double arrow

ГОРОД, КОТОРОГО НЕТ


— Буря, кажется, стихает. — Дьякон осмотрелся и пнул трак широкой гусеницы вездехода, скидывая налипший снег.

— Надолго ли, интересно? — спросил Обелиск.

— Да кто ж его знает, — проворчал Дьякон. — Все равно готовьте зонд. Попытаемся наладить связь.

— Хорошо. — Обелиск полез по опущенной кормовой аппарели выкрашенной в белый цвет машины.

Дьякон был невысок, коренаст, с аккуратной бородой и недобрым взглядом серых глаз. А вот Обелиск полностью соответствовал своему прозвищу. Рост два с лишним метра, огромная угловатая челюсть и наползающий на большие голубые глаза широкий лоб.

Они были тут не одни. Два вездехода, и в каждом по четыре человека. Причем второй вездеход был значительно больше первого и имел двухзвенную конструкцию, то есть головная часть и прицеп и движущий привод на гусеничные шасси обоих сегментов.

— Где мы сейчас?

К Дьякону подошел Один — широкоплечий, с длинными кудрями и бородой, делающими его похожим на викинга.

— Почти у цели, — ответил Дьякон.

Они стояли на небольшой возвышенности, которую с трудом удалось найти в этом районе.

— Мы сейчас чуть восточнее аэропорта Толмачево. Тут, похоже, был эпицентр. Ни одного строения, даже остатков не видно.

— Эпицентр? — нахмурился Один. — А фон какой?

— Триста микрорентген в час. Нормально. Переживем.

— Ну и каков план?

— Посмотри. — Дьякон протянул товарищу бинокль и указал рукой направление. — Видишь руины вдалеке?

— Вижу. — Человек с именем скандинавского бога кивнул, подкручивая пальцем кольцо резкости.

— Когда-то тут был Новосибирск, — вздохнул Дьяк. — Город, в котором я родился.

— Сочувствую, брат, — почти равнодушно проговорил Один.

— Да ладно. Можно подумать, твой Калининград выглядит лучше.

— Не довелось еще раз увидеть, — пожал плечами длинноволосый. — И я не из Калининграда, а из Черняховска. Хотя… это мало что меняет. Значит, нашего клиента мы должны искать тут?

— Совершенно верно.

— А в чем соль? Не пустая ли это трата времени и сухпайков?

— Один, ты куда-то спешишь? — усмехнулся Дьякон. — Знаешь же, мы порожняка не гоним. Никто не послал бы нас за тысячи верст от базы просто так.

— Это я понимаю. Но ведь наши его еще перед войной искали. И вот теперь вдруг. Через семнадцать лет.

— Почему ты этот вопрос не задал еще на Урале, дружище?

— Задал.

— Кому?

— Дитриху.

— И что он сказал в ответ? — Дьякон извлек из кармана хромированный портсигар с гравировкой «Убей в себе человека, а в человеке мудака».

— Чтобы я не вникал. Значит, так надо.

— Ну, значит, так надо, — кивнул Дьякон и зажег папиросу, сильно сжав при этом зубами ее бумажную гильзу.

— Ну хоть ты мне яйца не морочь, Дьяк, — досадливо поморщился Один и протянул товарищу бинокль. — Мы ведь тоже не салаги в братстве.

— А никто и не утверждает обратного. — Дьякон пыхнул и прищурил глаз из-за дыма. — Помнишь, год назад мы воздушный шар с радиосканером запускали?

— Конечно помню, — кивнул Один.

Разумеется, он не мог забыть то знаменательное событие, когда спустя долгие годы после мировой ядерной войны в небо впервые взмыл рукотворный объект. Ловить радиосигналы на земле было пустой затеей, поскольку спутников связи давно не существовало, а ретрансляционные вышки в городах были уничтожены, как и сами города. Однако программа по поиску других очагов жизни на покрытой ядерной зимой планете предполагала такой незатейливый способ, как сканирование радиоэфира. Воздушный шар тогда продержался значительно меньше, чем ожидалось, даже не достигнув расчетной высоты. Однако мероприятие оказалось небезрезультатным. Удалось прослушать радиопереговоры некой банды черновиков, обосновавшейся в Екатеринбурге. Было поймано несколько сигналов из других обитаемых районов Приуралья и Сибири. И еще кое-что…

— Вот тогда мы и засекли пеленг его наночипа.

— Не понял.

— Вместе с вакциной от того вируса… Ну, перед войной еще… Ишачий грипп, свиной педикулез, рыбий целлюлит, выхухолий аутизм, хрен его знает… Как называется, не помню, короче, ему, да вроде и всем вакцинируемым, ввели наночип. Маячок, попросту говоря.

— И что, до сих пор работает? — спросил Один.

— Ну, раз мы здесь, — развел руками Дьякон. — Что ему будет. Человек жив, и чип работает от его электричества телесного. Вроде так. Я в этих делах не спец.

— Слушай, Дьяк, а ведь и я вакцинацию проходил.

— И я тоже. Да все мы. А что тут такого?

— Значит, и в нас эти маячки?

— Нам первую вакцину кололи, без чипов еще. Дитрих специально в экспедицию отобрал тех, кто без жучков под кожей. Чтобы во время поисков нужного человека не возникало путаницы. Но даже и были бы у нас чипы, что с того? Брат, ты страшишься чьего-то контроля? Так мы и есть этот самый контроль. Нет на земле сейчас большей силы, чем мы — рейдеры.

— Или просто другую силу еще не встречали, — угрюмо проговорил Один.

— Да будет тебе. — Дьякон отбросил окурок и повернулся к машинам.

Его товарищи уже вбили в трех местах длинные стальные колья в ледяной грунт и подсоединили к ним катушки с тонкими стальными тросами. Из первой машины двое тянули кабель-антенну, на конце которой был надувной шар, заправленный гелием. Кабель крепился к гондоле под шаром, там находились средства радиосвязи. Рейдеры протянули три троса от кольев к шару и отпустили его. Лебедка в вездеходе начала разматывать кабель-антенну; шар медленно, но верно поднимался.

— Оби, ну что, готово?! — крикнул Дьякон.

Обелиск повернулся и кивнул.

— Да, почти!

— Думаешь, добьет до Урала? — скептически покачал головой Один.

— Мы же ретрансляторы установили и восточнее Екатеринбурга, и на севере Омской области. Должно сработать.

— И чего бы нашим мудрым инженерам не сварганить какой-нибудь спутник для этих целей?

— Ага. А выводить его на чем? — Дьякон усмехнулся. — Ракеты-то все потратили семнадцать лет назад, идиоты.

— Идите след в след, — произнес возглавляющий движение Селиверстов. Рядом с ним ступал Жуковский. — Пусть думают, что нас двое, а не четверо.

— Кто? — проворчал Волков.

— Те, кто увидит следы.

— А почему бы цепочкой не идти? Чтобы вообще один след был?

— Тогда сразу поймут: что-то здесь нечисто. Поодиночке никто не ходит в городе. Это аксиома.

Костя улыбнулся. Селиверстов выглядел нелепо и даже несколько смешно с нахлобученным на голову летным шлемом и опущенным световым фильтром. Хотя стоило на секунду задуматься, что таким же образом выглядевшие люди увели его Марину, становилось не по себе. Холоднее, чем от ядерной зимы. Неуютнее, чем от чахоточного кашля в каком-нибудь из соседних жилищ. И противней, чем от запаха Аида…

Жуковскому и Селиверстову было легче. Им не приходилось аккуратно опускать ногу в чужой след, ведь они шли первыми. И конечно, уже при пересечении территории бывшего локомотивного депо расстояние между идущими увеличилось на несколько десятков метров. Такое обстоятельство, видимо, было по нраву Жуковскому. Он обернулся и, убедившись, что Костя и Степан отстали, тихо обратился к попутчику:

— Вася, что думаешь о Волкове?

— Да ничего не думаю. Сочувствую, конечно. Ну а кому в наше время не посочувствуешь? Только эти реплики там, в здании… Псина его, что ли, какая покусала, что он на собак этих взъелся?

— Меня вот тоже заинтересовала его эмоциональная речь. Странный он.

— Странный, потому что чужой. Сам это понимает и замыкается в себе. И оттого еще более странным кажется. Только он такой же, как мы с тобой. Просто из Москвы.

— А ты давно его знаешь? — спросил Жуковский.

— Ну, как… — Селиверстов пожал плечами. — С первого дня, наверное. Он аккурат в метро был, когда ударили. Буквально с аэропорта, и… Там в суматохе и пересеклись вроде. Во всяком случае, лицо его запомнилось тогда. Такой ужас у всех на лицах… И у него тоже, но не потому, что такое случилось, а видимо, от мыслей о доме и о родных. Другой, в общем, ужас. Ведь они черт-те где, а он тут. Ну вот как-то почувствовалось это. С первого взгляда. Ты его подозреваешь в чем-то?

— Да шут его знает. — Теперь пожал плечами Жуковский, поправляя капюшон комбинезона. — Что-то в нем не так. Только что, понять не могу. Эти вот мысли. Коммерсант вроде, а…

— Так он же сказал, что химико-биолог.

— И что? В этой области ведь не работал, следовательно, профессиональной деформации личности в химико-биологический уклон быть не могло. Наоборот: склад ума более деловой, денежный, коли бизнесмен успешный.

— Да это ровным счетом ни о чем не говорит, Андрей, — махнул рукой Василий. — Обычный обывательский образ мысли, безо всякой профессиональной или образовательной подоплеки. — Селиверстов повернул «стрекозью» голову и посмотрел сквозь темное стекло шлема на товарища. — Я его ведь знаю, получается, дольше, чем тебя.

Судя по голосу, он усмехался.

— И что ты хочешь этим сказать? Корешишься-то со мной, а не с ним. Следовательно, и меня лучше других знаешь.

— Ну да. Так ведь у тебя «Массандра», — засмеялся Василий.

— А кто ее говном называл? — усмехнулся в ответ Андрей.

— Так я ведь по-доброму. С любовью. Да не обижайся ты, дружище. Я не о подозрениях говорю. Просто пошутил. Ну, его знаю семнадцать лет, тебя меньше. И что это меняет? Да ничего.

— А подозрения твои насчет информатора охотников?

— Да это так, досужие мысли. Скорее всего, ты прав. Нереально это, да им и незачем. Хотя лаз тот, по которому Светлую увели… Непонятный, конечно.

— Вы куда так втопили-то, эй! — окликнул их Волков.

— Не ори. И у руин есть уши, — послышался голос Селиверстова. — Дистанцию лучше держать. На всякий пожарный.

— О чем они, интересно, базарят? — проворчал Степан, обращаясь не то к старательно шагающему рядом по следам Жуковского Ломаке, не то к самому себе.

— Да они все время разговаривают. Не разлей вода. — Костя поправил автомат на плече.

Оружие вселяло в него какое-то спокойствие, уверенность в том, что его желание вернуть Марину может исполниться.

Впередиидущие наконец остановились и стали ждать вторую пару. Степан и Костя нагнали их.

— Так, граждане, мы подходим к «Речному вокзалу». За ним «Площадь Гарина-Михайловского». Вам это понятно? — произнес Селиверстов.

— Да. — Костя кивнул и поежился.

— Где-то там, впереди, логово каннибалов. И если внизу, под землей, действует договор, как-то регламентирующий баланс между общинами метро и царством Аида, то на поверхности монахи-людоеды не скованы никакими соглашениями и вполне могут напасть на потенциальную прямоходящую и говорящую жратву.

— Короче, делаем так. Оружие в готовности. Громко не разговаривать. Сейчас поворачиваем направо, пересекаем железнодорожные пути и движемся к тем сгоревшим вагонам. Там стараемся идти по обломкам и вагонным шасси, на которых нет снега. В этом районе лучше вообще не оставлять следов. Веду я, и все делайте как я. Дальше выходим на Владимирскую улицу и по ней топаем до Саратовской.

— Так это же в обратном направлении, — удивился Ломака.

— Ну мне ли не знать, Костя? Не перебивай. Именно поэтому мы идем по улице и контролируем то направление. Все равно там не пройти не наследив. Особенно после метели, которая все присыпала свежим снежком. Так пусть наша тропка указывает на север, ежели без нее никак. На Саратовской идем по руинам обратно. Потом попетляем по дворам, чтобы следы запутать. Ну и дальше, до Владимирского спуска. Там надеваем снегоступы — и прямо к реке, к пляжу. Ясно?

— Вроде да, — кивнул Волков.

— Угу, — согласился Ломака.

— Ну вот и славно. Пошли.

Из прицепа большого вездехода уже выгрузили два резвых двухместных снегохода и заправили их топливом. Один и Рипазха надели специальные костюмы, бликующие вороненой сталью, с бронепластинами на торсе и специальными сочленениями на ногах, снижающих нагрузку на эти самые ноги. Подобные трубки и шарниры были и на руках, они усиливали манипуляции человека, когда, к примеру, надо было поднять что-то тяжелое. Еще трое рейдеров помогали товарищам проверить надежность узлов костюма и напыляли на броню белую краску, делающую их менее заметными в царстве вечной зимы.

Дьякон взглянул в их сторону и снова забрался в кабину командирского вездехода. Примерно на высоте трехсот метров раскачивался наполненный гелием шар с радиостанцией, удерживаемый кабель-антенной и тремя крепкими тросами, которые уменьшали качку от порывов ветра.

Внутри вездехода за передатчиком сидел Обелиск. Из динамика шел равномерный безжизненный шум с потрескиванием.

— Никак? — вздохнул Дьякон.

— Пока нет, — мотнул головой Обелиск.

— Сканируй дальше.

— Так и делаю, командир.

Дьякон взял бинокль и забрался на крышу вездехода, которая была покрыта солнечной батареей в специальном крепком остеклении. Он снова устремил взор к мутному горизонту и руинам родного города. Когда он побывал здесь в последний раз? За год до войны, кажется. Был отпуск. Зима. Но не такая, как сейчас. Да, тоже суровая сибирская зима. Но там, на горизонте, виднелись испещренные огнями дома. Окна многих квартир были по-новогоднему обрамлены мигающими гирляндами. Шумели локомотивы и грохотали стыки вагонов на сортировочных узлах и железнодорожной станции. Гудели движками и светили фарами машины. Дым котельных и ТЭЦ был особенно резким в суровом холоде. В самом городе вершилась обыденная суета. Все куда-то спешили. Праздничные распродажи, где-то музыка, рекламные плакаты, взъерошенные голуби, клюющие шелуху семечек на автобусных остановках…

Там он родился. Пошел в школу. В спортивную секцию. Вырос. Потом — Рязанское училище. Он перестал быть жителем Новосибирска и посещал родной город только в отпусках, наведываясь к отцу с матерью. И когда был курсантом, и когда стал офицером-десантником, и потом, уже кадровым офицером спецназа ГРУ. В том последнем отпуске он вез домой деньги. Много денег, чтобы помочь отцу, нуждавшемуся в лечении. Ведь пенсии родителям едва хватало, чтобы оплатить коммунальные расходы… Он не успел. И весь праздничный угар новогодних каникул бил его по нервам. Он ненавидел тогда и мельтешащие лица горожан, и толкотню в магазинах на распродажах. Ненавидел гирлянды и музыку из окон квартир. Ненавидел врачей и то, как во всей этой пестрой требухе терялись ничтожность человеческой жизни и народная нищета, заставленная от чьих-нибудь глаз большими рекламными плакатами и вывесками супермаркетов. И тогда к нему пришел странный человек.

«Много грязи вокруг, правда же? — сказал этот человек. — Мы и не осознаем, что нас окружает и какова действительность, пока не напоремся на подводный камень нашего бытия. И если мы по пояс в воде и видим что-то напоминающее райскую беззаботную лагуну, то под водой — те самые острые камни, о которые мы спотыкаемся и наносим себе опасные раны. И тогда на эти кровоточащие раны, как пираньи, плывут четкие и ясные образы настоящей правды жизни. Наш мир подходит к рубежу. Человечество устремилось в тупик. Растет социальная пропасть, и камнем падает цена жизни большинства из нас, составляющих это самое человечество. И такое происходит повсюду. Уже нет иллюзий насчет светлого будущего. Это будущее строят для себя те немногие, которые вышли на жемчужный берег лагуны. Но места на том берегу уже застолблены, и всем остальным суждено так и остаться по пояс в воде. Смотреть на райский берег и оккупировавших его счастливчиков. Смотреть и топтаться по острым камням и терпеть укусы мурен и ядовитых медуз. И добывать этим избранным еду и жемчуг. И защищать их уголок блаженства от неприятностей, которые будут пожирать лишь тех, кто в воде. Но сейчас многие увидели свою судьбу и возненавидели свой мир. Грядут большие перемены. Очень скоро низы не захотят жить по старому, а верхи просто не смогут. Мир катится в феодализм и рабовладельчество, причем мы увидим совершенно новые, небывалые проявления этих диких анахронизмов. Спиральная пружина нашей истории сжимается, но этому сжатию есть предел. Либо пружина сломается, либо она стремительно распрямится и изувечит того, кто ее закручивает. Мы на изломе эпох, если не сказать — эр. Среди понимающих это есть те, кто не видит выхода и пьет от безысходности, закрывает себе глаза телевизором и потребительской требухой. Есть те, кто страшится того, что впереди, и судорожно ищет решение, но не находит, потому что не способен найти. Есть те, кто придумывает химеры и обращается к массам с пугающими пророчествами. А есть те, кто собирает силы, чтобы стать не инструментом, но поводырем грядущих перемен. И нам нужны такие люди, как вы. Сильные и ловкие профессионалы. Честные и преданные долгу. И вы, подполковник Дьяконов, можете из этой прозрачной на вид, но мутной на деле воды взойти на борт боевого корабля, чтобы в нужный момент, наставив пушек жерла на райский берег, спросить с хозяев жизни за все и вынудить их делать то, что нужно братству. Или дать залп. Наша артель нуждается в вас, подполковник».

— Дьяк! — послышался из открытого торца вездехода голос Обелиска. — Кажется, есть контрольный сигнал!

Командир спрыгнул в снег и вернулся в кабину.

— Ну-ка, что там?

Оби подкрутил рукоятку громкости. Все то же шипение и потрескивание. Затем пиканье, точь-в-точь как у первого советского спутника.

— Вот! Это наш маячок на горе! Аж на Урале! Сигнал прошел через ретрансляторы в Омской и Свердловской областях.

Пиканье вдруг сменилось электронным гулом, а затем возникло что-то похожее на громкий рык. Гаархххп… Или что-то в этом роде.

— А это еще что? — нахмурился Дьяконов.

— Помехи в атмосфере. Учитывая дальность приема, это нормально. Главное, что мы уловили Урал. Значит, и ретрансляторы работают, и бури на пути сигналов пока нет.

— Тогда давай отправлять сообщение.

— Я готов.

«Внимание! Говорит рейд сорок четыре. Повторяю, говорит рейд сорок четыре. Два-два-ноль-шесть-два-ноль-один-два. Место рейда достигнуто. Находимся между аэропортом Толмачево и городом Новосибирск. Фиксируем четкий сигнал радиоточки нашей базы. Аэропорт для использования авиацией непригоден. Был нанесен ядерный удар. Есть неровности грунта, делающие посадку самолетов невозможной. Города нет, как и предполагалось. Вполне вероятно, что нанесены ядерные удары и в других районах, кроме аэропорта. Наиболее высокий, зафиксированный на данный момент радиационный фон — триста восемьдесят микрорентген в час. Готовим группу для обследования непосредственно города. Признаков жизни даже в виде следов пока не наблюдаем. Климатические условия идентичны условиям во всех известных нам регионах. Пиковая зафиксированная температура — минус пятьдесят один градус. В настоящий момент минус сорок три. По ходу экспедиции разрывов в облачном покрове замечено не было. Компасы, как и прежде, показывают различные направления. Новых видов животных и человеческих мутаций не обнаружено. По ходу движения радиопеленг чист. Последний радиосигнал был зафиксирован к востоку от Екатеринбурга. На текущий момент сигналы маяка объекта не зафиксированы. Наличие в довоенный период метрополитена в Новосибирске предполагает, что обитание выживших людей приходится именно на эту городскую структуру. Возможно, маяк объекта не зафиксирован по причине нахождения объекта под землей, либо по причине его смерти. Как и предписано, мы будем исходить из положительной для целей нашей экспедиции версии. Потерь нет. Материальная часть исправна. Дьякон».

СЛЕДЫ

Последователи культа Армагеддона выбрались на поверхность. Им пришлось вернуться в свои жилища от заветной двери и облачиться в самые теплые одежды из тех, что имелись в запасе. Позже, снова подойдя к двери, они обнаружили человека, вешающего новые замки. На их счастье и на свою беду, человек был один. И хотя он являлся обладателем помпового ружья, данный факт не спас его от внезапного нападения сзади трех фанатиков с ножами.

И вот теперь они продвигались по большой канаве от покинутого ими метро. Миновали сгоревший поезд, бетонные врата туннеля, отделяющие подземелье от города. Въезд в туннель имел двое ворот, перегораживавших параллельные пути, частью заваленные исковерканными машинами; сюда их принесла всесокрушающая ударная волна.

Тот путь, по которому шли сектанты и который когда-то привел в туннель горящий состав, был почти без завалов. И именно этой дорогой удалились четыре человека, замеченные в тот момент, когда они открывали замки. Но сейчас, идя под затянутым серыми тучами небом, Жрец, к своему изумлению, понял, что вышли не четыре человека, а больше. Возле свалки, что в нескольких сотнях метров от въезда в туннели, он удивился снова. Следы здесь оставили не четверо, а всего трое. Потом только двое. Потом вдруг — шестеро.

— Что за дьявольские происки, — морщился он.

Среди руин у вокзала Новосибирск-Главный, перед пешеходным мостом, часть которого благодаря какому-то чуду еще нависала над заснеженным сплетением железнодорожных путей, до него наконец дошло.

— След в след идут, еретики чертовы.

— И сколько их на круг? — хмуро спросил Халдей, самый молодой в этой троице.

— Да черт разберет. Но сдается мне, что не только те четверо, которых мы видели уходящими. Кто-то еще.

— Тем хуже для них, — фыркнул Викарий.

— Да, но их больше, чем мы думали. Можем и не осилить. Был бы автомат, а с помповухой… На дальней дистанции не перестреляем. Зачем вообще идти за ними? — спросил Халдей.

Жрец посмотрел на него и ухмыльнулся:

— А ты как думаешь, придурок?

В путь отправились, как только стихла буря. Впереди шла Сабрина. Выйдя на перекресток, она резко присела и мгновенно вильнула в сторону, сжав в руках древко алебарды. Вся группа тут же рассредоточилась, и только Бронислав остался на месте.

— Ложная тревога, — усмехнулся он.

Девушка взглянула на него, затем на источник своей тревоги. Это оказался вовсе не человек. Даже не живое существо. Это была статуя, установленная прямо на тротуаре, или что там было под снегом. Усатое и пузатое изваяние, застывшее в своей позе на века по колено в сугробе, отдавало честь торчащему рядом такому же карикатурному светофору.

— Памятник первому в городе светофору, — тихо проговорил предводитель охотников.

— Хорошо, что ты ей автомат не выдал, — нарочито громко произнес Масуд. — А то бы истукана грохнула.

Сабрина бросила на него испепеляющий взгляд, но промолчала.

— Ладно, с кем не бывает, — махнул рукой командир. — Идем дальше.

Он взял дочь за локоть и повел рядом с собой, спросив вполголоса:

— Что ты так хмуришься, девочка? Подумаешь, памятник.

Сабрина через плечо взглянула на высокого бородатого Масуда. Тот вел на поводке облаченную в теплый комбинезон, который охотники взяли с собой для жертвы, Марину. Руки у нее были связаны, на шее — ошейник с кожаным ремнем, который то и дело дергал ухмыляющийся Масуд.

— Он меня бесит, отец, — буркнула Сабрина.

— Да будет тебе. Масуд хороший охотник.

— И плохой человек.

— Почему ты так решила?

— Не знаю. Не нравится он мне. И как на нее смотрит, тоже не нравится. Да и вообще, как смотрит.

Бронислав нахмурился, хоть этого и не было видно через лицевую пластину шлема.

— Ты ощутила сострадание к ней? Надеюсь, это не так.

— Отец, есть правила. Эта девка принадлежит матери тварей, и только ей. Но если она обречена, то это не значит, что перед своим посвящением, то есть смертью, она должна пройти все круги ада.

— Как прикажешь тебя понимать?

— Я говорю о насилии.

Старший охотник вздохнул.

— Понимаю, это болезненная тема для тебя…

— Отец! — Она повысила голос.

— Да, дочь. Я понимаю. И позабочусь, чтобы с ней было все в порядке. — Он кивнул и небрежно похлопал Сабрину по плечу.

— И вот еще что.

— Говори.

— Она сказала мне, что беременна.

— Вот как? — Бронислав обернулся и мельком посмотрел на добычу. — Сейчас это недоказуемо.

— И? — Охотница вопросительно смотрела на отца.

— И все, — пожал он плечами. — Тема закрыта. Ты тревожишь меня, дочь. Дай-ка я тебе проясню кое-что. Возможные симпатии… жалость, сострадание — все это лишнее. Я бы даже сказал, вредное и опасное, особенно в нашем деле. Размягчает волю, окружает человека уязвимыми точками. Так не должно быть. Ты понимаешь?

— Все это ты мне уже говорил. Только вот одно мне непонятно.

— Что именно?

— Наша цель. К чему мы стремимся? Хотим стать такими, как твари? Но мы не можем перевоплотиться. Даже если душу из себя без остатка вытравим, физически мы будем представителями человеческого вида.

— А ты бы хотела перевоплотиться в них?

— Нет. — Сабрина мотнула головой. — Но ты не ответил.

— Просто иначе нельзя. Мы должны приносить владычице жертвы, иначе жертвами станем мы. Жертвовать другими людьми ради собственного выживания — это, если хочешь, человеческая суть. Так было всегда. Даже когда не существовало никаких тварей. Были люди и их потребности. И люди жертвовали себе подобными.

— И ради чего, если не было тварей?

— Ради чего? — Бронислав улыбнулся. — Ради себя. Ради денег. Ради власти. Ради нефти. Ради золота. Ради любви. Ради политического рейтинга. Ради карьеры. Приносились немыслимые жертвы ради всего этого. Так что ничего нового появление тварей в наше бытие не добавило.

— Тогда чем люди лучше тварей? — вздохнула Сабрина.

— Ничем. Поэтому не стоит людей жалеть. Не нужно питать симпатии и сострадание к ним.

Они уже подходили к путепроводу — возвышающейся над улицей арке, по которой пролегли погребенные под снегом железнодорожные рельсы. Дальше, за путепроводом, находился автовокзал. Пройдя под аркой, они оказались на довольно большой площадке, заполненной опрокинутыми, сгоревшими, смятыми и разорванными на куски автобусами.

Бронислав остановился, поднял стекло шлема и присел на корточки. Прямо перед ним снег был вспахан чем-то зубчатым. И, учитывая недавнюю бурю, след был очень свежим.

— Что это, отец? — спросила Сабрина.

Вся группа собралась вокруг, с удивлением разглядывая борозду.

— Снегоход, — проговорил насторожившийся охотник. — Черт возьми, у кого в городе есть снегоход?

— Последний был у нас, — тихо ответил Тор. — Но он уже лет пять как сломался.

Бронислав хмурился все больше, разглядывая след, и кивал.

— Вот именно. Всем быть очень внимательными. Слушайте и смотрите в оба. В городе, похоже, чужак.

— Улица Шамшиных, кажется. — Селиверстов осматривал огрызки зданий, поправляя на голове непривычный шлем. — Да, она самая.

— Посмотри, Вася, вот это рухнуло, кажется, совсем недавно. — Жуковский показал рукой на груду красного кирпича и покрытый ржавого цвета пылью снег вокруг. Пылевой шлейф протянулся в том направлении, куда еще недавно дул ветер; чуть ли не вся улица была в бурых пятнах.

— Да, похоже, — согласился искатель. — Наверное, не выдержало бури.

Ломака взирал на руину, с тоской думая о своем доме. Столько лет прошло. И когда вспоминал в последний раз, сейчас и не упомнить. Но теперь вдруг… ком в горле, и першит. А может, от оставшейся в воздухе кирпичной пыли першит или от холода? Он застегнул молнию комбинезона до самого носа, закрыв пол лица воротником.

— Н-да, — вздохнул Волков. — Еще несколько лет, и рассыплются все здания. Сотрутся в порошок и покроются снегом. И ничего не останется от людей. Ничегошеньки.

— Черта с два, — дернул головой Костя. — Ребенок мой. А это все — лишь камень. Но ребенок родится и будет жить.

— А зачем? — Степан обреченно пожал плечами.

— Чтобы жить. Чтобы было еще…

— Отчаянный ты парень, Ломака. Я бы не решился.

— Тогда ничего от людей не останется. Если не решиться.

— Следы! — махнул рукой Жуковский.

Он и Селиверстов были уже на противоположной стороне улицы и разглядывали снег.

Волков и Ломака подошли к ним. Снег действительно был пересечен цепочками человеческих следов. Похоже, кто-то пережидал бурю в этих обгоревших руинах.

— Вы уверены, что это их следы? — спросил Костя.

— А чьи еще? — поднял голову Селиверстов. — Искатели из общины не выходили последнее время, а по городу больше некому шляться. Да и было бы это нарушением хрупкого равновесия. Когда слишком много людей в городе, твари нервничают. Так что охотники здесь прошли. Будь уверен.

Константин присел на корточки и тронул рукой снег. Какие-то из этих овальных следов оставлены ножками его Марины. Морозная дрожь пробежала по спине.

— Ну так идем скорее за ними, — резко поднялся он.

— Да не спеши, а то успеешь, — хмыкнул искатель. — Торопиться нельзя. Дров наломаем и цели не достигнем. То, что мы следы нашли, осторожность нашу не отменяет.

Капитан со странным псевдонимом Рипазха неторопливо вел одногусеничный снегоход с поворотной лыжей по льду реки. Слева от него, в дымке снежной пыли, еще не до конца осевшей после бури, мрачно проглядывали быки-близнецы давно разрушенного Дмитровского моста. У ближайшей к восточному берегу опоры изо льда торчала баржа, вставшая на дыбы и не затонувшая до конца. Снегоход затормозил у той опоры, что посреди реки. Капитан заглушил двигатель, осмотрелся и вслушался в гул ветра, чувствовавшего себя особенно вольготно в широкой речной долине.

— Жаль, нет фотоаппарата — зрелище то еще, — пробормотал Рипазха.

Его глазам уже были привычны занесенные снегами ядерной зимы руины городов. Но почему-то здесь, на самой середине реки Обь, у останков разорванного в клочья много лет назад моста, он ощутил какую-то мрачную красоту потустороннего мира — невольного наследника цивилизации, что сгинула так бесславно в буре планетарной войны. Он бросил взор на берег, с которого недавно спустился. Тот был лесист. А вот на восточном деревьев не видно, хотя из сугробов торчит немало пней.

Возле уреза реки, рядом с бывшим мостом, остатки какого-то строения. Капитан послушал поминальную песнь ветра еще полминуты и, оседлав снегоход, двинулся в ту сторону. Проехал мимо проржавевшей насквозь баржи. Теперь было видно, что возле того строения изо льда торчит еще одно полузатопленное плавсредство. Достигнув наконец берега, капитан снова остановился и вырубил мотор. Снега тут было очень мало, в основном голый лед, причем бросающимися в глаза круглыми пятнами. Рипазха подошел поближе, и догадка подтвердилась: лед здесь довольно свеж для нескончаемой зимы.

Он снял с пояса альпеншток и стукнул несколько раз. Крепкий. Немудрено, при такой стуже река промерзнет очень быстро и глубоко.

— Командир, — произнес он в микрофон рации, закрепленный на жестком стоячем воротнике его костюма.

— Да, — послышался голос Дьякона из наушника.

— Я на реке, у восточного берега. Здесь, похоже, следы лунок. Уверен, что не сами собой появились. Всего три штуки. Одна метр в диаметре, другие чуть больше. Наверное, добывали воду или рыбу. А может, и то и другое.

— Ясно, — ответил Дьякон. — Это первое свидетельство наличия здесь людей.

— Да, но только этим лункам может быть несколько лет. Они совсем замерзшие.

— Может, несколько лет, а может, и неделя. При таком холоде ведь не определишь. Лед белый или голубой в лунке?

— Белый. Но цветовая характеристика тут мало что даст, командир. Это ведь пресная вода, а не океан. Да и мало ли какие примеси в реке.

— Ладно, поглядим, что будет.

— Хорошо, Дьяк. До связи.

Рипазха подошел к затопленному плавсредству. Похоже, какое-то прогулочное суденышко. Двинулся дальше. Строение на берегу было разрушено не сильно. Видимо, склон берега защитил от ударной волны. Но не спас от огня. Обуглившиеся кирпичи, развеявшаяся чадом и пеплом крыша. Окна… Тут, похоже, было кафе — осталась декоративная арка с каркасом неоновой вывески в виде дельфина.

Капитан осторожно вошел в помещение. Крыши нет, оконные проемы пусты — за десятилетия сюда намело уйму снега. Правда, у стен его меньше. Капитан поковырял альпенштоком и довольно скоро вытянул за ребро часть человеческого скелета. Точнее, грудную клетку.

«Нехорошо тревожить могилы усопших, — подумал рейдер. — Хотя… Весь мир могильник».

Он тряхнул инструментом, сбрасывая кости, и вышел из кафе. Обошел обгорелую руину и взглянул на берег.

Деревьев не сохранилось, были только пни, высокие и не очень. Иные выступали из снега на добрый метр, других выдавали небольшие бугры. Судя по некоторым пням, часть деревьев повалилась из-за вышивания и ветров. Хватало и сгоревших. Но взор также цеплялся и за характерные стёсы, говорившие о работе топора. И еще кое-что присутствовало на склоне. Машины. Много машин. В основном легковые. Они также разделились на те, что укрыты снегом, и те, что видны. Беспорядочно разбросанные среди пней автомобили были измяты, разбиты на куски, обожжены.

— Интересно, — хмыкнул капитан Рипазха и двинулся вверх по склону.

Подошел к ближайшей, свободной от снега машине. Конечно, ни тип кузова, ни тем более марку уже не разобрать. Она, видимо, долго сюда катилась, ударяясь о деревья и другие автомобили, подгоняемая ударной волной и атакуемая летящими с этой волной обломками зданий, и теперь больше всего напоминала смятую пивную банку. Капитан заглянул в салон. Полно костей — здесь погиб не один человек. Семья ехала в гости или, наоборот, домой? Веселая компания спешила в боулинг или кино? Нет. Вот эти кости явно детские. А эти — вообще не человека. Собачьи? Да, похоже. Может, маршрутка?

— Командир, как слышишь меня, прием.

— Удовлетворительно. Есть посторонние шумы. Говори, что там у тебя нового, Рип.

— Похоже, удар был нанесен не только по аэропорту. Я на восточном берегу. Здесь была роща или что-то типа того. Кругом полно машин. Среди пней. Деревьев-то уже нет. Некоторые из них, похоже, срублены.

— Так, а вывод про второй удар с чего?

— Эти машины набросало сюда ударной волной. С восточной стороны города. Они застревали в деревьях, ну и так далее.

— Рип, а как ты определил, что там восток? — послышался мрачный смешок Дьякона. — Компасы ведь давно свихнулись.

— По памяти, Дьяк. Я же не идиот.

— Ладно, капитан, не обижайся. Ну, второй удар очевиден. Взрыв в аэропорту не мог разрушить еще и город до такого состояния, что мы в бинокль наблюдали. Да и по таким городам били обычно в несколько точек, чтоб наверняка. Возможно, тут было даже не два удара, а три. Ты фон замерил?

— Сейчас замерю. До связи.

Рипазха вернулся к снегоходу и извлек из-под сиденья дозиметр. Снова осмотрелся. Ничего нового. Безмолвие холода и пустоты. Вернулся на склон, сделал замер. Двести пять микрорентген в час. Подошел к той машине. Замерил внутри. Двести девяносто микрорентген. Затем двинулся к ближайшему пню. Видно, что дерево срубили, а не само оно упало. Но почему-то «вершки» не пустили на дрова, дерево так и лежит рядом. Рипазха стряхнул альпенштоком снег и взглянул на годовые кольца. Они были сплошь в рыжеватых прослойках и язвинах. Соображают, значит, тут люди, что деревья бывают зараженными. Он поднес дозиметр к верху пня: триста двадцать микрорентген. Ну, тут все ясно. Теперь надо найти подходящее место, чтобы выбраться на снегоходе в ближайшие районы города.

Он вернулся на речной лед и сделал еще один замер. Сто микрорентген в час. Терпимо.

Рейдер оседлал снегоход и двинулся вдоль берега в юго-восточном направлении. Он ведь помнил еще, что там юго-восток.

Слева на берегу, припорошенные снегом, жались друг к другу совсем низкие строения. Гаражи? Или тут была площадка для складирования контейнеров? Возможно. Впереди, судя по всему, речной порт.

Там Рипазха увидел много затопленных барж и пару невредимых с виду — им не дали пойти ко дну крепкие объятия многолетнего льда. Дальше — несколько поваленных портовых кранов, окунувших свои стрелы в реку. Один кран устоял, не иначе каким-то чудом. И теперь он мрачно возвышался над опустошенным и замерзшим миром, с недоумением глядя на последствия человеческого безумия и грустно покачивая ржавым тросом с массивным крюком на конце.

Глядя на этот кран-призрак, обрисованный в сумраке снежной взвесью, Рипазха еще раз пожалел, что нет у него такого простенького и некогда обыденного предмета, как фотоаппарат. Выглядело тут все фантасмагорично… Да, именно это слово пришло в голову рейдеру. Он вспомнил свою коллекцию фототехники. Пленочные и цифровые. Зеркалки, дальномерки, мыльницы. Любил он фотографировать. С детства еще. Последнее фото, которое он пытался сделать, могло стать одним из самых впечатляющих в его коллекции. Огромный гриб, мгновенно разогнавший облака, на горизонте в той стороне, где был Екатеринбург. Люди кругом кричали, матерились, спрашивали в панике друг друга, что это такое. А его руки будто по собственному разумению выдернули из кофры зеркалку, с которой он не расставался ни на отдыхе, ни на службе, да что там, и во время любовных утех с подругами, которых у него, высокого, атлетически сложенного командира разведроты, было много. Только вот больше тосковал он после не по ним, подругам, а по своему увлечению. И вспоминал часто, как тогда навел камеру на гриб и судорожно вдавил кнопку спуска. Но тщетно. Электромагнитный импульс сжег и приводы объектива, и матрицу, и процессор — все, чем был напичкан его дорогой аппарат. И сподобился сей прибор сделать лишь отражение того гриба в зеркале и пентапризме. И тогда Рипазха, а точнее капитан Репейников, клял последними словами все эти высокие технологии и разочарованно думал о том, что с допотопной пленочной железкой такого бы не случилось. И только потом до его сознания дошла та информация, которую нес в своих клокочущих недрах огромный ядерный гриб… Только потом он осознал, что произошло…

Снегоход резко остановился. Рейдер какое-то время смотрел на снег перед машиной. Наконец пробормотал:

— Твою мать.

Он слез с седла и сделал несколько шагов вперед. Взглянул на сугроб, затем на мрачный портовый кран, словно тот был старым приятелем, способным ответить на вопрос, что же это такое на снегу. Чьи следы…

Что-то подобное он видел. В прежней еще жизни. На свежем снегу возле мусорных баков вороны да голуби оставляли отпечатки своих лап, слегка похожие на те, что лежат сейчас перед ним. Но ведь птиц давно нет. И размеры… Эти просто огромны!

— Командир, как слышишь, прием? — громко сказал он в микрофон.

— Да, Рип, слышу нормально, — отозвался Дьякон.

— Я нашел кое-что!

— Что именно?

— Плюнь в рожу тому, кто еще раз скажет, что динозавры давно вымерли!

— Чего?!

«Как же, черт возьми, не хватает фотоаппарата», — с досадой подумал Рипазха.

«Говорит Аркаим. Веди-Ша-Наш-Буки. Повторяю. Говорит Аркаим. Веди-Ша-Наш-Буки. Ваше сообщение получено. Очень рады, что удалось установить радиоконтакт. Руководство выражает благодарность за достигнутые успехи в дальнем походе в точку „Н“. Надеемся на достижение окончательной цели миссии. Ждем дальнейших донесений и желаем удачи. Дитрих».

Сквозь атмосферные радиопомехи прорывался голос одного из представителей руководства братства рейдеров. Дитрих лично курировал экспедицию. Дьякон дослушал до конца, и его лицо тронула скупая улыбка. Все-таки удалось. Мыслимо ли — установить радиосвязь на таком расстоянии? Но рейдерам удалось. Было в этом нечто оптимистичное. Какое-то чувство рывка вперед, после долгих лет запустения, разрухи и тлена. Какой-то намек на возрождение и надежда на то, что в скором будущем удастся вернуть многие другие блага исчезнувшей цивилизации, а значит, поставить на ноги и возможность возрождения этой самой цивилизации.

Он бросил взгляд на Рипазху, который боком сидел на своем снегоходе и вертел в руках какую-то добытую в городских руинах хреновину. Затем Дьякон снова повернулся к рации.

— Ну что, отправим новое донесение? — похлопал он Обелиска по широкому плечу.

— Все готово, Дьяк, — кивнул Обелиск, протянув командиру микрофон. — Можно говорить.

— Ты запись сделай на всякий случай. Если не пройдет, потом повторишь. Неохота мне попугайничать.

— Как обычно.

Связист нажал кнопку, и в стеклянном окошке магнитофона, подключенного к рации, закрутились маленькие бобины с магнитной лентой.

— Внимание! Говорит рейд сорок четыре. Повторяю! Говорит рейд сорок четыре. Два-два-ноль-шесть-два-ноль-один-два. Находимся на западной окраине города, на территории поселка Затон. Следов поселка практически не осталось. Температура минус сорок один градус. Климатические условия без изменений. Радиационный фон в пределах допустимых норм. Капитан Рипазха произвел предварительный дозорный рейд в город. Обследованы прибрежные и привокзальные районы города. По характеру видимых разрушений можно судить, что ядерный удар был нанесен также с восточной стороны. Следов человеческой жизнедеятельности пока не обнаружено. Однако на льду реки замечены небольшие круглые участки молодого льда, что может быть свидетельством добычи людьми воды либо рыбы. Также найдено несколько деревьев, поваленных с помощью топора. Однако деревья с места вырубки не удалены. В прослойках годовых колец наблюдаются четкие следы концентрации радионуклидов. Вероятно, причиной оставления дров явился данный факт, что свидетельствует о понимании людьми угрозы остаточных поражающих факторов ядерных ударов. Но, судя по всему, деревья срублены уже несколько лет назад. Отсутствие человеческих следов также наводит на мысль о том, что в регионе никто из людей не выжил. Тем не менее мы намерены обследовать наиболее вероятные места поселений. А именно, местное метро, крупные подвалы и бомбоубежища. И последнее. Капитан Рипазха докладывает о вероятном наличии неизвестной формы жизни. На снегу обнаружены четырехпалые отпечатки лап, напоминающие, со слов капитана, следы динозавра. Длина отпечатка около пятидесяти сантиметров. Шаг от одного до двух метров. Следы свежие. Принято решение воспринимать наличие неизвестного существа как фактор угрозы для группы. Потерь нет. Материальная часть исправна. Дьякон.


Сейчас читают про: