double arrow

Злоупотребления психотерапией: интимные отношения психотерапевта с пациентом


Исход психотерапии как события, как «врачующего диа­лога» между терапевтом и пациентом во многом зависит от ка­чества терапевтического альянса, предполагающего эмпатию, принятие, тесный эмоциональный контакт. Между тем интен­сификация этих эмоциональных отношений может активизировать разного рода эротические фантазии обоих. Об эротизи­рованном переносе мы уже говорили. Хуже эротизированного переноса может быть только эротизированный контрперенос. О нем мы и поговорим.

За последние несколько десятилетий увеличилось количе­ство сообщений об имеющих место злоупотреблениях в пси­хотерапевтической практике, выражающихся в сексуального характера действиях, простирающихся от эротически окрашен­ных высказываний, прикосновений, объятий до интимной бли­зости психотерапевта с пациентом (Gabbard, 1994; Gartrell et al., 1986; Herman et al., 1987; Quadrio, 1992). Ни клятва Гиппократа, ни предписания «Этического кодекса», по мнению некоторых авторов (Pope, 1990), пока еще не способны регулировать тако­го рода проявления. Хотя в США в ряде штатов (например, в штатах Мичиган, Миннесота и Калифорния) и предусмотре­ны юридические санкции за психотерапевтические злоупотреб­ления, стоящие в одном ряду с изнасилованием и инцестом по своим психопатологическим последствиям для жертв (Stone, 1984). Имеющиеся в настоящее время исследования (Gabbard, 1989) рисуют такую картину: 13,7 % мужчин и 3,1 % женщин-психотерапевтов признают эротический контакт с пациентами, причем каждый третий из них сознается еще и в том, что имел подобный контакт более чем с одним пациентом (по Габбарду, так называемые «рецидивисты»). Женщины составляют боль­шинство среди жертв таких злоупотреблений. Среди злоупот­ребляющих своим положением терапевтов психиатров несколь­ко больше (33 %), чем психологов и социальных работников (соответственно 19 % и 13 %). Однако в общей медицинской популяции доля психиатров ниже, чем, например, хирургов, ги­некологов и врачей общего профиля.

Установка на сексуальный контакт с пациентом варьирует и в зависимости от теоретической ориентации терапевта: наи­более «воздержанными» оказались терапевты психоаналитичес­кой ориентации, наименее — разного рода гипнологи и лица, характеризующиеся «размытой» теоретической ориентацией, не имеющие специальной квалификации, лицензии.

Итак, как видим, в психотерапевтической практике неред­ки случаи, когда терапевт вступает в сексуальные отношения с пациентом. Причины такого явления сложны и полидетерминированы. Здесь недопустим редукционистский, упрощен­ный подход, навязываемый нарастающим феминистским движением с вытекающей из этого тенденцией «политизировать» данную проблему (действительно, в подавляющем большин­стве случаев речь идет о паре: мужчина-психотерапевт и жен­щина-пациентка); недопустим также взгляд на данную проблему лишь сквозь призму коренящихся в культуре стереотипов, предписывающих определенные роли мужчинам и женщинам. Многие исследователи данного вопроса предпринимают по­пытки так или иначе типологизировать таких психотерапев­тов. Остановимся на некоторых из наиболее известных типо­логий.

Психиатр и юрист Стоун (Stone, 1984) сконструировал сле­дующий каталог из шести типов:

1) депрессивный средних лет терапевт, имеющий семейные и/или супружеские проблемы, эксплуатирующий «позитивный перенос»;

2) «манипулятивный социопат» с «плохим» характером;

3) терапевт с «перверсной сексуальной фиксацией»;

4) «сексуально свободный» терапевт (ярким примером тако­го типа мог служить Отто Гросс, один из первых психоаналити­ков, которого Фрейд называл «романтическим демоном». Гросс, выступавший против моногамии и тирании института брака и проповедовавший так называемый «оргастический» подход к психотерапии, имел множество сторонников и последователей (см. Rosenbaum, 1982));

5) терапевт, который, реализуя свое «грандиозное Я», «лю­бит» своих пациенток и желает быть любимым ими; он желает также, чтобы терапевтическая интимность стала интимностью «настоящей» (Rosenbaum, 1982); он наделен шармом, экспан­сивен и «агрессивно соблазнителен»;

6) «отчужденный, интровертированный» терапевт, считаю­щий, что его соблазнили; испытывает чувство вины и скорее всего исповедуется о случившемся.

Иногда эти шесть категорий карикатурно преподносятся как «печальный», «плохой», «сумасшедший», «незрелый», «гранди­озный» и «шизоидный».

Глен Габбард (Gabbard, 1994), наиболее известный иссле­дователь данной проблемы и автор широко цитируемой здесь книги о сексуальной эксплуатации в профессиональных от­ношениях (Gabbard, 1989), полагает, что тех психотерапевтов, которые в той или иной форме переходят сексуальные гра­ницы с пациентом, можно отнести к одной из следующих категорий:

1) психотические нарушения;

2) психопатии и парафилии;

3) «тоскующие по любви»;

4) мазохистски капитулирующие.

Данные категории представляют собой скорее рубрики, не­жели определенные диагностические типы, а саму классифика­цию, равно как и психодинамические рассуждения, ее сопро­вождающие, следует рассматривать как предварительную гипотезу, требующую дальнейшего подтверждения.

Наименее многочисленной является первая группа, тогда как остальные три широко представлены в популяции практикую­щих психотерапевтов. Так, под рубрикой «психопатии и парафи­лии» скрываются антисоциальные личности, лица, страдающие тяжелой нарциссической личностной патологией также с ярки­ми антисоциальными включениями. Эти люди, как правило, ре­зистентны к реабилитации. Будучи уличенными в нарушении этических норм, они настаивают на том, что они с пациентом действительно «любят друг друга», тогда как пациент для них — всего лишь объект сексуального или иного удовлетворения, объект для упражнений в силе и власти. Они полностью лишены эмпатии, а посему не могут взять в толк, что «плохого» они дела­ют, когда всем так хорошо. У них нет и тени вины из-за вреда, наносимого пациенту своими деяниями.

«Тоскующие по любви» — наиболее интересная для иссле­дователя категория (Gabbard, 1989). Они также говорят, что влюблены. Они также характеризуются нарциссической пато­логией, однако не столь тяжелой, как в предшествующем слу­чае (то есть без антисоциальных включений). Они одержимы потребностью утвердиться в глазах пациента, испытывают на­стоящий голод, желая быть любимыми и идеализируемыми. Пациенты используются ими в качестве регуляторов собствен­ной самооценки. Многие из них с диагностической точки зре­ния абсолютно нормальны, лишь переживают так называемый «кризис середины жизни». Наиболее частым сценарием здесь является следующий: психотерапевт средних лет, переживаю­щий или переживший развод и вообще утративший иллюзии на предмет своей супружеской жизни либо переживший утрату зна­чимого в жизни человека, влюбляется в пациентку много моложе себя. При этом он может начать с того, что просто поделится с пациенткой своими проблемами, представ, таким образом, перед ней как нуждающийся, уязвимый. Эта ролевая инверсия и есть первая ступенька, приводящая к известному финалу. На­ходясь во власти эротизированного контрпереноса, при кото­ром чувства по отношению к пациентке теряют свое качество «как если бы», терапевт настаивает на том, что его отношения с пациентом вообще выходят за рамки «переноса-контр­переноса». Психотерапевт убежден в том, что любовь сама по себе целительна, «любовь лечит», как сказал нам один из таких психотерапевтов.

Личностный профиль «жаждущего любви» терапевта, бле­стяще описанный Габбардом, дополнялся и развивался далее. Так, например, Бродски (см. Gabbard, 1989) добавляет: такой терапевт принимает преимущественно женщин, лечит женщин и мужчин по-разному; ему кажется, что он вполне компетентен, чтобы выходить за рамки стандартных практик, вводить «инновационные техники», включая установление выходящих за рамки психотерапии отношений; он не к месту раскрывает пациенту детали своих семейных и супружеских проблем, рассказывает о конфликтах на работе; пациенты и студенты расценивают его как «харизматического гуру»; он столь само­достаточен, что не считает нужным консультироваться с кол­легами, искать психологической помощи в затруднительных ситуациях.

Весьма ярко данную категорию психотерапевтов описал так­же Ричард Чессик в статье под названием «Во власти дьявола» (Chessick, 1989). Своеобразное изложение материала статьи, служащее великолепной иллюстрацией феноменологического подхода, позволяет фактам, изложенным в статье, говорить са­мим за себя, без каких бы то ни было искажающих классифика­ций и формулировок. «Психиатр», роль которого исполняет специально подготовленный актер, представляет случай, в ос­нове которого — его взаимоотношения с пациенткой тридцати пяти лет, имеющей диагноз «пограничное личностное наруше­ние». Рассказ «психиатра», то и дело перемежающийся непро­фессиональными пассажами, центрируется главным образом вокруг «эдипова конфликта середины жизни».

Поднимается вопрос и о проблемах, возникающих уже пос­ле завершения терапии (Gabbard, 1989). Продолжают ли в этом случае действовать этические нормы отношений терапевта с па­циентом? Представляется, что это так. Ибо перенос никогда полностью не разрешается (не снимается), и соображение о том, что надо «немного подождать, а затем вести себя так, как ни в чем не бывало», по меньшей мере наивно, ибо табу не снимается никогда, подобно тому как не снимаются никогда табу, суще­ствующие между родителями и детьми, несмотря на то, что дети вырастают и удаляются от родителей (Herman et al., 1987).

В заключение, касаясь так называемых «посттерапевтичес­ких браков» (Quadrio, 1992), следует отметить, что, представляя собой известное разрешение этической дилеммы, они несут на себе печать давно существующих в обществе тенденций, когда институт брака используется в качестве прикрытия свершивше­гося злоупотребления и эксплуатации («Как честный человек я должен на ней жениться...»).


Сейчас читают про: