточной Руси, в эпоху Ку­ликовской битвы наряду с паломниками по восточно-христиан­ским странам появляется новый тип путешественника, более предприимчивого, пытливого,— это посол по государственно-церковным делам и гость торговый. В эту эпоху появляют­ся путевые записки о Западной Европе, мусульманском Востоке и далекой Индии. Путешественник удивляется иноземным диковинкам, восторженно и деловито пишет о необычных для рус­ского человека явлениях экономики, торговли, культуры, быта, природы, примеряет, что из иноземного годно и что не годно для русской жизни. Но страницы рукописей говорят, что никакие со­блазны и новшества, увиденные в других странах, даже в малой степени во все времена не притупляли у русских путешественни­ков чувства привязанности и любви к родному краю.

В XVI—XVIII веках появляется путешественник — земле­проходец, открывающий новые пути и необжитые земли на север­ных и восточных границах Руси. Землепроходцы несколько на­поминают облик Афанасия Никитина. Не ради наживы или славы шли они в неведомые края и страны. Народные пытливость, удаль, свободолюбие заставляли их пускаться в рискован­ные путешествия. И понятно, что землепроходцами были главным образом выходцы из социальных низов, особенно из среды беспо­койного казачества.

Официальная церковь еще в XII веке стала преследовать паломников из низших социальных слоев. Дело в том, что для них паломничество по «святым местам» являлось, надо полагать, одной из социальных форм протеста. Взяв в руки посох и накинув на плечи котомку, люди отправлялись под видом поклонения хри­стианским святыням бродить по свету, пользуясь приютом мона­стырей. Во время самого путешествия они были относительно свободны, хотя и подвергались опасностям и лишениям, обычным в бродячей жизни. Такие паломники собирались группами, изби­рали себе предводителя, становились опасной стихийной, силой. Поэтому паломничество в Древней Руси было под контролем церк­ви, которая узаконила жестокие меры наказания провинившихся. О паломнических путешествиях простых людей дошли лишь отголоски в устных произведениях: духовном стихе «Сорок калик со каликою», в былинах о Василии Буслаеве. В этих произведе­ниях слышится голос протеста народных слоев Древней Руси против феодальных порядков и официальной церкви. Паломни­ков, по народным произведениям, боятся феодальные верхи, и сам князь испытывает перед ними робость. Разумеется, если и писа­лись литературные хожения с таких позиций, то церковные и светские власти не могли допустить их распространения.

--------------------------------------------------------------------

(1)Еремин И. П. Литературное наследие Феодосия Печерского.— Труды отдела древнерусской литературы, т. V. М.— Л., 1947, с. 172.

Авторы хожений XI—XV веков принадлежали к духовенству, купечеству и «служилым людям» (чиновничеству), однако неко­торые их представители, несмотря на социально-сословную при­надлежность, не теряли связи с народом. Хожения игумена Дани­ила, Анонима, Игнатия Смольнянина и особенно Афанасия Ники­тина по мировоззренческим позициям и по форме повествования прочно связаны с народными взглядами и представлениями.

Жесткие, канонические требования к жанру, столь характер­ные для древнерусской литературы, суживали, но не уничтожали творческие возможности писателя. Хожения различаются своеобразием содержания и стиля. Даже при посещении одних и тех же мест, при описании одних и тех же «святынь» писатели-путешественники не повторяли друг друга. В каждом хожении проглядывает индивидуальный нравственный облик пи­сателя, сказывается степень его литературной одаренности и глу­бины мысли. Круг интересов, например, Даниила и Афанасия Никитина весьма широк, их привлекают самые различные сторо­ны жизни народов других стран, взгляды и убеждения их после­довательны, ум проницателен и трезв, они меньше руководствуются верой, больше доверяются опыту. У других путешественников обнаруживается повышенный интерес к какой-либо одной стороне наблюдаемой жизни, о которой рассказывается с большей увле­ченностью и убедительностью, более ярко и с большей глубиной познаний.

Стефана Новгородца, например, интересуют не только святы­ни Софийского собора в Царьграде, хранение мощей в монасты­рях, но и международная политическая обстановка. С большим увлечением и обстоятельностью он говорит об архитектуре визан­тийской столицы. Видно его глубокое пристрастие к этому виду искусства, которое он ценит и знает. Со страниц путевых записок вырисовывается сложный облик новгородского политического деятеля. Другого его земляка, Анонима (имя писателя нам не­известно), автора хожения конца XIII—начала XIV века, наря­ду с христианскими «святынями» в первую очередь привлекают памятники светской скульптуры и связанные с ними простонарод­ные легенды.

В «Хожении на Флорентийский собор» Неизвестный Суздалец (имя писателя тоже нам неизвестно) рассказал русскому читате­лю о городах, природе европейских стран, об экономической и культурной жизни, о быте европейских народов. Внимание суз­дальского епископа Авраамия, входившего в состав той же рус­ской делегации на церковный собор во Флоренцию в 1437—1449 годах, привлекли необычные для русской культуры того времени мистерии, которые поразили путешественника своим художест­венным и техническим оснащением. Однако следует заметить, что русские путешественники остались равнодушными к произведени­ям искусства деятелей эпохи раннего Возрождения, которые они не могли не видеть и о которых они умолчали в своих путевых записках. По-видимому, это объясняется определенным несовпаде­нием эстетических критериев.

Повествование в хожениях ведется от первого лица. Такая манера изложения вытекает из природы жанра. Монологическая речь повествователя лежит в основе построения хожений: очер­ковые зарисовки в хожениях объединены между собою не только логикой самого путешествия, но и единым монологическим по­вествованием, плавным и неторопливым, эпически величавым.

В древнерусской литературе вообще отдается большая дань традициям. И хожения начинаются с традиционного вступления, которое рассчитано на вкусы и запросы современников. По тра­диции во вступлении, завоевывая доверие читателя, автор заве­ряет его в своей благочестивости и в том, что все, о чем он пове­ствует, есть не вымысел, а истина, и что все рассказанное сам путешественник видел «очима своима грешныма».

В одних вступлениях, кратких, указывается имя путешест­венника (но много хожений безымянных), иногда его сословная принадлежность и сообщается, куда и зачем он путешествовал (хожения гостя Василия, Варсонофия, Афанасия Никитина).

Другие вступления более подробны. В них раскрываются обстоятельства, в которых совершалось путешествие, причины, по­будившие автора написать «свое грешное хожение», даются мо­рально-религиозные наставления читателю (хожения Даниила, Зосимы, Игнатия Смольнянина).

Даниил, благоговейно и искренно говоря во вступлении о своих впечатлениях от пребывания в «земле блазе», просит чи­тателя «не зазрить» его «худоумия и грубости», в том, что он «неподобно ходил, во всякой слабости и лености, пья и едя и вся неподобная творя», и вместе с этим заверяет читателя в своей добросовестности: чтение его сочинения может заменить само пу­тешествие.

Вслед за вступлением идет цепь описаний или зарисовок, изредка сопровождаемых сдержанными лирическими вставками или краткими, скудными оценочными замечаниями. Чувство скромности как требование эпохи отложило отпечаток на лири­ческих отступлениях и авторских оценках виденного в пути. Все внимание автора направлено на объективное описание событий, предметов и лиц. Последовательность описаний основывается, как правило, на одном из двух принципов — пространственно м или временном. Первым композиционный принцип обычно лежал в основе паломнических хожений, в которых описания па­мятников христианской культуры и «святынь» соотносились с топографией местности.

Принцип временной последовательности лежал в основе «свет­ских», то есть торговых и дипломатических, хожений. Описания в них размещались в соответствии со временем совершения путе­шествия, нередко с датировкой пребывания путешественника в тех или иных местах, встреч с лицами и происшедших событий. Такой композиционный принцип в значительной мере зависим от перво­начальных дневниковых записей, которые нередко вели пу­тешественники и которые впоследствии подвергали перера­ботке.

Конечно, временной и пространственный принципы взаимосвя­заны и поэтому в чистом виде не встречаются. Однако преимуще­ственное предпочтение того или иного принципа и естественная логическая и литературная обусловленность их выбора писателями довольно отчетливо прослеживаются в различных хожениях. Разу­меется, Стефану Новгородцу удобнее строить свое повествование о Константинополе, его святынях и памятниках культуры и искус­ства на основе их топографического расположения в городе, цент­ром . которого все русские путешественники считали церковь святой Софии. Для пего неважна была временная последователь­ность осмотра.

На ином принципе располагает свои очерки Игнатий Смольнянин. Он датирует и время выезда, и время пребывания на Дону, и события, происшедшие в Азове, и дворцовый переворот в Царьграде, и венчание на царство Мануила, хотя и в этом хожении описание некоторых памятников и «святынь» Царьграда сбивается на пространственный принцип, видимо, в силу сложив­шейся традиции.

Композиция паломнических хожений отличается и тем, что в них встречаются вставные эпизоды легендарно-библейского со­держания, чего нет в хожениях дипломатических и торговых. Обычно легендарные и библейские эпизоды эти писатели соотно­сят или с географическими местами, или со «святынями» и па­мятниками христианской культуры. Нам представляется, что известный исследователь древнерусской литературы А. Н. Веселовский был не прав в своем заключении, что в хожениях «живая легенда уступила место топографической заметке»(1). Точнее было бы сказать, что легенда слилась с топографической заметкой и тем самым приобрела более реальные очертания: ее действие про­исходит не в «некотором царстве», а в определенной местности. То­пографическое описание оживляло легенду, возбуждало творче­ское воображение читателя для выражения его религиозно-симво­лического взгляда на жизнь природы и общества.

Однако легенды нередко несли идеи, вступавшие в противо­речие с идеями официального церковного православия. Они по­рождались народными представлениями и включали апокри­фические, еретические, а иногда и языческие мотивы. Вокруг этих легенд развертывалась идеологическая борьба. Образ­цы таких легенд мы встречаем во многих паломнических хожениях. Особенно много апокрифических легендарных мотивов у Даниила и языческих у Анонима. И в этом сказалась связь ав­торов этих хожений с народом. Однако не только христианские ле­генды, но легенды вообще уже отсутствуют в хожениях Афанасия Никитина, Неизвестного Суздальца и у гостя Василия в первой части его хожения, до описания Палестины

***

Задачи жанра потребовали от древнерусских писателей-путе­шественников разработать и систему стилистических приемов описаний увиденного. Эта система несложна, нередко она нару­шалась в частностях, но в основных своих принципах соблюдалась. Как правило, описания строились на нескольких основных приемах, используемых в различных сочетаниях и с предпочте­нием одного из них.

------------------------------------------------------

1. Весел о в с к и й А. Н. К вопросу об образовании местных легенд в Палестине.— Журн. М-ва нар. просвещения, 1885, кн. 5, с. 172.

В паломнических хожениях, например, нередко о предмете рас­сказывается через его действие. Стефан Новгородец так описывает икону Богородицы: «...в теремци икона святаа Богородица: таа икона посылала мастеры на Кыев ставити церкви Печерьскыа во имя святыа Богородица. Тая ж икона плакала, коли фрязове хо­тели выняти, и слезы еа поймали пред нею церковникы; в жемчюг тые слезы положены. Таа икона много больных исцеляет»,

Автор рассчитывал здесь на то, что икона Богородицы хо­рошо известна читателю, поэтому ее описание не могло представ­лять интереса. Но те легендарные рассказы, которые связаны со «святыней», имели особую значимость для путешественника, по­скольку они были главной причиной самого путешествия, и он поведал о них в духе сложившейся традиции.

Любопытен другой традиционный стилистический прием, который условно можно назвать «нанизыванием». Он применялся в описании сложного объекта. Сначала назывался более объемный предмет, за ним следует цепь предметов с уменьшающейся объем­ностью. Истоки этого приема лежат глубоко в народном творче­стве, он напоминает игрушечные «матрешки» и сказочный прием типа: дуб, на дубу — сундук, в сундуке — утка, в утке — яйцо, в яйце — иголка. Прием этот широко распространен в новгородских хожениях.

Аноним с помощью этого приема так рассказывает о памят­никах культуры Царьграда, разрушенных крестоносцами: «Оттоле на царев двор на полдень: есть царьвь двор Константинов над мо­рем над Великым; есть на цареве дворе узорочье. Над морем высоко поставлен столп камен, а на столпе 4 столпци каменных, а на тых столпцех положен камен синего аспида, а в том камени вырезаны псы крылаты и орли крылаты камены и бораны камени; боранам рога збиты да и столпы обиты...»

Как видим, описание строится на определенной последователь­ности: царев двор, на дворе — узорочье, в узорочье — столп, на столпе — четыре малых столпца, на малых столпцах — камень, на камени — псы крылаты, орлы, бараны и т. п.

Приемы эти просты, лапидарны и традиционны. В живописи, например, им соответствуют художественные принципы древне­русского иконописного изображения.

Язык хожений в основе своей народный, разговорный. По своему синтаксическому строю и лексическому составу лучшие произведения этого жанра (хожения Даниила, Анонима, Стефана Новгородца, Игнатия, Афанасия Никитина и др.) были доступны самому широкому кругу читателей — настолько прост, точен и имеете с тем выразителен их язык. Рот как Даниил говорит об Иордане: «Иордань же река течет быстро, береги же имать обон пол прикруть, отсуду пологы; вода же мутна велми и сладка пити, и несть сыти пиющим воду ту святую; ни с нея болеть, ни пакости во чреве несть».

Короче и яснее, чем сказано у Афанасия Никитина, сказать невозможно: «Оны его взяли часа того да и разграбили»; «А тот пошел куды его очи понесли»; «тысячу золотых на главе твоей возьму»; «А у жены дитя родится, ино бабить муж (т. е. выпол­няет женскую работу.— Н.П.), а имя сыну даеть отец, а дочери мать».

Однако рассказывая о некоторых предметах и событиях, особо их волнующих, писатели-путешественники отступали от принципа простоты, прибегали к высокому стилю — к усложненному синтак­сису, ритмическому строю речи, к аллитерациям.

Некоторые места описания в хожениях распадаются на ощу­тимые ритмические единицы. Игнатий Смольнянин так, напри­мер, описывает иностранных представителей, присутствовавших в константинопольской Софии на составлении на царство Мануила: «Бяху же ту и Римляне от Рима, // и ото Испании Немцы//, и Фрязове от Галаты, //, а инии Цареградцы, // а инии Зеновици, // а инии Венеции, // а инии Угри//. И тех беаше чин видети чу­ден. // И стоаху на два лика; // и каждо своеа земля знамя имеаху, // на себе и одеаниа: // овии багряны бархаты, // а друзии вишневы бархаты, // а инии темносини бархаты, // а инии черны бархаты, // вся же старческим чином, // нещаплива».

Однако это не та витиеватая, риторически изысканная речь, которую мы встречаем у предшественника Даниила — митропо­лита Киевского Илариона, у Кирилла Туровского или у младшего современника Игнатия — Епифания Премудрого и которая адре­сована аристократическому читателю. Стиль хожения Даниила, например, пронизан элементами устного народного творчества, к которому не был глух русский игумен, насыщен народной об­разностью и поэзией: «людей бещисла много множество», «запе­чатаны печатию царскою», «и начата пети песнь проходную».

Ритмичность языка в хожении Игнатия Смольнянина строится на приемах народной поэзии, на двухкратном и трехкратном по­вторении однородных членов предложения и на аллитерациях: «бысть же путное шествие печально и унылниво»; «дивно же и красно стоят рядом, яко стози малы, белы же и светли зело, над рекою над Сосною»; «быша им громы и трескы и молния»; «с ве­ликим страхом и трепетом, и умилением, и смирением»; «и смире­ние, и любовь, и милость» и др.

Какой высокой поэтичности достигает Игнатий Смольнянин другим художественным приемом — многократным повторением слова в различных сочетаниях с другими словами: «овии багряны бархаты, а друзии вишневы бархаты, а инии темносини бархаты, а инии черны бархаты»; «койждо лик свое знамя имеаше, на персех ношаху: овии жемчюжен, овии обручь злат на шии, овии цепь злату на шии и плечех, а друзии свое знамя, а инии свое знамя, а сии свое знамя; койждо лик, вси равно свое знамя имеаху» и др.

Язык хожений избегает абстракций, он точен и по своей лексике и изобразительным средствам. Его определения не пре­тендуют на оригинальность, сегодняшнему читателю они напо­минают постоянные эпитеты устной народной поэзии — в них обычно указывается на материал, из которого сделан предмет, на его объективные качества: «столпи камени багряна, красни велми, аспиду подобни»; «вырезаны псы крылаты и орли крылаты камены, и бораны камени» (Аноним). Лишь изредка встречаются оригинальные метафорические обороты: столп «Петров... велми красен, прочернь и пробел видом, аки дятлен» (Стефан Новгородец), то есть черный с белыми пробелами, походил на расцветку дятла. Игнатий Смольнянин рассказывает, что путешест­венники удивлялись в Константинополе «величеству и красоте безмерной церковной». Выражение «красота безмерная» вызвало восторг у известного историка древнерусской архитектуры Н. Н. Воронина.

Поражает конкретность сравнений в хожениях. Вот один из ярких образцов, взятый из описания Даниилом добычи фимиама: «...из древа исходит аки мезга... Имя древу тому зигия и есть яко олха образом древо-то. А другое древце есть мало, образом яко осина... и точит древце-то черв-ет, и исходит из древца того червоточина та, яко отруби пшеничны, и падает от древца того яко клей вишневый». Древнерусские путешественники описывали незнакомые предметы и явления через знакомые, родные. Чуже­земные реки, например, они сопоставляли с русскими реками — Окою, Москвою, Сосною и пр. Кипарис по ветвям — с сосною, а по стволу — с липой и т. п. И в этом приеме описания загранич­ных достопримечательностей хранится глубокий смысл — путеше­ственники постоянно мысленно осуществляли связь с родной землей.

Характерная особенность языка хожений — присутствие ино­язычной лексики и фразеологии. Паломники нередко прибегали к грецизмам, Афанасий Никитин вводил в русский текст лекси­ческую смесь из тюркских, арабских, персидского и хинди языков, Неизвестный Суздалец пользовался немецкой и итальянской лексикой. Причины этого, по-видимому, в том, что, во-первых, не всегда находились в русском языке соответствующие словарные обозначения, а во-вторых, вполне возможно, иноязычные слова вводились с художественной целью — для передачи местного ко­лорита. Но иногда, как это было у Афанасия Никитина, длительное пребывание в атмосфере чужого языка делало привычной чужую, иноземную лексику, которая невольно входила в состав авторской речи.

И наконец, в паломнических хожениях присутствует церков­нославянская лексика. Она обычно применялась в передаче биб­лейских, апокрифических и христианско-легендарных сказаний. Однако следует заметить, что церковнославянская лексика зани­мает в хожениях скромное место: даже в пересказе библейских эпизодов авторы нередко прибегали к живому разговорному язы­ку, хотя и пересыпанному церковнославянизмами. Писатели, как правило, сокращали библейские тексты и при сокращении изменя­ли церковнославянскую фразеологию.

***

В истории жанра древнерусских записок о путешествиях три произведения занимают особое место. Это поистине новаторские произведения. К ним относятся хожения игумена Даниила, Игна­тии Смольнянина и Афанасия Никитина.

Великий писатель начала XII века Даниил, автор известной летописной «Повести о Шаруканском походе» (1111 г.)—походе против половцев объединенных русских сил во главе с Владими­ром Мономахом, был основателем жанра паломнических хожений, он первый так блестяще разработал и принципы создания очер­ков о путешествиях, и формальные компоненты этого жанра. Вся последующая древнерусская литература путевых очерков раз­вивалась в том направлении, которое было задано Даниилом: писать необходимо лишь о том, что испытал сам путешественник, что он видел собственными глазами и слышал собственными уша­ми; писать не хитро, но просто; создавать законченные небольшие очерки-зарисовки и группировать их в целое произведение на основе или временного, или пространственно-топографического принципа; библейская или апокрифическая легенда — необходи­мый элемент в паломнических хожениях, но она должна быть локальной, соотнесенной с определенной историко-географической местностью.

Эти правила жанра будут соблюдаться писателямп-паломниками в XIII, XIV и XV веках. Однако для многих паломников позднего времени были, в сущности, недосягаемы глубина и художественное совершенство Даниилова хожения, подобно тому как «Слово о полку Игореве» осталось непревзойденным произве­дением для писателей Древней Руси.

Следующий этап в развитии жанра начинается с появления хожения Игнатия Смольнянина, написанного в 90-х годах XIV ве­ка. Игнатий Смольнянин создает произведение, положившее на­чало светским путевым запискам, освобожденным от библейско-апокрифических мотивов. Хотя в путевых очерках Игнатия Смольнянина еще будет иметь место описание христианских святынь Константинополя, однако эти описания занимают незначительное место в содержании хожения, они отодвинуты на второй план. Главное в его хожении — это рассказ о событиях, происшедших во время путешествия, описание дворцового переворота в визан­тийской столице, венчания на царство как политического акта. Такого рода путевые очерки окончательно укрепятся в литера­туре путешествий в середине XV века и достигнут своего наивысшего развития в «Хожении за три моря» русского купца Афанасия Никитина.

Итак, история жанра хожений свидетельствует, как с разви­тием общественных интересов русского феодального общества расширялись его потребности в познании жизни других народов и стран: от христианского Востока, его культовой практики и искусства (XII—XIII вв.) — к его светской общественно-поли­тической и государственной жизни (XIV в.), затем география расширяется — Афон, страны Западной Европы (XV в.). Во вто­рой половине XV века начинается планомерное и последователь­ное описание экономики, культуры и быта стран мусульманского Востока, Египта, Малой, Передней и Юго-Западной Азии. Древне­русская литература XVI—XVII веков оставила нам великолепные описания Урала, Сибири, Китая.

Древнерусские хожения как жанр, как устоявшаяся лите­ратурная форма не исчезают бесследно и в литературе нового времени. Они врастают в русскую литературу путешествий первой половины XVIII века и, трансформируясь, принимают новые жан­ровые качества в последней четверти XVIII века («Письма русского путешественника» Карамзина, «Путешествие из Петер­бурга в Москву» Радищева). Имеются основания утверждать, что в конце XVIII века не только под влиянием западноевропей­ской литературы, но и на богатой основе национальных многове­ковых традиций складываются разнообразные формы отечествен­ной литературы «путешествий». И безусловно, жанр современного путевого очерка, широко распространенного в советской литерату­ре, своими корнями уходит в глубину веков.

Н.И.Прокофьев. Литература путешествий XVI—XVII веков // Записки русских путешественников XVI—XVII вв. М., 1988. С.5-20.

Литература путешествий возникла на Руси как жанр на заре русской письменности. Паломнические «хожения» были единственной формой путевых записок в течение почти трех веков, с начала XII по XIV в. включительно. В последней четверти XV в. появились светские хоже­ния, отчетливо заявившие о себе в «Хожении за три моря» тверского купца Афанасия Никитина, которое стало вершиной в развитии этого вида жанра. К XVI в. сформировались другие жанровые разновид­ности: «статейные списки» и «росписи» послов, «отписки» землепро­ходцев.

Все указанные жанровые разновидности занимали немалое место в историко-литературном процессе русского средневековья. Каждая разновидность путевых записок имела свои особенности по объекту изображения, структуре и типу повествователя. Назначение паломни­ческих хожений — рассказать о христианских святынях и достоприме­чательностях, светских — о торговых или иных поездках в иноземные страны, статейных списков — об обстановке и ходе дипломатических переговоров, отписок землепроходцев — о новых землях и неведомых народах и народностях Сибири и Дальнего Востока. К этому следует добавить, что на протяжении всей истории путевых записок в Древней Руси бытовала особая жанровая разновидность «скаски», которая представляла собой запись устных рассказов о разных путешествиях: паломнических, торговых, дипломатических и землепроходческих. Несмотря на различия литературных форм, однотипные стилистическая система и структурные части были свойственны всем жанровым разно­видностям. Общей задачей всех путевых записок было ясно и точно рассказывать о том, что видел и слышал путешественник, а это в свою очередь требовало широкого использования народной лексики и фразео­логии. Общей структурной частью являлись сообщения о маршруте и времени путешествия, соблюдение традиционных приемов описания увиденных мест и городов.

Путевые записки послов назывались «росписями» и «статейными списками», а некоторые из них не имели жанрового обозначения. Как жанровая разновидность, статейные списки успешно распространялись почти два столетия до Петровской эпохи. Назывались они «статейными списками» потому, что должны были дать ответ, по каким статьям (вопросам) велись переговоры и как исполнялся этикет посольского приема. Однако практически статейные списки не ограничивались этими целями. Обилие впечатлений от самого путешествия заставляло расширять рамки этого вида записок, которые Д. С. Лихачев назвал «Повестями русских послов»(1).

Структура повестей русских послов традиционна. Они начинаются с вступления, в котором сообщается время и место, куда направляется посольство и по чьему повелению. Далее описывается путь, иногда указывается только маршрут поездки. В основной структурной части подробно рассказывается о церемониале приема, о ходе переговоров, точно передаются речи участников переговоров и в заключение указы­вается, каким путем возвращалось посольство обратно и время возвра­щения. В эту схему в посольских повестях нередко вставляются краткие очерки о природе, о быте и нравах народа, об экономике, о памятниках архитектуры и искусства. Традиционная структура не мешала каждой посольской повести быть оригинальной, своеобразной не только по содержанию, но и по форме. Это зависело от условий путешествия, от особенностей страны, ее порядков, природы и быта и от личности повествователя.

Записки землепроходцев появились в XVII в. Известно, что интерес к северо-восточным народам зародился на Руси еще в древний период ее истории. Югра, или Угра, как народ и как земля, не раз упоминается в древнейших новгородских летописях. Во многих записках говорится о походах на Югру, о дани, налагаемой русскими князьями. Содер­жатся и некоторые сведения географического характера. Более простран­но рассказывается о северо-восточных соседях Руси в житии Стефана Пермского, написанном Епифанием Премудрым. Эти сведения повто­рены с некоторыми дополнениями в Никоновской летописи XVI в. под 1396 г. в статье «О епископе Стефане Пермском», известном проповед­нике и составителе азбуки коми-пермяцкого языка. Но северо-восточные земли за пределами Югорской земли долгое время оставались загадкой. Еще в сказании «О человецех незнаемых на восточной стране и о языцех розных», возникшем, видимо, в XV в. и дошедшем в пяти рукописных списках XVII—XVIII вв., передаются сказочные сведения о жителях Севера и Востока. В частности, в сказании сообщается: «В стране верху Оби реки великая... есть земля Баадь (Баидь) именуется. Леса на ней нет, а людие... живут в земле, а едят мясо соболие. А носят платие все соболия и руковицы и ноговицы, а иного платия у них нет... А ядь их головы оленьи... А стрелба у них такова: трубка железна в руце, а в другой руце стрелка железна, да стрелку ту вкладывают в трубку ту, да бьют молотком в стрелку». Далее сообщается о каком-то зага­дочном городе на берегу чудесного озера и о его жителях, покидающих город при появлении посторонних людей, но оставляющих пришельцам еду и товары. В этом сказании достаточно небылиц, подобных пере­водному сказанию XV в. «Об Индии богатой». Реальные сведения о народах Сибири появились в XVI в., а вслед за тем и точные описания путешествий в глубь Сибири и Дальнего Востока, составленные земле­проходцами.

---------------------------------------------

  1. Лихачев Д. С. Повести русских послов как памятники литературы//Путешествия русских послов XVI—XVII вв.— М.; Л., 1954.— (Литературные памятники).

***

Основным действующим персонажем путевых записок является сам путешественник, точнее говоря, повествователь, от имени которого ведется рассказ и оцениваются события и лица. Повествователь пу­тевых записок — всегда представитель эпохи. Историческая жизнь строго распределила по времени типы повествователей: в его личности как бы концентрировались основные веяния, стремления и чаяния времени. В XI—XIV вв. единственным типом путешественника-по­вествователя был паломник. Это не означало, что в ту эпоху не было торговых и дипломатических связей со странами Востока и Запада. Известно, что купцы и послы совершали путешествия и в древнейшие времена, однако они не нашли отражения в путевых записках. Палом­нические путевые записки создавались на протяжении всей истории русского средневековья, и в них традиционно сохранялся устойчивый тип повествователя, благочестивого человека, благоговейно осматриваю­щего христианские достопримечательности. К такому типу относятся и купцы Василий Поздняков и знаменитый Трифон Коробейников. Сложившийся стереотип повествователя в этом жанре обезличивал пу­тешественника, лишая личность ее оригинальности. Исключение составляет родоначальник жанра игумен Даниил, придавший повество­вателю свойства благочестивого человека, но в то же время проявившийся в тексте личностью своеобразной и яркой. В XV в. сложился новый тип повествователя — предприимчивый купец, который властно заявил о себе и в исторической жизни, и в путевых записках (Афанасий Никитин). Показательно, что именно купцам в середине XV—XVI вв. поручаются многие дипломатические поездки.

Примечательна и загадочна личность Мисюря Мунехина, или Ми­хаила Григорьева, как он называется в некоторых редакциях скаски о его путешествии в Царьград и Египет. При этом «Михаил Гри­горьев» — это его имя и отчество, а «Мисюрь Мунехин» — прозвище, равнозначное современным фамилиям. Само прозвище «Мисюрь» значит «египтянин» (древнее название Египта — Мисюрь). Прозвище он получил после поездки в Египет. Мисюрь Мунехин был весьма заметным деятелем конца XV — начала XVI в. В 1493 г. он в составе русского посольства совершил путешествие в Царьград (ныне Стамбул) и Египет, где находился 40 дней, побывал он в Риме и Венеции, в Солуне (Фессалоники), Нике и на Синае, проехал по городам северного побережья Черного моря к востоку от Царьграда. Позднее Мисюрь Мунехин назначался «стоять» при турецком после Алакозе. Он был близок к старцу псковского Елизарова монастыря Филофею, известному мыслителю и публицисту. Сохранились два послания Филофея Мисюрю от 1517 г. по поводу астрологических предсказаний Николая Немчина и латинской ереси и от 1521 г. по поводу мора в Пскове и злоупотребле­ний властей. Последние годы своей жизни, с 1510 по 1528 г., Мунехин был дьяком великого князя при псковских наместниках, ведал велико­княжеской казной Василия III Ивановича.

Дошедшая до нас скаска посвящена описаниям Царьграда и Египта. Сам отбор материала не случаен. Наш путешественник, как уже сказано, бывал и в других городах и землях. Он посетил Рим и Венецию в пору расцвета культуры Возрождения в этих городах. Возможно, что он добирался туда через другие города Западной Европы. Однако рассказы о них не вошли в скаску. Московское государство кон­ца XV — начала XVI в. рассматривало себя законным преемником Византии, что обусловило возникновение теории «Москва — третий Рим». Это не могло не сказаться в отборе материала для записей о пу­тешествии.

Начинается описание Царьграда с указания семи названий столицы православного христианства в последовательной преемственности: Ви­зантия — Царьград — Константинград — Царствующий град — Седмихолмный град — Новый Рим — Станбол. Столица православия — Новый Рим стал именоваться турецким, мусульманским именем после завоевания турками в 1453 г. Сами названия полны символического смысла. Далее идет указание на символические числа, относящиеся к городу. Оказывается, треугольное расположение Царьграда означает образ Святой Троицы, расположение на семи горах — дни недели, 12 башен — месяцы в году, число ворот 24 — часы в сутках, 365 стрельниц — дни в году.

За перечислением цареградских церквей скрыта мысль о падении Нового Рима. В городе осталось всего «церквей христианских... с пением (то есть со службой) 72, а побусурманено их 380, а пустых 162». Даже чины Цареградского царства перевел турецкий царь: «...как было у хри­стианских царей да имена им по-своему дал». От православного царства христианского в Новом Риме не осталось ничего даже в названиях.

Описание Египта в скаске не содержит каких бы то ни было легенд. Автор повторил некоторые сведения своих предшественников, сжав их рассказ до перечисления количества мечетей, кермасараев, улиц и дворов в городе. Но Мисюрь Мунехин впервые в русской лите­ратуре рассказал о дворе султана, сравнив его с Московским Кремлем.

Заканчивается скаска о путешествии Мисюря Мунехина рас­суждением о величии Руси, о ее великой роли в международной жизни; после перечисления городов и земель, которые посетил наш путе­шественник, автор говорит: «...и ехал по тем градом ничем не вредим божию милостию и славного и грозного государя и великого князя всея Руси. Имя его и слава и гроза в тамошних странах и во всех градах, что солнце на аере сияет, подобно солнцу слава государева во иновер­ных странах и языцех и происходит в род и род и до века».

Остается неясным вопрос, создавал ли записки о своем путешествии Мисюрь Мунехин сам или он ограничился устным рассказом, дошедшим до нас в записи знаменитого старца Филофея, который был его едино­мышленником и другом. Не исключено также, как полагает А. А. Шах­матов (1), что старец Филофей пользовался записками самого путешест­венника.

В XVI в. появляется собственно дипломат: образованный и бывалый дьяк Посольского приказа или видный государственный деятель. Нако­нец, в XVII в., в «переходную эпоху» от средневековья к новому вре­мени, в «бунташное время», как называли этот век сами современники, в истории путевых записок занял большое место землепроходец, выхо­дец из вольного казачества, служилых людей и приказных чинов.

Посол и землепроходец — личности яркие, волевые, с довольно ши­роким кругозором. В них дают о себе знать веяния нового времени. Внешний облик, разумеется, не мог найти своего отражения — это было чуждо самому жанру, но интересы повествователя, его переживания, его реакция на окружающий мир представлены более разнообразно. Повествователь становится личностью, а не абстракцией.

В XVII в. и паломники не укладываются в традиционный тип благочестивого и смиренного человека. Облик Василия Гагары как повествователя наглядно говорит об этом. Его признания о своей жизни до сорокалетнего возраста далеки от благочестия и смирения. Гагара своеобразная и яркая личность, в ней воплотились и былинные свойства новгородского озорника Васьки Буслаева, не верившего «ни в чох, ни в жох, ни в птичий грай», и своевольные настроения «бунташного времени». Он принадлежит к купцам начитанным. Ему ведомы хожения Трифона Коробейникова, на которые он дважды ссылается, «Повесть о мутьянском воеводе Дракуле», проложная легенда о епископе и златокузнеце (которой в свое время воспользовался Н. С. Лесков для рассказа «Гора»).

---------------------------------------------------

1. См.: Шахматов А. А. Путешествие М. Г. Мисюря Мунехина на Восток и хронограф редакции 1512 г.//Известия ОРЯС— Т. IV, кн. 1.— Спб., 1899.— С. 207, 208.

Нет покорности и смирения перед духовенством Иерусалима и у Арсения Суханова, приехавшего на христианский Восток для критического сопоставления служебных и церковных порядков, сложив­шихся на Руси и Востоке. Он не паломник, а посол по особым пору­чениям, прибыл не поклоняться, а исследовать. Он не только учится, но и учит и даже обличает вифлеемских служителей культа за их нерадивость и стяжательство. Арсений Суханов был и одаренным дипломатом. Недаром московский патриарх Иосиф дал ему поручение выяснить различие церковнослужебных обрядов русской и восточных церквей, а царь Алексей Михайлович приказал установить контакт с Богданом Хмельницким для предварительного выяснения вопроса о возможности воссоединения Украины с Россией. Наряду с выполнением церковных и государственных поручений он по своей воле собирает рукописи и какие-то изделия, о чем скромно сообщает: «Собрав рухлядишко свое в коробью, и книги и всякую мелочь». Известно, что собран­ная «мелочь» составила несколько сот славянских и греческих рукопи­сей, среди которых находились и античные. Целый обоз доставил в Москву Арсений Суханов; ехал трудным сухопутным путем через территорию Османской империи, горы Кавказа и южные степи, доби­раясь до границ Московского государства.

Повествователи посольских записок о странах Европы — сильные и интересные личности. Это предвестники Петровской эпохи. Они далеки от тех оценок, которые позднее им давали некоторые русские литературоведы и историки.

Известный филолог Н. С. Тихонравов, очевидно, ошибался, когда писал: «Бессознательное удивление было единственным уделом этих людей, если они попадали в западные государства»(1). В таком же духе писал и В. О. Ключевский: «Неподготовленные и равнодушные, с ши­роко раскрытыми глазами и ртами, смотрели они на нравы, порядки и обстановку европейского общежития, не различая див культуры от фокусов и пустяков, не отлагая в своем уме от непривычных впечатлений никаких помыслов»(2). Такие суждения далеки от объективной оценки повествователей путевых записок.

Петр Потемкин еще во второй половине XVII в. со знанием дела судил о культуре, порядках и состоянии образования в Европе. Посетив в 1667 г. Францию, он записал: «Люди во Французском государстве человечны, и ко всяким наукам, к философским и к рыцарским, тщательны. Из ыных государств во Францужскую землю, в город Парис (Па­риж) и ыные города, приезжают для науки филосовской и для учения ратного строя королевичи и великородные и всяких чинов люди, потому что город Парис великой и многолюдной и большой, и школ в нем без­мерно много, студентов в Парисе бывает тысячь по тридцати и больше».

------------------------------------------------------

1. Тихонравов Н. С. История русской литературы: Конспект лекций.— Литогр. изд.— С. 32.

2. Ключевский В. О. Собр. соч.: В 8 т.-Т. IV.-М., 1958.— С. 236.

Следует заметить, что такая высокая оценка состояния образования во Франции не означает слепого благоговения перед европейской жизнью. Тот же Петр Потемкин возмущенно пишет о произволе чинов­ников во Франции. Он выразительно описал столкновение со сборщиком пошлины на испано-французской границе: «А как видя и твое безстыдство и нрав зверской, как псу гладному или волку несыту, имущу горжан восхищать от пастырей овцы, так тебе бросаю золото как прах». При этих словах Потемкин бросил на землю двести золотых монет, но расписку взял, чтобы получить у короля Людовика XIV компенсацию за эти расходы, дважды напоминал королю и добился своего.

Дух и стиль начала петровских реформ наложили свой отпечаток на повествователя «Записок неизвестной особы». Он человек нового времени, он уже подготовлен к обновлению жизни России. Это прежде всего сказывается в новой системе взглядов, лишенных средневековых традиций. Повествователь приехал в Европу ознакомиться с достиже­ниями ее науки и культуры, он с интересом всматривается во все, с достоинством и знанием дела судит о европейской цивилизации. Его внимание приковано и к религиозным вопросам. Однако показательно, что интерес к религии овеян не только веротерпимостью, что было характерным для паломнических хожений, но и религиозным свободо­мыслием. Описание различных церквей и монастырей представлено без попытки отдать преимущество какому-либо вероисповеданию. Он равнодушно повествует о службах и обрядах квакеров, католиков, капуцинов, иезуитов, евреев и православных. Его восторгает лишь при­кладное искусство церквей и соборов. Но когда он рассказывает о дис­путе в связи с присвоением ученого звания, то с гордостью патриота своей страны отмечает, что успеха добился человек «нашей веры»: «В Венеции в греческой церкви был. Одного свидетельствовали нашей веры, достоин ли философского места: сидел владыка, прокураторы 30 человек, сидели духовного чину римлян ученых, и у всех печатные листы, о чем свидетельствуется ученик, и многие ученые люди со оным учеником диспутовались, всем ответ давал».

Повествователь увлечен наукой и культурой, он посещает евро­пейские академии, библиотеки. При посещении академии пишет: «Приехал в Падву (Падую), славная академия». «Ездил в Лейден и был в сей день в анатомии. Тут много вещей знатных, зело предивных много вещей, и обо всех взята книжка на латинском языке». Ватикан­скую библиотеку, которую удалось посетить, он назвал «превеликой». В Роттердаме его привлек памятник гуманисту эпохи Возрождения, врагу религиозного фанатизма Эразму Роттердамскому, о котором он пишет: «Видели славного человека ученого персону из меди. Вылита в подобие человека и книга медная в руках... имя Еразмус».

Но не только наука, культура и искусство Европы привлекали внимание повествователя. Он поведал о жизни и нравах народных: о праздничных маскарадах, традициях травли быков собаками в Италии, о «кулачных боях» и других народных зрелищах.

О многих сторонах европейской жизни, столь непривычных для русского человека, повествование ведется как-то беспристрастно, без эмоций и удивления. Будь то рассказ об ужине в одном из домов Амстердама, «где стояли нагие девки, кушанья на стол и пить подносили все нагия... только на голове убрано, а на теле нет никакой нитки», или о поединке, когда «бьются нагишом, кто первый зашибет до крови или с моста сбросит, тот прав», и многих других европейских нравах. Но когда речь заходит о науках, библиотеках, искусстве, итальянской музыке и пении, чувствуется, что восторг охватывает повествователя, и появляются безыскусные эмоциональные оценки: «славная академия»; «великие науки»; «библиотека превеликая»; «был в библиотеке, пре­великое собрание разных книг, хорошее тщение и попечение»; «библио­тека пять сажень вдоль, все столы сплошь наполнены книгами раз­ными; шкапы без дверей, ярлыки висят над всяким шкапом, подписаны, какие в коем книги; по середке стол, три глобуса, инструменты, лежат изрядно». С еще большим восторгом ведется рассказ об искусстве: «такая работа, что невозможно верить».

Следует заметить, что итальянские певцы и музыканты произвели особенно сильное впечатление на русского путешественника. В Венеции он слышал двух певиц: «Одной имя Сусана, а другой Осеика — пели похвалу Богородице так изрядно, что вся Венеция удивилась, и мы не слыхали во всей Италии такого пения». Далее сообщается: «Тут же был в монастыре, слышал музыки. Такой музыки николи не слыхал во всей Европе. Пели девки на хорах и на всех инструментах играли в церкви каталицкой». В записках называются имена лучших певцов и певиц Италии XVII в. («во всей Италии славные певцы»): неаполи­танец Мачуль, Маргарита, Картуса, Пикуданино, Сицилия, Катина. Таким «славным певцам» на карнавалах «дают найму по 1000 червонных и больше». В конце XVII в. в России еще не было привычных для позднего времени певческих терминов, поэтому автор певиц называет «девками», певцов «кастратами». Последнее слово в контексте не имеет иронической окраски, а означает, что речь идет о великих певцах.

Только в двух записях сообщается о политической жизни. Причем запись об отношениях Италии с Османской империей освещается косвенно, через описание памятника в Ливорно в честь военной победы над Турцией: «Город велик, на берегу стоит моря. У корабельной пристани сделан столб каменной, на столбе князь Флоренской, под столбом четыре человека турок вылиты из меди: руки назад завязаны, прикованы к столбу на цепях. У князя под ногами чалма турецкая, лук, палаш. А полону турецкого в городе 300 человек, ходят днем по воле, ночью в тюрьме держат».

Повествователи землепроходческих записок стремились поведать о том, как проходили походы в необжитые земли к неведомым народам Сибири и Дальнего Востока, какие природные условия и богатства обнаруженных земель, что представляют собою народности и племена, населяющие эти земли, какие водные и сухопутные пути ведут к откры­тым землям и как относятся местные жители к присоединению их к России. Инициаторами походов нередко были сами торговцы и про­мышленники, интересы которых совпадали с интересами государства. Во второй половине XVII в. эти походы стали своего рода бумом. Купцы, промышленники пушного и морского зверя, служилые люди устремились в неведомые просторы, преодолевая огромные трудности, испытывая голод и холод, подвергаясь смертельной опасности. Многие погибали безвестно, но это не останавливало порыва к загадочно богатым землям.

Повествователи землепроходческих записок принадлежат, как пра­вило, к лучшим представителям этого движения. Среди них прежде всего Петр Бекетов, Семен Дежнев и Владимир Атласов, записки которых вошли в сборник. Этот тип путешественников по праву назван землепроходцами. Он начал складываться в русской литературе в «Хожении за три моря» Афанасия Никитина. Бекетов

2

Сейчас читают про: