double arrow

ПРИЧИНЫ


Константин стоял посреди своей комнатушки и задумчиво смотрел на лучину, сгоревшую уже на две трети.

Позади на кровати сидела Марина, взгляд ее был полон укора и обиды. Молодая женщина нервно катала в ладонях подаренный мужем кулон.

— Костя, почему? Скажи, почему ты так на это реагируешь?

Странное дело. Вроде бы Константин прекрасно понимал, почему отреагировал именно так, а не иначе. Понимал, отчего известие о беременности Марины не вызвало в нем положительных эмоций, а скорее наоборот. Но вот превратить это во внятную речь он не мог, что невероятно раздражало и даже сбивало с толку. И Костя чувствовал, что его молчание еще больше оскорбляет супругу. Но всякий раз, когда он делал вдох, чтобы заговорить, выбранные слова утягивало в водоворот тревожных мыслей.

— Ну скажи хоть что-нибудь! — выкрикнула Марина.

— Разве это повод для радости? — хрипло проворчал наконец Константин.

— Что?! — Она дикой кошкой спрыгнула с кушетки и, мгновенно оказавшись рядом с ним, с силой развернула к себе лицом. — Что ты сказал?! Это не повод для радости?! А что же, по-твоему?! Это ребенок! Наш с тобой ребенок!

— Я верю, — буркнул Константин.

— Тогда скажи, что не так? — Марина уже еле сдерживала слезы.

Она положила ладони ему на плечи и заглянула в глаза, надеясь, что вот сейчас они загорятся радостью.

— Ты хоть понимаешь… — Он сглотнул и дернул головой, не находя сил смотреть любимой в лицо. — Понимаешь, какой это риск?

— А при чем тут риск?

— Лиду Карпенко вспомни. Вспомни, кто у нее родился. Ребенок, у которого мозга не было и голова от этого сплюснута. Руки вместо ног, а вместо рук ничего. Ты не видела его, а я видел. И он прожил всего полтора часа.

И тут из глаз молодой женщины хлынули слезы.

— Господи, Костя, что ты такое говоришь? Ну, ты видел его когда-то и боишься до сих пор. А зачем жену страхом этим заражаешь, когда у нее под сердцем уже новая жизнь бьется?! Зачем, Костя?! У Вероники ведь нормальный мальчик родился. Ему всего три годика, а он уже ходить начал!

Константин зажмурился и отвернулся.

— Вероника потеряла все зубы, пока беременная была, и ее парализовало после родов.

— Но теперь ведь паралич прошел! Она сама уже ходит! И у Оксаны Самойловой дочка здоровая.

— Она немая…

— Но здоровая! И Оксана тоже не пострадала!

— Ее кесарили, Марина. Так не рожают…

— Прекрати сейчас же! — вскричала супруга. — Нельзя такое говорить, слышишь?! Есть уйма других примеров!

— И среди них немало трагических…

— Замолчи! Ну и пусть! Пусть рискованно! Но ради чего риск, Костя?! Это же дети! Новая жизнь! Будущее! А что случится, если все откажутся от детей?! Если перестанут бабы рожать, что случится?! Это же конец!

— Конец давно настал, Марина. Мы просто последние его свидетели.

— Ну сейчас-то зачем думать об этом? Родненький! — Она снова развернула его к себе лицом. — Котик, ну ведь малыш уже зачат. Он уже во мне. Надо теперь только радоваться и жить ради него. И ради нас.

— Ну… есть же другой выход. Малышева… Она ведь делает такие вещи. За тридцать личинок…

Звонкая пощечина, и Константин вытаращил на Марину глаза. Она трясла перед собой кулаками и плакала. И муж смотрел, как вздрагивает залитый в смолу черный жук.

— Ненавижу тебя! — закричала Марина и выскочила из жилища, хлопнув дверью.

Лучина погасла. Костя опустился на пол и уронил голову на ладони.

— Я же за тебя боюсь, глупая, — бросил он в сторону двери, но едва ли жена его услышала.

Константин вздохнул, вспомнив ее холодные губы. Сегодня ведь могла быть совершенно другая ночь… Сейчас ведь ночь на земле?

— Крест нашего мира, говоришь? — хмыкнул Селиверстов, морщась и убирая опустевшую железную кружку подальше от своего лица. — Это ты здорово придумал. — Он снова глянул на большой фанерный щит у стены, на котором была изображена разноцветными мелками карта метро в виде креста.

— А что, символично, — кивнул Жуковский, снова разливая мутную жидкость по кружкам. — Раньше у нашего мира был глобус. А теперь большой такой, жирный крест остался.

— Да не факт, — мотнул захмелевшей головой Василий. — Кроме нас есть люди на земле. Ну, ты вроде искательствовал раньше… Нет? Ты же сам говорил, что почти до Омска дошел и там следы видел гусеничные. Было дело? И я туда ходил. Там и повредил зрение, когда эту чертову неразорвавшуюся фосфорную бомбу нашли. И не только следы, но и людей видел. Да и ты что-то, помню, по пьяни рассказывал про уральские убежища. Вот бы всем вместе собраться…

— Эх, Вася. Чем больше людей вместе, тем скорее они перегрызут друг друга, — усмехнулся Андрей. — Ну, — он поднял кружку и кивнул на собеседника, — давай, за мир во всем мире.

— Экая ты циничная, кощунственная язва, — улыбнулся Селиверстов и стукнул своей кружкой по кружке собеседника. Они выпили. Василий снова поморщился. — Эта твоя «Массандра» такое дерьмо! — простонал он и, выхватив из миски жареную медведку, стал с усердием ею занюхивать.

— Ты всегда мне об этом говорил и никогда от нее не отказывался, — злорадно захихикал Жуковский. — А насчет людишек я прав.

— Насчет чего? — Василий отправил жареного жука в рот и стал жевать, похрустывая.

— Ну, насчет того, что если всех выживших собрать вместе, они поубивают друг друга. Вот даже пусть ядерная зима кончится и путешествия на дальние дистанции станут легче. Благо вроде? Черта с два. Это лишь приблизит развязку. Начнутся новые войны. Или одна большая. Последняя война. Ты никогда не задумывался об исторической тенденции развития нашей цивилизации?

— У-у-у. Да ты пьян, Жучило. Слова матерные полезли…

— И кто из нас язва? — Жуковский не обиделся.

По обыкновению, улыбнулся и налил в кружки еще пойла.

— Да ладно. И что за тенденция такая?

— Чем больше численность населения Земли, тем страшнее война. Чем больше людей, тем хуже катастрофы, которые они сами себе устраивают. А вот ежели бы людей совсем не было, то и бедствий ужасающих не случалось бы.

— А динозавры отчего вымерли?

— При чем тут динозавры, дружище?

— Ну как при чем? Людей ведь тогда не было. А массовое вымирание из-за катастрофы было. А ты говоришь, люди во всем виноваты.

— Ну и правильно говорю. Люди. Почему ты думаешь, что динозавров убила катастрофа? Да потому что люди об этом сказали. Ну, у людей мышление такое. Все объясняется катаклизмом. Динозавры обязательно вымерли. И обязательно из-за катастрофы. Ну, ничего другого в голову не приходит. Менталитет такой. Мы иных вариантов либо не приемлем, либо тупо не видим. А если кто и выскажет альтернативу, так на смех его поднимем. Может, они, динозавры эти, не вымерли. Может, они в космос полетели.

— Ну ты даешь!

— Ну вот, я же говорил! Да ты дослушай. Может, они такого уровня развития достигли, что в святой дух превратились. Откуда нам знать? Но у людей одно на уме. Катастрофа. У людей даже Вселенная появилась из Большого взрыва. И никаких других версий. А может, были люди тогда и они, по своему обыкновению, динозавриков угробили? Вот как-то так. Ну. Давай. За гуманизм. — Он снова качнул своей кружкой.

Выпили.

— Пфу… — Селиверстов замахал перед носом растопыренной ладонью и едва не сбросил очки. — И все-таки… Пфу…

— И все-таки закуси для начала. — Жуковский протянул очередную жареную медведку.

— Спасибо. — Василий принял пищу и зажевал. — И все-таки мы не одни во Вселенной. Ну, то есть не одно такое место с выжившими людьми осталось. У падших старик был один. Из Якутии аж пришел. Говорит, там новый социализм кто-то в лесу у реки соорудил. И Сталин, говорит, там правит.

Жуковский засмеялся.

— Вот ведь как старички Иосифа любили. Аж второго пришествия ждали, как Христа. Думаю, у якута просто с головой было не все ровно. А вообще, занятно.

— Что именно?

— Ты помнишь, как ветераны, пенсионеры, ну, в основном старички, с любовью Сталина вспоминали. Помнишь?

— Конечно. У бабули моей в комнате портрет его висел.

— Вот. А сейчас можешь показать хоть пять человек, которые наших властителей из последних десятилетий цивилизации добрым словом вспомнят?

— С трудом. — Селиверстов усмехнулся.

— Это и занятно. Вот ведь какое дело власть…

— Да не в том суть. Суть в том, что люди повсюду выжили. И я видел под Омском. Впрочем, я, кажись, говорил уже.

— Опять ты за свое? Уже давно все перестали про это думать. Поверхность — ледяной ад, и по ней не пройти далеко. Не туннели же нам рыть до другого города.

— А я прошел. Шесть сотен километров прошел в одну сторону. Уже после похолодания. Правда, цена для группы моей была… та еще. Ну, может, однажды люди найдут способ преодолевать большие расстояния по поверхности без тех потерь, что мы понесли. И тогда…

— Ага. — Жуковский кивнул, наливая очередные дозы. — Ты только при Волкове не говори об этом. Опять в уныние впадет.

— А что с ним?

— Брат у него в Москве. Жена с дочкой. А ну как он начнет думать, что они, быть может, живы? Крыша поедет.

— Да, я помню историю, что у него там брат остался и семья. Ну а у меня мать в Костроме была.

— А у меня здесь, в Новосибирске, — вздохнул Андрей. — Ну, давай не чокаясь. За тех, кого с нами нет.

— Так ведь пили уже за это, — икнул Селиверстов.

— Разве? — Жуковский причмокнул, держа перед собой кружку и глядя в миску с медведками. — Ну и хрен с ним. Выпьем еще раз. Народу ведь столько полегло, что никакой бормотухи не хватит их помянуть.

И они выпили не чокаясь.

Селиверстов обернулся, услышав шаги лениво бредущего человека.

— О, Костя. Давай присаживайся. Андрей, налей-ка парню. Пусть за упокой души Зинаиды выпьет.

Костя медленно подошел к пню, возле которого сидели эти двое. Позади них, во мраке туннеля за висящей поперек мелкозвенчатой сетью, гудел питомник рогачей. Мало кто мог находиться здесь. Только приписанная к питомнику охрана, глава фермы Жуковский, ветеран-искатель Селиверстов с его особым статусом и те, кто имел постоянный наряд на обслуживание питомника.

Константин был одним из работников этого режимного объекта. Питомник тянулся от «Сибирской» практически до «Станции маршала Покрышкина», которая официально считалась необитаемой. Туннель там был обвален, и имелся лишь узкий лаз, который не составляло труда охранять. Дальше, за одиннадцать сотен метров от «Покрышкина», была станция «Березовая роща», населенная падшими — совершенно одичавшими людьми, оторванными от других миров метрополитена. Их еще называли станцией третьего мира. Однако серьезной угрозы они не представляли, несмотря на непредсказуемое поведение большинства диких жителей «Березовой рощи». Сам же питомник в туннеле хорошо охранялся как с той стороны, у «Станции Покрышкина», так и здесь; Перекресток Миров оберегал стратегические запасы пищи и ее производство от своих собственных граждан. И если по левую руку от направления на «Станцию маршала Покрышкина» были прорыты в грунте пещеры для разведения медведок, то по правую руку находились похожие пещеры, но для выращивания лука, корнеплодов и карликовых свиней. Ходили слухи, что эту породу вывели еще лет семьдесят назад, в разгар холодной войны между двумя сверхдержавами прежнего мира, как раз для «фермерства» в таких вот условиях. Ведь была велика вероятность ядерной войны, и требовалось наладить производство пищи в убежищах. По иронии судьбы ядерная война случилась не тогда, когда все к ней усиленно готовились, а совсем наоборот.

Был еще один тщательно охраняемый секрет у питомника. Дневной свет. Умная, хоть и не всегда трезвая голова Андрея Жуковского выносила и реализовала его руками замысел. При помощи стеклянных трубок, отполированных до блеска металлических пластин и линз он провел свет, пусть тусклый, в туннель. Многократно отраженный свет с поверхности давал и людям, работающим на ферме, и мириадам жуков хоть какое-то представление о суточном цикле внешнего мира.

— Я не буду пить, спасибо, — отмахнулся Константин.

— Ну слава богу, — хмыкнул Жуковский. — А то на вас, нахлебников, не напасешься.

— Мужики, вы Марину мою не видали? — спросил Костя, вздохнув.

— Видали, — кивнул Селиверстов. — Часа три назад.

«Сколько же я проспал?» — подумал Константин.

— Заплаканная она была, — продолжал Василий. — Мы подумали, не случилось ли чего. Я и спросил, а она к черту нас послала. Пропадите вы, мужики, пропадом. Ну, ясное дело, если так говорит, значит, ссора у вас вышла. Она хотела на свиноферму пройти. Охрана не желала пускать — до ее смены еще долго. Но я сказал, чтобы пропустили. Там тетки, с ними ей будет легче прийти в себя. Потрещат, пропесочат всех мужиков, на свете оставшихся, и как рукой снимет.

— Так она на свиноферму пошла?

— Как же ты внимательно слушал, а? — покачал головой Селиверстов.

— Просто бедлам в голове. — Костя досадливо поморщился. — Нехорошо вышло.

— А что случилось, Ломака? — спросил Жуковский.

— Ну не лезь парню в душу, — нахмурился Василий.

— Если не хочет говорить, я не настаиваю, — развел руками Андрей. — Но если выговорится, так и полегчает. А под самогон…

— Сказал же, не хочу я пить. — Костя вздохнул и отвернулся. — Беременная она.

— О, так тебя поздравить можно? — Василий похлопал его по плечу.

— С чем же?

— Ты дурак совсем? С ребенком!

Реакция Константина совсем не понравилась Селиверстову. Тот даже очки приподнял.

— Да ты не шуми, Вася, — вмешался Андрей. — Понять парня можно.

— Ты о чем? — Селиверстов взглянул на Жуковского.

— Ну, боится, ясное дело. Ведь каждый второй новорожденный, не приведи господь… Захирели люди без солнечного света да в холоде… А в былые времена что творилось? Изнеженное удобствами общество приобрело так называемые современные стереотипы красоты, и женщины, стремясь им соответствовать, убивали в себе все преимущества, которые природа тысячелетиями оттачивала в организме матери. Анорексическая диета, высокие каблуки, пиво, сигареты, консерванты, лекарственные препараты, силикон, прочая гадость… Тогда ведь даже в больницах при куче врачей, инструментов и аппаратуры тяжело рожали. А сейчас?

— И что дальше? — нахмурился Селиверстов.

— А то. Маринка худенькая, бедра узкие. Трудно ей будет. Очень трудно. Человечество и так уже платило с незапамятных времен дорогую цену за прямохождение: тяжелые роды, недоразвитые младенцы с мягким черепом. А теперь-то…

— А Светка Ряжкина двойню родила. Хоть худая, как хвост крысиный. И что?

— Ну, она исключение из правила.

— А кто сказал, что Маринка не исключение? — все больше хмурился Селиверстов. — Просто она нашла в себе смелость… Мужество, я бы даже сказал. Потому что если не рискнешь, то ничего и не будет. Не будет детей. Не будет будущего.

— Ладно, мужики, пойду я за ней, — вздохнул Костя.

Разговор этот ему был неприятен. Стыд и чувство вины наступали на разум.

— А ну, сядь! — рявкнул Василий.

Константин вздрогнул от неожиданности и быстро сел на свободный пенек.

— Парень, не дергай ее сейчас. Я догадываюсь, на что ты ей намекал, если не хочешь ребенка. Это страшный удар для женщины — услышать такое от любимого человека, да еще и от отца этого самого ребенка. Ты ведь отец?

Костя кивнул.

— Ну так вот, — продолжал Селиверстов, — дай ей остыть. И себе дай время поразмыслить. А как приведешь мозги в порядок, так и иди к ней. И не забудь прощения попросить. Понял?

— Понял я, понял. — Костя повесил голову.

Василий взял у Андрея бутыль. Сам себе налил и залпом выпил. Видно, очень эмоциональный момент выпал для его с виду непрошибаемой натуры.

Позади качнулась сетка. Из прорези в ней вышла пожилая женщина, старшая на свиноферме. Все посмотрели на нее. Женщина была бледна сверх обычного, словно чем-то сильно напугана. Она медленно подошла к импровизированному столу и, словно в трансе глядя на Костю, разжала кулак. На пень между кружками и миской упала старая расплющенная крышка от пивной бутылки; на жестянке была выгравирована улыбающаяся рожица. Кругляш подпрыгнул от удара и, звякнув о миску, лег, улыбаясь своей гнусной улыбкой обмершим от ужаса людям.

Они знали, что это такое. По договору между центральной общиной и тварелюбами охотники должны были при похищении человека оставлять знак. Этот самый кругляш. Чтобы все поняли: человека уволокли они, а не кто-нибудь другой.

Люди долго смотрели на жестянку, словно их одолела какая-то магическая сила, останавливающая время и мысли. Казалось, даже жуки в туннеле притихли. Первым ожил Селиверстов.

— Кто? — мрачно выдавил он.

— Марина Светлая, — прошептала свинарка, в страхе глядя на Константина Ломаку.

— Что?! — хрипнул Костя, привстав с пенька.

— Костик, ты…

— Что?! — Он вдруг кинулся к женщине и схватил ее за горло. — Что ты сказала?!

— Костя, пусти ее! — крикнул Селиверстов.

Ломака отшвырнул женщину в сторону и рванулся к сетке. Проскочил сквозь отверстие. Дальше — еще одна сеть. Он с такой силой дернул, освобождая себе путь, что сеть затрещала и порвалась, и сотни жуков, что восседали на ней с той стороны, взвились заполошным роем. Костя яростно отмахивался от рогачей, губя своими движениями десятки драгоценных существ.

— Черт! Стой, Ломака! Охрана! — Василий кинулся следом.

На зов устремились трое охранников.

Костя продолжал бежать. Он спотыкался о бесчисленные бревна, в которых долгие годы жили личинки. Взрослые жуки, не привыкшие к таким катаклизмам, в панике вились вокруг него. Наверное, то же много лет назад творилось с людьми, когда весь их мир рухнул в одночасье, превратился в кромешный ад, оставив лишь крохотный и темный подземный «оазис» для немногих выживших. И сейчас жуки вот так же искали убежище, чтобы спастись от безумного катаклизма, от страшного чудовища, коим предстал перед ними Константин.

Вот пролом в бетонной стене туннеля, там в грунте вырыта пещера. Деревянные, железные и бетонные распорки. Ниши в грунтовых стенах, где ютятся неприхотливые растительные культуры. Ответвление, из него слышится беспокойное повизгивание свиней. Несколько перепуганных женщин с ведрами вжались в стены, пропуская Ломаку, а он несся, словно потерявший всякий контроль метропоезд.

— Марина!!! — орал он в отчаянии.

Это был неописуемый ужас. Он не думал, что его мир может рухнуть еще раз после той катастрофы, которая загнала людей в подземелье, словно воплотив безумно популярную на закате человечества постапокалиптическую книгу молодого столичного писателя. Но сейчас все было гораздо страшнее. Ведь сейчас он потерял Марину, которую так боялся отдать когда-нибудь Аиду.

Нагнавшие его охранники схватили за плечи, но он вырвался. Упал. Стал ползти вперед, но его держали за ноги, пытаясь тащить обратно. А он взрывал пальцами грунт и вопил…

— Вот ведь жизнь, — покачал головой оставшийся один Жуковский. — Теперь вся община вздохнет с облегчением и будет даже радоваться до следующего охотничьего сезона. А для парня это похлеще атомной войны. И вы еще говорите, что моя «Массандра» дерьмо…

И он допил остатки своего пойла.

— Сами вы все дерьмо.


Сейчас читают про: