double arrow

Жизнь Толстого 4 страница


Вначале — неподвижное море. Мир. Русское общество накануне войны. Первые сто страниц отражают, как в зер-

1 Толстой начал работу над этой эпопеей в 1863 г. с «Декабристов» и написал три отрывка. Во время работы над «Декабристами» он при­шел к заключению, что возводимое им здание не имеет достаточно про­чного фундамента; углубляя почву для возведения этого фундамента, он дошел до эпохи наполеоновских войн и принялся за «Войну и мир». Ро­ман начал печататься в январе 1865 г. в «Русском вестнике»; шестой том был закончен осенью 1869 г. Тогда Толстой решил проследить течение истории до ее истоков: он задумал роман о Петре Великом и еще один — «Мирович», о русских императрицах XVIII в. и их фаворитах. Он рабо­тал над осуществлением этих замыслов с 1870 по 1873 г.: изучал мате­риалы, набрасывал отдельные сцены; но его взыскательность не была удовлетворена этой работой, он увидел, что не сможет с должным ре­ализмом воссоздать дух столь отдаленного времени. Позднее, в январе 1876 г., у него зародился план нового романа из времен царствования Николая I; потом он вновь с увлечением возвращается к «Декабристам». В 1877 г. он собирает документы и свидетельства еще живых очевидцев, посещает исторические места. В 1878 г. он пишет своей тетке, графине А. А. Толстой:




«Дело это для меня так важно, что, как Вы ни способны понимать все, Вы не можете представить, до какой степени это важно. Так важно, как важна для Вас Ваша вера. И еще важнее, мне бы хотелось сказать. Но важнее ничего, ничего не может быть. И оно то самое и есть».

По мере развития сюжета Толстой начинает отходить от этого про­изведения; мысли его уже о другом. Семнадцатого апреля 1879 г. он пи­шет Фету:

«Декабристы мои бог знает где теперь, я о них и не думаю, а если бы и думал, и писал, то льщу себя надеждой, что мой дух один, кото­рым пахло бы, был бы невыносим для стреляющих в людей для блага че­ловечества». Это был период, когда начинался религиозный кризис в душе Толстого: он готов был сжечь всех своих прежних кумиров. — Р. Р.

кале, с невозмутимой точностью, с великолепной иро­нией, ничтожество светского общества. Только на сотой странице раздается крик одного из этих живых мертве­цов — худшего среди них, князя Василия:

«Сколько мы грешим, сколько мы обманываем, и все для чего? Мне шестой десяток, мой друг... Все кончится смертью, все. Смерть ужасна...»

Среди этого сборища бесцветных, лживых и праздных людей, способных на любую низость и преступление, Тол­стой рисует и более здоровых духом: есть люди искрен­ние — одни в силу неуклюжей наивности, как Пьер Безухов, другие — по природной независимости, привержен­ности к русской старине, как Марья Дмитриевна, или бла­годаря юношеской чистоте и неиспорченности, как моло­дые Ростовы; есть и добрые, покорные судьбе люди, как, например, княжна Марья; или такие, кем движет не про­сто доброта, а гордость, мучительное недовольство своей средой, живущей нездоровою жизнью, — таков князь Анд­рей.



Но вот по водной глади пробегает дрожь. Все прихо­дит в движение. Русская армия в Австрии. В действие вступает рок. Здесь его царство — среди разбушевавшихся стихий, среди стихии войны. Истинные полководцы — те, которые и не пытаются руководить, а, как Кутузов и Ба­гратион, стараются «делать вид, что все, что делалось по необходимости, случайности и воле частных начальников, что все это делалось хоть не по его приказанию, но со­гласно с его намерениями». Благо тому, кто вручит себя судьбе! Счастье в том, чтобы действовать непосредствен­но — это нормальное и здоровое состояние. Смятенные умы обретают равновесие. Князь Андрей дышит полной грудью, он чувствует наконец, что живет. И в то время как там, вдали от животворного действия священных бурь, две лучших, чистейших души, Пьер и княжна Марья, забо­левают одним из недугов света — ложью любви, здесь, под Аустерлицем, на князя Андрея, которого ранение вы­рывает из опьяняющей борьбы стихий, внезапно нисходит великое умиротворение. Лежа на спине, он не видит ниче­го «кроме неба — высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками».

«Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал», — думал он. «Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его... И слава богу!»



Но жизнь снова захватывает князя Андрея — волна спадает и влечет его за собой. Слабые, беспокойные души блуждают в потемках, напрасно ища опоры в удушливой атмосфере больших городов. Порой в отравленный воз­дух, которым дышит светское общество, врываются вол­шебные, одуряющие и опьяняющие испарения природы, весна, любовь — слепые силы, которые толкают к князю Андрею очаровательную Наташу и через мгновение бро­сают ее в объятия первого попавшегося соблазнителя. И такую поэзию, нежность, сердечную чистоту — все это растлил свет! По-прежнему беспредельно небо, раскинув­шееся над «оскорбительной низостью всего земного». Но люди не видят неба. Даже Андрей забыл об озарении, по­сетившем его в Аустерлице. И для него небо опять стало «низким, давившим сводом», прикрывающим пустоту.

Пора вновь всколыхнуть эти прозябающие души ура­ганом войны. Родина подвергается нашествию. Бороди­но. Торжественное величие этого дня. Всякая вражда ис­чезла. Долохов обнимается с врагом своим Пьером. Анд­рей, раненный, плачет от жалости и сострадания к челове­ку, которого он ненавидел больше, чем кого бы то ни бы­ло, к Анатолю Курагину, встреченному им в лазарете. Беззаветное самопожертвование во имя родины и покор­ность божественному предопределению объединяют все сердца.

«Надо принимать строго и серьезно эту страшную не­обходимость. Война есть наитруднейшее подчинение сво­боды человека законам бога. Простота есть покорность богу».

Душа русского народа и его покорность судьбе вопло­щены в главнокомандующем Кутузове.

У этого старика оставались как будто «одни привычки страстей и вместо ума... одна способность спокойного со­зерцания хода событий... Он ничего не придумает, ничего не предпримет... но он все выслушает, все запомнит, все поставит на свое место, ничему полезному не помешает и ничего вредного не позволит».

«Он высматривает на лицах солдат ту неуловимую си­лу, которая называется волей к победе и в которой залог будущей победы».

«Он понимает, что есть что-то сильнее и значительнее его воли, — это неизбежный ход событий, и он умеет ви-

деть их, умеет понимать их значение... и умеет отре­каться... от своей личной воли...»

В его груди бьется русское сердце. Фатализм, прису­щий русскому народу с его спокойным героизмом, вопло­щен также и в бедном мужике, Платоне Каратаеве, про­стом, богобоязненном, смиренном, с неизменно доброй улыбкой воспринимающем и страдания, и самую смерть. Пережив величайшие испытания, трагедию родины, прой­дя через муки агонии, два героя романа, Пьер и Андрей, достигают морального освобождения и духовной радости силою любви и веры, которые открывают им бога живого.

Толстой на этом не останавливается. Действие эпилога происходит в 1820 г., на стыке двух эпох — напо­леоновских войн и восстания декабристов. Создается впечатление непрерывности и вечной возобновляемости жизни. Вместо того чтобы начать и кончить потрясения­ми, Толстой кончает, как и начал, в момент, когда боль­шой вал откатился, но уже зарождается следующий. Уга­дываются будущие герои, конфликты, которые между ни­ми возникнут, черты ушедших живут в тех, кто приходит им на смену1.

Ястарался выделить основные линии романа, ибо у нас почти никто еще не пытался это сделать. Но как передать чувства, которые вызывают в нас сотни челове­ческих образов, наделенных несравненной жизненной си­лой и неповторимой индивидуальностью! Ведь таковы

1 Пьер Безухов, женившийся на Наташе, станет декабристом. Он ос­новал тайное общество, в цели которого входит охрана общего блага, нечто вроде Тугендбунда. Наташа с восторгом относится к его проек­там. Денисов не признает мирной революции, но он готов к вооруженно­му восстанию. Николай Ростов по-прежнему слепо верен своему пони­манию солдатского долга. Недаром он говорил после Аустерлица: «На­ше дело исполнять свой долг, рубиться и не думать, вот и все...», — теперь он сердится на Пьера и заявляет, что присяга для него важнее всего. «И вели мне сейчас Аракчеев идти на вас с эскадроном и рубить — ни на секунду не задумаюсь и пойду». Его жена, княжна Марья, одоб­ряет его. Сын князя Андрея, пятнадцатилетний Николай Болконский, хрупкий, болезненный, очаровательный мальчик, с громадными глазами и золотистыми волосами, лихорадочно вслушивается в спор: все его симпатии на стороне Пьера и Наташи; он не любит Николая и Марьи; он боготворит своего отца, которого едва помнит; он мечтает походить на него, стать великим, выполнить какое-то великое предназначение — какое, он не знает... «Что бы он ни говорил, я сделаю это... Да, я сделаю то, чем бы даже он был доволен». И роман заканчивается сновиде­нием ребенка: Николай видит себя и Пьера в касках, как у героев Плу­тарха. За ними идет огромное войско, а впереди них — Слава. Если бы «Декабристы» были написаны, без сомнения, маленький Болконский стал бы одним из героев этого романа. — Р. Р.

