Студопедия
Карамелька - детский развивающий канал


Авиадвигателестроения Административное право Административное право Беларусии Алгебра Архитектура Безопасность жизнедеятельности Введение в профессию «психолог» Введение в экономику культуры Высшая математика Геология Геоморфология Гидрология и гидрометрии Гидросистемы и гидромашины История Украины Культурология Культурология Логика Маркетинг Машиностроение Медицинская психология Менеджмент Металлы и сварка Методы и средства измерений электрических величин Мировая экономика Начертательная геометрия Основы экономической теории Охрана труда Пожарная тактика Процессы и структуры мышления Профессиональная психология Психология Психология менеджмента Современные фундаментальные и прикладные исследования в приборостроении Социальная психология Социально-философская проблематика Социология Статистика Теоретические основы информатики Теория автоматического регулирования Теория вероятности Транспортное право Туроператор Уголовное право Уголовный процесс Управление современным производством Физика Физические явления Философия Холодильные установки Экология Экономика История экономики Основы экономики Экономика предприятия Экономическая история Экономическая теория Экономический анализ Развитие экономики ЕС Чрезвычайные ситуации ВКонтакте Одноклассники Мой Мир Фейсбук LiveJournal Instagram

Г. В. Плеханов в 1917 г. — Его последние дни




I

В своей брошюре «Еще о войне», вышедшей в 1916 году Плеханов писал:

«Россия принадлежит не царю своему, а своему тру­дящемуся населению. Кому дороги интересы этого насе­ления, тот не может быть равнодушен к судьбам России... Мы должны восставать против эксплуатации одного на­рода другим, как восстаем против эксплуатации трудя­щейся массы господствующими классами. Я сочувствую своей родине, когда она подвергается нападению, инесочувствую ей, когда она нападает. Эксплуататор угне­тает, следовательно, нападает, эксплуатируемый стремит­ся освободить себя от угнетателя — следовательно, обо­роняется... Я никогда не говорил, что русский пролетариат заинтересован в победе русского империализма и никогда этого не думал. А убежден, что он заинтересован лишь в одном:чтобы русская земля не сделаласьпредметом экс­плуатации в руках германских империалистов. А, это не­что совсем другое».

II

Весть о революции в России застала Плеханова в Сан Ремо, в Италии, где он обычно проводил зимние месяцы. Плеханов долгое время болел легкими. Несмотря на {245}болезнь, он однако продолжал усиленно работать. Помимо многих статей о войне, которые он писал на разных язы­ках, он в то время подготовлял свой большой труд «Исто­рия общественной мысли в России». Но вдруг получилось известие о февральской революции, а затем он начал получать вместе с приветствиями и поздравлениями также просьбы друзей, чтобы он немедленно вернулся в Россию, где он теперь очень нужен.

Март месяц был для Плеханова неподходящим для того, чтобы предпринять длительное и тяжелое путеше­ствие по морю, в особенности когда это было сопряжено с большой опасностью для жизни, ибо немцы тогда вели отчаянную подводную войну и они, несомненно, поста­рались бы взорвать пароход, который вез такого опасно­го их врага. Однако, когда Плеханов получил приглаше­ние ехать вместе с французской социалистической деле­гацией, которая направлялась в Россию, он сразу бросил все свои работы и в течение нескольких часов сложил свои вещи и вместе с женой отправился в Лондон откуда вместе с французской социалистической делегацией дол­жен был отплыть в Россию.

В Лондоне тогда находился старый друг и один из ближайших соратников Плеханова Лев Григорьевич Дейч, который тоже собирался ехать в Россию. О решении Плеханова он ничего не знал, как вдруг в одно туманное лондонское утро он получил от Плеханова приглашение придти к нему в гостиницу.

«Моего старого друга, которого я не видал уже во­семь лет, — писал в двадцать третьем году Дейч в аме­риканском журнале «Ди Цукунфт». — я застал в кровати, сильно кашляющим. Но он был очень бодро настроен и оживлен. И в последующие дни погода в Лондоне была сырая и холодная. При таких условиях его поездка мне казалась слишком опасной для его здоровья. И я поэтому пытался его уговорить, чтобы он не ехал. Но сразу, при первых же моих словах он сам признал, что поездка для него связана с большим риском. «Я предчувствую, — {246}сказал он, — что долго жить в России не буду. Но не поехать я не могу. Старый солдат революции должен быть на своем посту, когда его зовут». Мои доводы в пользу того, почему он должен отложить свою поездку на более благоприятное время, на него не подействовали. Насколько он сам, как и жена его, сознавал всю опасность их поездки морем до Норвегии, показывает тот факт, что оба они у меня оставили прощальные письма, своего рода завещание, которое я должен был передать их до­черям, если они погибнут. Но Плехановым удалось бла­гополучно приехать в Россию».




Ночью тридцать первого марта к финляндскому вок­залу в Петрограде тянулись массы рабочих, учащаяся мо­лодежь, общественные деятели, члены Совета рабочих и солдатских депутатов, члены Государственной Думы и Временного правительства. Вместе с ними шли части бывшей царской гвардии с красными знаменами и орке­страми музыки. Этот огромнейший человеческий поток сразу наводнил весь вокзал, платформу и даже ближай­шую площадь. Люди, которые были легко одеты, не по погоде, дрожали от предрассветного холода» но все же терпеливо ждали опоздавший поезд, который должен был прибыть из Финляндии. Но вот издалека послышался свисток, показались огни локомотива, и поезд медленно остановился у платформы. Оркестры грянули «Марсель­езу». Многотысячная публика рвалась вперед с возгла­сами радости и приветствия. То приехал Плеханов.



И когда Плеханов с женой вышел из вагона, тысячи рук потянулись к нему. Глаза у всех сияли. У многих на лицах были слезы и радостные улыбки. Его обнимали, прижимали к себе, целовали. При непрекращавшихся звуках оркестров и радостных возгласов толпа Плеханова оторвала от его супруги и захватила его в людской во­доворот. Жена его, которая очень опасалась за его здо­ровье, напрасно умоляла публику не налегать на него слишком сильно, никто к ней не прислушивался. «От большой любви и большой радости мои {247}соотечественники меня чуть не задушили» — рассказывал потом Плеханов, который после этой торжественной встречи испы­тывал большие муки. Из-за больных легких ему трудно было дышать. Его так прижали, что он чуть не упал в обморок.

В обширных царских палатах, куда «дорогие сооте­чественники» его в конце концов привели, начались длин­ные приветственные речи. Говорил председатель Совета рабочих и солдатских депутатов Николай Чхеидзе, члены Временного правительства и другие. На лицах у всех была радость, у многих в глазах стояли слезы. Несмотря на то, что было уже очень поздно и Плеханов страшно устал, его сразу повели на заседание Совета рабочих и солдатских депутатов, где опять-таки продолжали при­ветствовать и обнимать больного гостя, который еле держался на ногах. Все же он вынужден был отвечать на эти речи.

Так петроградский пролетариат, войска, интеллиген­ция и население приветствовали ветерана русской рево­люции, старого борца за свободу, который 37 лет провел в изгнании, а теперь с большой опасностью для жизни предпринял поездку в Петроград.

В своей речи на заседании Совета Плеханов, между прочим, сказал: «По своему происхождению я мог при­надлежать к числу угнетателей. Я мог принадлежать к «ликующим, праздно болтающим, обагряющим руки в крови». Я перешел в лагерь угнетенных, потому что лю­бил страдающую русскую массу, потому что любил рус­ского крестьянина и русского рабочего. И когда я при­знаюсь в этой любви, разве кто-нибудь обвинит меня в преступлении? Такого человека между нами нет и быть не может. (Шумные аплодисменты). Я всегда был за освобождение русской трудящейся массы от ига ее до­машних эксплуататоров. Но когда я увидел с полной ясностью, что к числу Романовых, к числу их приспешни­ков, к числу всех тех, которые стояли жадной толпой у трона, к числу угнетателей русского народа спешат {248}присоединиться Гогенцоллерны, спешат присоединиться немцы, то я сказал: наша обязанность защищать весь рус­ский народ от немцев, защищать его от Гогенцоллернов».

«Я никогда не видел, товарищи, почему эксплуата­тор, говорящий по-немецки, должен пользоваться каким-нибудь снисхождением с нашей стороны сравнительно с эксплуататором, говорящим по-русски. Это не имеет ни­какого смысла. Мы желаем России освобождения от вся­кой эксплуатации, откуда она бы ни шла. Да здравствует вольная Россия, независимая, избавленная от эксплуата­ции как со стороны внутреннего врага, так и со стороны внешнего!... Мы должны помнить, что, если немцы побе­дят нас, то это будет означать не только наложение на нас ига немецких эксплуататоров, но и большую вероят­ность восстановления старого режима. Вот почему надо всемерно бороться как против врага внутреннего, так и против врага внешнего».

И в последующие дни, в продолжение нескольких недель двери дома Плехановых не закрывались. К нему приходили разные посетители — члены Исполкома Со­вета рабочих депутатов, представители фабрик и заво­дов, депутации рабочих, солдат, матросов и такие лица, как адмирал Колчак, генералы Алексеев, Корнилов, Родзянко и даже монархист Пуришкевич. Со всех концов России ежедневно получались на его имя десятки писем и телеграмм с пожеланиями, просьбами, предложениямиоторганизаций, групп и отдельных лиц.

В 1917 году Плеханов оказался одним из самых ярых и последовательных противников большевизма. В мае 1917 г. он писал в своей петроградской газете «Единство»:

«Большевики хотят искусственно ускорить историче­ский процесс, сделать в России социалистическую рево­люцию в такое время, когда еще нет необходимых для нее условий. Их выступления очень дорого обошлись Рос­сии. Поэтому необходимо как можно скорее отмежевать­ся от них. И когда они говорят другим социалистам: «Не душите своих друзей, давайте совместно работать», {249}революционное демократическое большинство должно ре­шительно ответить им: «Работать вместе с вами можно только на гибель русского государства и русской рево­люции...»...

«Захват власти большевиками — будет самым боль­шим несчастьем, которое только могло случиться с рус­ским рабочим, а стало быть, и с Россией».

Так говорил Плеханов еще в мае 1917 года. Неза­долго до Октябрьского переворота он писал:

«Социалистический строй предполагает, по крайней мере, два непременных условия: во первых высокую сте­пень развития производительных сил, так называемой техники; во вторых весьма высокий уровень сознатель­ности в трудящемся населении страны. Там, где отсут­ствуют эти два необходимых условия, не может быть и речи об организации социалистического способа произ­водства. Если бы рабочие попытались организовать его при отсутствии указанных условий, то из их попытки не вышло бы ничего хорошего. Им удалось бы организовать только голод. Неизбежным следствием «организации го­лода» явился бы жестокий экономический кризис, после которого рабочие оказались бы в положении гораздо более невыгодном, чем то, в котором они находились до своей попытки. Толковать об организации социали­стического общества в нынешней России — значит вда­ваться в несомненную, и притом крайне вредную, уто­пию».

5 июля 1917 г., после провала июльского восстания большевиков, Плеханов писал в «Единстве»:

«Когда сторонники Ленина начинают гражданскую войну, демократическое большинство обязано защищать свою позицию и свое правительство. А когда на эту по­зицию и на это правительство предпринимается воору­женное нападение, тогда нельзя довольствоваться до­брыми советами по части общественного спокойствия и хорошими речами о выгодах общественной тишины. Ору­жие критики становится бессильным там, где начинается {250}критика посредством оружия. Проклятие тем, которые начинают гражданскую войну в эту тяжелую для России годину. И горе тем, которые не умеют ответить насиль­никам ничем, кроме хороших слов!»

А через два месяца, 3 сентября, Плеханов писал:

«Число сторонников Ленинской тактики быстро уве­личивается, по крайней мере в Петрограде. Если события пойдут так, как этого хотелось бы ленинцам, то скоро затяжной кризис, переживаемый нашей революционной властью, получит весьма определенное решение: Ленин займет место А. Ф. Керенского. Это будет началом кон­ца нашей революции...

Вскоре после возвращения своего на родину я писал, что опасные не столькоЛенин и его последователи, сколькополу-ленинцы, отвергающие мысль о диктатуре пролетариата и крестьянства и в то же время ведущие себя так, как будто бы они одобряли ее. Теперь видно, что я был прав. Торжество — будем надеяться, временное,ленинцев в петроградских органах революционной демократии, больше всего подготовлено было вопиющей политической непоследовательностью их незаконнорожденных братьев-полуленинцев, имя кото­рым — легион. И оно до сих пор поддерживается, глав­ным образом, той же непоследовательностью... Порази­тельная, почти беспримерная,непоследовательность по­лу-ленинцев губит революционную демократию, которая в свою очередь погубит революцию, если только не опом­нится, пока еще не совсем поздно». (Подчеркнуто Плеха­новым).

Через две недели, 16 сентября, Плеханов писал:

«Я всегда говорил, что опасны неленинцы, а полу-ле­нинцы. Под полу-ленинцами я понимаю тех наших социа­листов, которые, отвергаянекоторые основные посылкиленинской тактики, все таки подготовляют его победу тем, что разделяютдругие его посылки,в практическом отношении более важные... Речь идет именно о практи­ческом действии, об агитационном влиянии на массу. И вот тут то социалисты, разделяющие известную часть {251}основных посылок Ленина, изо всех сил помогают ему, настраивая рабочих и солдат в желательном для него смысле... Когда у нас составилось коалиционное прави­тельство, полу-ленинцы нашли нужным печатно заявить, что в противоположность западным социалистам наши социалистические светила вошли в министерство с тем, чтобы в недрах его продолжать классовую борьбу. По­ставить себе такую роль значит отвергнуть идею коали­циина деле,признав ее на словах. Вот какова логика полу-ленинцев!... Нужно соглашение всех тех классов и слоев, которые не заинтересованы в восстановлении ста­рого порядка. К такому соглашению нельзя придти без взаимных уступок. А им то и мешают полу-ленинцы, усердно работающие на Ленина».

Плеханов все время защищая идею честной коали­ции между социалистами и либералами. В целом ряде номеров своей газеты «Единство» (номера от 25 мая, 16 июля, 13 и 15 августа, 8, 16, 17 сентября) он писал:

«Коалиция нужна для избежания гражданской войны. Коалиция нам нужна для устранения той грозной хозяй­ственной разрухи, борьба с которой не может быть успеш­но ведома силами одной только революционной демокра­тии. Вне коалиции для нас нет спасения. Нужна не капи­туляция, а именно коалиция.Власть должна опираться на коалицию всех живых сил страны. Власть, воздвигну­тая на узком социальном фундаменте, неизбежно страдает неустойчивостью. А неустойчивость власти так же неиз­бежно вводит в искушение разных авантюристов, пытаю­щихся заменить ее новой властью, более удобной для их честолюбивых замыслов. Всякое коалиционное прави­тельство возникает как результат взаимных уступок.Ко­алиция есть соглашение. Соглашение не есть борьба. Кто входит в соглашение, тот в его пределах, — заметьте, я говорю в его пределах, — отказывается от борьбы. А кто продолжает борьбу, тот нарушает соглашение. Тут середины быть не может: не хотите соглашения — идите за Лениным, не решаетесь идти за Лениным — входите {252}в соглашение. Социалисты должны вступить в коалици­онное министерство, чтобыработать для удовлетворения насущных нужд страны вместе снесоциалистическими его элементами, а не затем, чтобы вести с этими последними «классовую борьбу». К соглашениям нельзя прийти без взаимных уступок. Нет таких формальных препятствий, с которыми нельзя было бы справиться, обладая нужным запасом благоразумия и доброй воли. Но в том то и дело, что тут много, очень много, требуется как благо­разумия, так и доброй воли. Чтобы побороть указанные препятствия, необходимо смотреть на предмет с точки зрениянужд всего населения, а не с точки зрения инте­ресов отдельного общественного класса или слоя.В про­тивоположном случае ничего хорошего не выйдет».

В августе 1917 года Плеханов и его жена были в Москве на знаменитом Государственном совещании. Они прожили там 10-12 дней в доме старого социал-демокра­тического писателя Николая Вольского, писавшего под псевдонимом Николай Валентинов. В. И. Засулич тогда тоже была в Москве. «Войдя однажды в мою комнату, пишет Валентинов, он попросил дать ему «Былое и Думы» Герцена и быстро нашел то место, где тот описывает, как, находясь на Воробьевых горах в 1827 году, он и юный Огарев, обнявшись, «присягнули пожертвовать жизнью» за счастье и свободу народа. В 1853 году, обра­щаясь к Огареву, Герцен писал:

«Сцена эта может показаться очень натянутой, очень театральной, а между тем, через двадцать шесть лет, я тронут до слез, вспоминая ее, она была свято искренна, это доказала вся жизнь наша. Так, Огарев, рука об руку, входили мы с тобой в жизнь. Путь, нами выбранный, был не легок, мы его не покидали ни разу, раненные, сломан­ные мы шли и нас никто не обгонял. Я дошел не до цели, а до того места, где дорога идет под гору, невольно ищу твоей руки, чтобы пожать ее и сказать, грустно улыбаясь: вот и всё».

Плеханов вслух, медленно, прочитал это место, {253}особенно нажал на«вот и всё» и, резко захлопнув книгу, обратился к Валентинову:

«Мне очень хотелось бы посетить место присяги Гер­цена и Огарева. Не могли ли бы вы организовать поездку туда? Это место можно считать священным в истории развития нашей общественной мысли. От этой присяги пошли и «Колокол», и «Полярная Звезда». Я думал о нем теперь едучи в Москву и очень часто раньше, живя в Женеве».

Через день на нескольких автомобилях Валентинов, вместе с Плехановым, его женой и Верой Засулич, в со­провождении некоторых других лиц отправились на Во­робьевы горы. Плеханов и Засулич долго любовались панорамой. «Нетрудно было заметить, — вспоминал Ва­лентинов, — что Плеханова что-то волнует. Ставший очень бледным, он вдруг сжал руки Засулич и сказал:

«Вера Ивановна, 90 лет тому назад, приблизительно в этом месте Герцен и Огарев принесли свою присягу. Около сорока лет назад, в другом месте — вы помните? — мы с вами тоже присягнули, что благо народа на всю жизнь будет для нас высшим законом. Наша дорога те­перь явно идет под гору. Быстро приближается момент, когда мы, вернее, кое-кто о нас скажет: «Вот и все». Это, вероятно, наступит раньше, чем мы предполагаем. Пока мы еще дышим, спросим себя, смотря друг другу прямо в глаза: выполнили мы нашу присягу? Думаю, выполнили ее честно. Не правда ли, Вера Ивановна? Че­стно?»

Валентинов не слыхал, что ответила Засулич. Он ви­дел только, что на ее лице отразилось такое волнение, что казалось, она зарыдает. Согнувшись, она быстро ото­шла в сторону (Н. Валентинов. Трагедия Г. В. Плеханова. «Новый Журнал» (Нью Йорк) № 20.).

По мнению Дейча, болезненное состояние Плеханова в 1917 г. было одной из главных причин, почему он не имел большего влияния на развитие февральской {254}революции, хотя обладал такими исключительными способ­ностями и был так популярен.

Если бы он был здоровее, он мог бы чаще выступать на собраниях рабочих и сол­дат, у которых он, несомненно, мог быть духовным вож­дем. «Неоднократно я имел возможность убедиться в этом, — пишет Дейч. — Мне, например, пришлось вы­ступать вместе с ним на огромнейшем митинге на Обуховском заводе, и я видел, какое воодушевление он выз­вал у всей огромной массы своей блестящей речью. После долгих, долгих аплодисментов и возгласов рабочие на руках вынесли его к его автомобилю. Не меньший успех он мог бы иметь и у солдат, если бы состояние его здо­ровья позволило ему выступать на тех митингах, которые тогда происходили в казармах. В юности он сам ведь служил в армии, и военную обстановку он прекрасно знал. Но в то время, как Плеханову приходилось неделями из-за болезни лежать в кровати, его враги нарочно вели против него сильную кампанию. Некоторые из них даже не останавливались ни перед ложью, ни перед наветами, лишь бы очернить его в глазах массы».

«В течение нескольких недель только на одном месте в Петрограде была специальная трибуна, где выступали один за другим ничтожные демагоги из бывших «това­рищей», которые «срывали маску» с Плеханова. А окру­жающая толпа выслушивала этих ораторов, которые ис­кажали мнения Плеханова и представляли его как измен­ника рабочему классу, который подкуплен капиталиста­ми. Некоторые даже утверждали, что они сами видели, что он имеет собственную виллу и что по своим привыч­кам и образу жизни — он настоящий «буржуй». Эти уст­ные и письменные нападки большевиков и других, крайне левых, несомненно имели влияние на массу. «Нет дыма без огня» — вероятно думали те, которые не знали скры­тых мотивов гнусной травли самого талантливого мысли­теля и борца из всех социалистов, которые боролись за торжество русской революции».

«Будучи часто пригвожденным к кровати, он не мог {255}и не имел возможности опровергать все лживые легенды, которые распространяли его враги о нем. Он был всецело занят другим серьезным вопросом... «Пусть они чернят мое имя, — говорил он, — но пусть революция победит. Пусть прусский военный сапог не раздавит ее». Итак, изо дня в день он в своих статьях указывал, при каких об­стоятельствах революция может победить и спасти стра­ну от гибели».

10 ноября 1917 г., то есть через три дня после Ок­тябрьского переворота, Плеханов писал, что это собы­тие его глубоко огорчает: «...Не потому огорчает, чтобы я не хотел торжества рабочего класса, а, наоборот, пото­му, что призываю его всеми силами своей души. Но ра­бочий класс не может с пользой для себя и для страны взять в свои руки всю полноту политической власти. На­вязать ему такую власть — значит толкать его на путь величайшего исторического несчастья, которое было бы в то же время величайшим несчастьем и для всей России... Захватив политическую власть, русский пролетариат не совершит социальной революции, а только вызовет граж­данскую войну, которая в конце концов заставит его от­ступить далеко от позиций, завоеванных в феврале и марте нынешнего года».

Так Плеханов писал в ноябре 1917 года, через три дня после переворота. Плеханов и в этом оказалсяправ:

Октябрьский переворот вызвал гражданскую войну. В результате Октябрьского переворота рабочий класс России и вместе с ним весь народ утратили все те свободы, ко­торые были завоеваны в феврале 1917 года.

III

А в своей последней статье, написанной им в январе 1918 г., уже после разгона большевиками Всероссийского Учредительного Собрания, Плеханов, отвечая на упреки, сделанные ему, что он в 1903 г. на втором съезде РСДРП высказался за разгон будущего Учредительного Собра­ния, если революционная партия не будет иметь в нем {256}большинства, писал, что он в своей тогдашней речи ска­зал, чтотеоретически мыслим такой случай, когда рево­люционному правительству придется разогнать реакци­онное Учредительное Собрание. «Но теоретически мы­слимый случай, — писал Плеханов, — не есть такой слу­чай, который имеет место везде и всегда. Теоретическая возможность вовсе не есть действительность, к которой мы стремимся при данных условиях... Учредительные Со­брания имеют разный характер...

Учредительное Собра­ние, которое разогнали на этих днях “народные комисса­ры” обеими ногами стояло на почве интересов трудяще­гося населения России. Разгоняя его, “народные комис­сары” боролись не с врагами рабочего класса, а с врага­ми диктатуры Смольного института (большевиков)... За­хватывая власть в свои руки, они, конечно, не собирались отказываться от нее в том случае, если большинство Учредительного Собрания будет состоять не из их сто­ронников. Когда они увидели, что большинство это со­стоит из социалистов-революционеров, они решили: необходимо как можно скорее покончить с Учредитель­ным Собранием... Их диктатура представляет собойнедиктатуру трудящегося населения, а диктатуру одной ча­сти его, диктатуру группы. И именно поэтому им прихо­дится все более и более учащать употребление террори­стических средств. Употребление этих средств есть при­знак шаткости положения, а вовсе не признак силы. И уж во всяком случае ни социализм, вообще, ни марк­сизм, в частности, тут совершенно не при чем».

В этой же своей последней статье Плеханов вспомнил, что когда-то Виктор Адлер, лидер австрийской социал-демократии, задолго до революции в России говаривал ему полушутя, полусерьезно: «Ленин — ваш сын». «Я отвечал ему на это, — писал Плеханов. — Если сын, то, очевидно, незаконный». «Я и до сих пор думаю, что так­тика большевиков представляет собой совершенно неза­конный вывод из тех тактических положений, которые проповедовал я, опираясь на теорию Маркса-Энгельса.

{257}Покойный Михайловский как-то заметил, что нельзя счи­тать Дарвина, писавшего о борьбе за существование, от­ветственным за поступки «дарвиненка», который во имя теории великого английского натуралиста выскакивает на улицу и хватает прохожих за шиворот. Если позволи­те сравнить малое с большим, — нельзя меня, как теоре­тика русского марксизма, делать ответственным за всякое нелепое или преступное действие всякого русского «марксенка» или всякой группы «марксят».

Еще за несколько месяцев до большевистского пере­ворота Плеханов предвидел, что при слабости и нереши­тельности Временного правительства, в результате посто­янного давления на него со стороны левых социалистов, возглавлявших Петроградский и Всероссийский Советы Рабочих и Солдатских Депутатов, Ленину и его сторонни­кам удастся захватить власть. Гуляя в то время однажды по набережной Невы с известным бельгийским социали­стом Де-Брукером, Плеханов, указывая ему на Петропав­ловскую крепость, где в царские времена содержались многие заключенные революционеры, заметил: «Через три месяца моя очередь быть там». Захватившие власть боль­шевики не заключили больного Плеханова в Петропав­ловскую крепость, а подослали к нему в дом матросов, которые грозили его убить. Большевики, если бы и не убили Плеханова, то наверное со временем арестовали бы.

IV

Вскоре после прибытия в Россию Плеханов поселил­ся из-за его плохого состояния здоровья, в Царском Се­ле, где климат был лучше чем в Петрограде. Там его за­стиг октябрьский переворот и сразу же он там подвергся гнусным оскорблениям. К нему в квартиру ворвались подосланные матросы и застав больного Плеханова в кро­вати, один матрос крикнул ему: «Выдайте оружие, а то если найдем его сами, я тут же убью вас на месте».

Пле­ханов не растерялся и спокойно ответил: «Убить {258}человека не трудно. Но оружия вы все-таки не найдете».

Супруга Плеханова потом рассказывала, что, увидев опасность, грозящую жизни мужа, она обратилась к ма­тросу со словами: «Уверяю вас всем святым, что мы не храним оружия». На это последовал презрительный ответ матроса: «Ну что мне святые! Не верю я в святых!» Спо­койствие Плеханова охладило матроса и он направился к выходу. За ним пошли и его товарищи. В дверях они остановились и опять допрос: «Какого вы звания?» По­следовал ответ, озадачивший матроса: «Писательского». «Что вы пишете?» «О революции, о социализме». — «Ну, что революция! И Керенский был революционером! Вы министр?» — «Нет!» — «Вы член Государственной Думы?»

— «Нет». После этого они ушли.

На другое утро опять в квартиру Плеханова явилась группа с требованием выдать имеющееся оружие. Но на этот раз супруга Плеханова не впустила их в квартиру и сказала им решительно, что она не допустит второго обыска, что стыдно поднимать больных с постели. На этот раз один рабочий-красногвардеец ответил извине­ниями и словами: «Мы не подымаем больных». Этим дело и кончилось. Когда супруга Плеханова сказала Г. В.: «Не­ужели они к тебе опять придут? Это невозможно!» — Георгий Валентинович ответил ей: «Как ты мало знаешь этих людей (лидеров большевиков)! Они способны по­дослать наемного убийцу, а после убийства проливать крокодиловы слезы и объяснять случившееся разбушевав­шейся народной стихией».

«Как Плеханов потом нам рассказывал подробности, — писал Дейч, — он считал себя уже обреченным и ду­мал только об одном, чтобы он мог овладеть собой и не потерять спокойствия. И, как передает его супруга, ему это вполне удалось. Но несомненно, что те несколько ми­нут ускорили его болезнь и приблизили его смерть. Боль­ного Плеханова товарищи с больной осторожностью пе­ренесли в карету скорой помощи и перевезли его в Пе­троград, поместивво французский госпиталь, гдеон мог {259}надеяться, что будет гарантирован от нового нападения. Но Плеханов с тех пор уже не встал с кровати. Он страш­но страдал. Внешне, однако, он этого не показывал. Пле­ханов, как известно, был очень горд. К тому же он мог владеть собой. Только самые близкие люди, которые его знали в течение десятилетий, могли догадываться о его настроениях».

«Вскоре после этого произошло страшное, позорное убийство в больнице Шингарева и Кокошкина (министров Временного правительства), которых матросы застрели­ли, когда они находились в Надеждинской больнице. Су­пруга Плеханова и мы, его друзья, серьезно начали бес­покоиться за его судьбу. После краткого обсуждения мы решили его отвезти в Финляндию, в санаторий, который находился в 60 верстах от Петрограда. В очень плохую погоду и самым неудобным образом удалось как-то пе­ревезти Плеханова в санаторий в Питкиярви, недалеко от станции Териоки. Это еще больше ухудшило его здо­ровье. К его физическим страданиям прибавились душев­ные. Когда мы решили перевести его в Питкиярви, мы думали, что будем в состоянии часто посещать его и дер­жать его в контакте со всеми событиями в России. Хотя болезнь легких его обострилась, он все же самым внима­тельным образом следил за всеми трагическими события­ми, происходившими в стране».

«Но очень скоро после его прибытия в Финляндию, в самой Финляндии разразилась гражданская война.

Связь между Россией и Финляндией была почти всецело прер­вана. Плеханов и его жена были совершенно оторваны от Петрограда. Нельзя было туда пробраться. Они даже не могли регулярно получать газет. Только в феврале 18-го года мне удалось получить разрешение от советской вла­сти поехать к нему. Плеханов и Розалия Марковна (его жена) очень обрадовались моему приезду. Плеханов, я увидел, за это время сильно исхудал и ослабел. Даже в постели он не в состоянии был сам переворачиваться с одного бока на другой. У него все время была высокая {260}температура. Но все его духовные способности от этого не страдали. Его ясность мысли, исключительная память и остроумие и тогда не покинули его.

«Хотя врачи запретили ему много говорить, он все же меня засыпал разными вопросами о том, что проис­ходит в Петрограде. И он тут же по-своему истолковывал мои ответы о последних политических событиях, опять и опять повторяя «Да, Россия пропала! Да, Россия погибла!» Потом он напомнил нам рассказ Глеба Успен­ского, где статистик, который подсчитывал число коров у крестьян, от поры до времени отрывался от своего сто­ла и шагая по комнате из одного угла в другой, воскли­цал: «Две трети коровы на мужика! Россия погибла!» Потом при новом итоге он опять бегал по комнате и кри­чал: «Россия погибла!»

«То же самое повторяю и я сейчас, — сказал нам Г. В. с горькой улыбкой». Хотя он страшно страдал физи­чески и душевно, он не переставал иронизировать и шу­тить. Брест-Литовский мир Плеханов считал позором и величайшим несчастьем для России. Он предвидел и на­деялся, что союзники с помощью Америки в конце концов победят. «В таком случае, — говорил он, — для России еще не все потеряно, хотя факт предательства всегда оста­нется черным пятном на России». На этот раз я долго не мог оставаться у Плеханова. Я должен был вернуться в Петроград, но я обещал приехать на более продолжи­тельный срок в следующий раз».

«В марте мне опять удалось получить разрешение на въезд в Финляндию. На этот раз я Плеханова застал в еще более худшем состоянии: он начал харкать кровью. Жена его и я не отходили от его постели. Было тяжело видеть его страдания. Он знал, что приближается конец, который он предвидел еще в Лондоне. Мы старались его обнадежить и утешали, что с наступлением весны его здоровье улучшится. Но он не верил этому. Настроение у него было совершенно тяжелое.

Он ясно видел, что большевистские вожди толкают Россию в пропасть.{261} Heоднократно он обращался ко мне с по-видимому глубоко мучившим его вопросом: «Не слишком ли рано мы в от­сталой, полуазиатской России начали пропаганду марк­сизма?»

«Кроме тех минут, когда его душил кашель, он все остальное время не переставал интересоваться всем, что имело какое-либо значение. И хотя врачи ему уже со­вершенно запретили говорить, он все же продолжал рас­сказывать о своем прошлом, о своих встречах с разными знаменитостями и т. д. Когда он уставал от разговоров, он просил меня, чтобы я ему вслух читал Лескова, Че­хова и Мопассана, При этом он посреди чтения делал очень меткие замечания, сравнения и комментарии. Это были, может быть, самые интересные лекции о мировой литературе. Когда я приходил к себе в комнату после разговоров с Плехановым, я записывал некоторые его меткие замечания и характеристики Ленина, Троцкого, Мартова и других. Если бы возможно было собрать и издать все эти характеристики, воспоминания и коммен­тарии, это составило бы редкую книгу, чрезвычайно ин­тересную, может быть, одну из самых замечательных книг в мировой литературе».

***

В продолжение многих лет Л. Г. Дейчу неоднократно приходилось беседовать с Плехановым с глазу на глаз, присутствовать при его разговорах с другими лицами или слышать его рефераты или речи на разных собраниях, но никогда, по словам Дейча, его речи не были так ориги­нальны, глубоко захватывающи и интересны, как тогда в финляндском санатории. А главное — замечателен был их тон. «Почему это так было, — писал Дейч, — понятно становится, когда вспоминаешь об историческом и страш­ном периоде который переживала тогда Россия. Война еще не окончилась, коммунизм только начал свои пер­вые шаги...

И в такое время Плеханов, один из выдающих­ся русских мыслителей, человек с энциклопедическими {262}знаниями, феноменальной памятью и исключительной на­блюдательностью, — лежит пригвожденный к постели в заброшенном санатории, как будто бы скованный. Чело­век, который привык духовно работать с утра до темной ночи, делиться устно и письменно своими мыслями и мне­ниями, лежит целыми ночами с открытыми глазами и ду­мает. Его голова не перестает работать и у него рожда­лись разные мысли, воспоминания, сравнения».

«Тут, в тишине и спокойствии, без ежедневной рабо­ты, у него начали вырываться наружу все огромные со­кровища, которые накоплялись у него в голове в течение десятков лет. Его всесторонние знания, которых он не использовал, его впечатления о многих встречах, пережи­ваниях — все, все рвалось теперь наружу. Получалось впечатление, что он как будто торопился делиться всем тем, что он раньше не успел высказать для того, чтобы не унести с собой все это в могилу. Мне кажется, что только этим его состоянием можно объяснить его тогда­шний интимный тон его разговоров».

«Даже после кровоизлияния, когда врачи окончатель­но запретили ему произнести хотя бы одно слово,егоэто не удерживало и он продолжал делиться со мной своими мыслями — он записывал на бумажке разные во­просы и высказывал свои мнения о них, а также мнения о разных лицах. Эти записки Плеханова, его последние рукописи я храню как зеницу ока и при случае я их когда-нибудь опубликую». К концу марта положение в Финлян­дии стало еще беспокойнее. Гражданская война, которая свирепствовала кругом, стала опасной также для сана­тория».

Нередко санаторий со многими больными оставался без продуктов из-за невозможности достать что-нибудь, ибо та и другая сторона часто конфисковывали все про­дукты. Дейч вынужден был вернуться в Петроград по личным делам, а также чтобы достать продукты и медикаменты для Плеханова. Но уже при отъезде он страшно беспокоился, сможет ли еще раз приехать к нему. Уже {263}на второй день оказалось, что его предчувствие его не обмануло. «Белые» везде побеждали «красных» в Фин­ляндии, а потом на долгое время всякие сношения с со­ветской Россией были прерваны. Не только нельзя было ездить в Териоки, но даже писем нельзя было посылать туда. «Всякая связь между мной и Плехановым оборва­лась.

Невыносимо тяжело было, — писал Дейч, — пред­ставить себе, что умирающий Плеханов лежит где-то на чужбине в заброшенном углу одинокий, без всяких средств... В течение нескольких дней мы не знали даже — жив ли еще Плеханов».

« В первых числах июня одна дама, которая каким-то чудом пробралась в Петроград из Финляндии, сообщила мне, что Плеханов скончался 30-го мая. При этом она пе­редала что супруга Плеханова просила ее передать мне, чтобы я получил разрешение перевезти прах Плеханова в Петроград, так как он выразил желание быть похоро­ненным на Волковом кладбище, рядом с Белинским. (Бе­линский, кстати приходился ему дальним родственником: мать Плеханова была родом Белинская). Хотя я ждал такого сообщения, но это меня поразилокак громом и совершенно потрясло».

«Три дня подряд я потом являлся на пограничную станцию Белоостров, пока мне удалось дать знать Роза­лии Марковне, что нет никаких препятствий для переве­зения мертвого Плеханова в Петроград. На том же Фин­ляндском вокзале, где 14 месяцев тому назад его с таким одушевлением встретили огромные массы народа, теперь небольшая группа близких друзей и почитателей встрети­ла его набальзамированный прах. Как известно, советская власть издала приказ, чтобы петроградские рабочие не участвовали в похоронной процессии Плеханова из-за его политики в последнее время. Однако более сознатель­ная часть петроградских рабочих не послушалась этого приказа. И гроб Плеханова сопровождала огромная мас­са людей».

{264}9 июня на похоронах Г. В. Плеханова, согласно отчету Горьковской «Новой Жизни» от 11-го июня, приняли участие многочисленные политические, рабочие, профес­сиональные, национальные и научные, студенческие и пр. организации и множество социалистической и демокра­тической интеллигенции Петрограда, а также целый ряд общественных, литературных, культурно-просветитель­ных и кооперативных учреждений. Ровно в 12 часов гроб на руках друзей и близких покойного был вынесен из помещения Вольно-экономического общества под звуки музыки «Коль славен», исполненной матросским оркест­ром бывшей яхты «Штандарт». Депутаций и венков было бесконечно много. Обращал внимание венок от монар­хиста В. М. Пуришкевича — «Политическому врагу, ве­ликому русскому патриоту Георгию Валентиновичу Пле­ханову»...

В 2 часа 15 минут печальный кортеж остановился на Казанской площади, которая была усеяна сплошной мас­сой народа, захватившей весь район площади до Садовой улицы с одной стороны и до Морской — с другой. Ор­кестр играл похоронный марш Шопена, после которого раздались звуки «Вечной памяти». Небольшую речь с балкона произнес рабочий Берг от имени Собрания Упол­номоченных фабрик и заводов.

К 5-ти часам вечера процессия подошла к Волкову кладбищу. К моменту прихода процессии Литературные Мостки, где была приготовлена могила для Плеханова, возле могил Белинского и Добролюбова, были сплошь заполнены народом. Гроб у края могилы. Мимо него про­ходят бесконечные делегации с венками и знаменами. Начинаются речи. Первым говорит взволнованный до слез ближайший друг покойного Лев Дейч.

«У Христа, — говорит Дейч, — был один только Иуда, а среди учеников Плеханова их было много». Далее Дейч говорит о равнодушии, проявленном рабочим клас­сом к Плеханову.

Это несомненно послужило причиной преждевременной смерти его. История покажет, кто был {265}прав. Плеханов ли который четыре года назад заявил о необходимости защиты России или те, кто его за это прозывали чуть ли не изменником. Далее говорили: председатель совета уполномоченных фабрик и заводов А. Н. Смирнов, рабочий Путиловского завода Глебов, пред­седатель общества «Культура и Свобода», рабочий Иван Кубиков и др.

Рабочий Смирнов сказал: «Смерть этого большого человека давит мысль и чувство. Мы зарываем его в мо­гилу в дни национального бедствия, когда те жалкие остатки, которые еще имеются у нас, с каждым днем от­даются в ненасытную пасть немецкого империализма, ко­гда страна управляется расстрелами, когда земля поли­вается кровью рабочих, когда у нас нет правосудия и за­душено свободное печатное слово. Мы хороним Плеха­нова в этот ужасный момент, а русское общество хранит упорное молчание. Где те, кто так же умел бороться, как наш покойный учитель? Лед равнодушия должен тронуть­ся или окончательная гибель неминуема».

С глубоким волнением говорил Александр Николае­вич Потресов, один из основателей и редакторов газеты «Искра». Он сказал: «Плеханов был нашей национальной честью, национальной гордостью, но он же стал нашей величайшей национальной жертвой».

После речей гроб с останками Плеханова под пение Вечной Памяти тихо опускают в могилу. Могила засыпа­ется, земляной холм увенчивается массой живых цветов и венков.

В 1922 году, когда Бухарин однажды зашел к Лени­ну, Ильич ему сказал:

«А знаете, что я теперь читаю? Я теперь вновь пере­читываю статьи Плеханова, которые он писал во время войны.Интересно! Они вовсе не были так глупы, как мы тогда думали».

{266}





Дата добавления: 2015-06-05; просмотров: 986; Опубликованный материал нарушает авторские права? | Защита персональных данных | ЗАКАЗАТЬ РАБОТУ


Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Лучшие изречения: Только сон приблежает студента к концу лекции. А чужой храп его отдаляет. 7999 - | 6868 - или читать все...

Читайте также:

 

3.90.12.112 © studopedia.ru Не является автором материалов, которые размещены. Но предоставляет возможность бесплатного использования. Есть нарушение авторского права? Напишите нам | Обратная связь.


Генерация страницы за: 0.013 сек.