эти солдаты, крестьяне, вельможи, русские, австрийцы, французы! Толстой не позволил себе здесь никакой им­провизации. Для этой галереи портретов, не имеющей се­бе равных во всей европейской литературе, Толстой сде­лал бесчисленное множество зарисовок: обдумывал «мил­лионы возможных сочетаний» (по его собственным сло­вам), рылся в библиотеках, использовал все семейные архи­вы 1, все свои заметки и жизненные наблюдения. Вот эта-то тщательность подготовительной работы и обеспечила прочность всего здания, вместе с тем отнюдь не стеснив свободу творческого процесса. Толстой работал с энту­зиазмом, с жаром и восторгом, и читатель все это ощу­щает — в особенности ту юную свежесть чувств, которая составляет величайшее обаяние «Войны и мира». Ни в од­ном произведении Толстого нет такого многообразия ге­роев — детей и подростков, и каждый образ — молодой Николай Ростов, Соня, бедный маленький Петя — это му­зыка чистейшего звучания и изящества, умиляющая нас, как мелодии Моцарта.

С наибольшим совершенством написана Наташа. Ми­лая девчурка, проказница и хохотунья, с любящим серд­цем, она как бы живет рядом с вами, и вы следите за ее ро­стом с целомудренной нежностью брата — кому из чита­телей не кажется, что он встречал ее в своей жизни?.. Чу­десна весенняя ночь, когда Наташа у залитого лунным светом окна своей комнаты мечтает, фантазирует, а князь Андрей нечаянно слышит ее, стоя у открытого окна ни­жнего этажа... Волнения первого бала, любовь, томление любви, расцвет не осознанных еще желаний и стремлений, поездка в санях, ночь в лесу, причудливо искрящийся снег... Наташа покоряет нас своей смятенной нежностью. Вечер в опере и тот странный мир искусства, от которого хмелеет разум; безумие сердца, безумие плоти, изнемо­гающей от любви, муки, которые очищают душу, священ­ное сострадание у изголовья умирающего жениха... Вызы­ваешь в памяти все переживания бедняжки Наташи, и кажется, что это страдает и радуется самый любимый и близкий тебе человек. Да, этот образ служит безжалост­ной мерой при оценке почти всех женских типов, создан­ных современными романистами и драматургами! Тол­стому удалось запечатлеть трепет самой жизни, читаешь,

1 Я уже говорил, что семьи Ростовых и Болконских в «Войне и ми­ре» во многом напоминают семьи отца и матери Толстого. В кавказских повестях и севастопольских рассказах мы уже встречали прообразы мно­гих офицеров и солдат из «Войны и мира». — Р. Р.

и тебе кажется, что ты видишь, как от строчки к строчке меняется жизнь героев. Столь же совершенный образ — княжна Марья, дурнушка, прекрасная своею добротой. И как бы покраснела эта застенчивая, неловкая девушка, как покраснели бы все те, кто похож на нее, узнав, что взор художника проник в сокровенные тайники женского сердца, пугливо скрываемые ото всех!

Как я уже говорил, женские образы значительнее муж­ских; особенно это относится к двум главным героям ро­мана, которых Толстой наделил своими собственными мыслями. Я имею в виду бесхарактерного, мягкого Пьера Безухова и пламенного, но сухого князя Андрея Болкон­ского. Их душам не хватает цельности; характеры их не развиваются, не растут вместе с возрастом — отсюда веч­ные колебания и переходы из одной крайности в другую вместо закономерного движения вперед. Мне, разумеется, возразят: таков русский характер. Однако я должен отме­тить, что и русские подвергли Толстого такой же крити­ке, — как, например, Тургенев, упрекавший Толстого за статичность психологии его героев. «Настоящего разви­тия нет ни в одном характере... а есть старая замашка передавать колебания, вибрации одного и того же чув­ства...»1 Толстой и сам соглашался, что местами он не­сколько поступился закономерностью психологического развития характеров 2 во имя правдивости исторического полотна в целом.

И в самом деле, величие «Войны и мира» заключается прежде всего в воскрешении исторической эпохи, когда пришли в движение целые народы и нации столкнулись на поле битвы. Народы — истинные герои этого романа; а за ними, как за героями Гомера, стоят ведущие их боги: не­видимые силы, «бесконечно малое, ведущее массы» дуно­вение бесконечности. Десница судьбы, скрытая от взоров наций, сталкивает их друг с другом в гигантских сраже­ниях, и все эти события изображены Толстым с грандио­зностью древних преданий. Напрашивается сравнение не только с «Илиадой», но и с индусскими эпопеями3.

1 Письмо И. С. Тургенева к П. В. Анненкову от 2 февраля 1868 г. — Р. Р.

2 В особенности он указывал в этом смысле на развитие характера князя Андрея в первой части романа. — Р. Р.

3 Нельзя не пожалеть, что Толстой, в ущерб красоте поэтического построения «Войны и мира», иногда перегружает роман философскими рассуждениями, в особенности последние части. Он хочет во что бы то ни стало изложить свою теорию исторического рока. Плохо то, что он возвращается к этому слишком часто и повторяется. Флобер, который «испускал крики восторга», читая первые два тома, и считал их «непрев­зойденными», «полными чисто шекспировских откровений», бросил со скукой третий том: «Он ужасающе съехал. Он повторяется и философ­ствует. Виден русский барин и автор, а до сих пор была видна только природа и человечество» (письмо к Тургеневу, январь 1880 г.). — Р. Р.

«Анна Каренина» и «Война и мир» — высочайшие вехи периода творческой зрелости Толстого. «Анна Каренина» еще более совершенное произведение, чем «Война и мир», написанное более зрелым и уверенным в своем мастер­стве, более искушенным в знании человеческих страстей художником. Но в этом романе нет той свежести, моло­дости, того пламени и энтузиазма, нет того размаха кры­льев, что в «Войне и мире». Толстой уже не ощущает пре­жнего наслаждения от творчества. Умиротворение, кото­рое принес ему на первых порах брак, миновало. В закол­дованный круг любви и искусства, воздвигнутый вокруг него графиней Толстой, вновь начинают прокрадываться нравственные муки.

Уже в первых главах «Войны и мира», написанных год спустя после женитьбы, в признаниях князя Андрея Пьеру по поводу супружеской жизни, слышится разоча­рование мужа, который видит в любимой жене чужого ему человека, без вины виноватого, невольную помеху на пути морального совершенствования. Письма 1865 г. возвещают близящийся возврат религиозных терзаний. Пока это только мимолетные угрозы, которые заглу­шаются радостью бытия. Но в 1869 г., когда Толстой кончает «Войну и мир», он переживает более серьезное потрясение.

Толстой уехал из дому на несколько дней по делам имения. Ночью он лежал в постели и не спал; он слышал, как пробило два часа.

«...я устал страшно, хотелось спать и ничего не болело. Но вдруг на меня нашла тоска, страх, ужас такие, каких я никогда не испытывал. Подробности этого чувства я те­бе расскажу впоследствии; но подобного мучительного чувства я никогда не испытывал, и никому не дай бог испытать. Я вскочил, велел закладывать. Пока заклады­вали, я заснул и проснулся здоровым. Вчера это чувство в гораздо меньшей степени возвратилось во время ез­ды...»1

1 Письмо к жене. Воспоминание об этой ужасной ночи запечатлено также в «Записках сумасшедшего» (1884 г.). — Р. Р.

Очарованный замок, который так трудолюбиво возд­вигала любовь графини Толстой, дает трещины. По окон­чании «Войны и мира» возникает душевная пустота, кото­рую писатель пытается заполнить философскими1 и педа­гогическими занятиями: он задумывает составить «Азбу­ку» для народа и работает над ней с необычайным увлече­нием четыре года; он гордится своей «Азбукой» больше, чем «Войной и миром», и, кончив ее (в 1872 г.)2, состав­ляет еще одну учебную книгу для чтения (1875 г.). Потом увлекается греческим языком, изучает его с утра до ночи. Толстой забрасывает все и вся, открывает для себя «восхитительного Ксенофонта» и Гомера, истинного Гомера, не того, которого преподносят переводчики. «Все эти Фосы и Жуковские поют каким-то медово-па­точным, горловым, подлым и подлизывающимся голо­сом, а тот черт и поет, и орет во всю грудь и никогда ему в голову не приходило, что кто-нибудь его может слушать»3.

«...без знания греческого нет образования... Я... убе­дился, что из всего истинно прекрасного и просто пре­красного, что произвело слово человеческое, я до сих пор ничего не знал...»4

Он и сам сознает, что его увлечение граничит с без­умием. Не щадя сил, он с такой страстностью погружа­ется в занятия, что заболевает. В 1871 г. ему приходится ехать на кумыс в Самарскую губернию к башкирам. За ис­ключением древних греков, он недоволен всем на свете. После судебного процесса в 1872 г. он серьезно поговари­вает о том, чтобы все распродать и переселиться в Ан­глию. Графиня Толстая приходит в отчаяние от таких планов.

«Если ты все сидишь над греками, — ты не выле­чишься. Они на тебя нагнали эту тоску и равнодушие к жи-

1 Заканчивая «Войну и мир» летом 1869 г., он впервые знакомится с Шопенгауэром и приходит от него в восторг: «Шопенгауэр — гениальнейший из людей» (письмо к Фету от 30 августа 1869 г.). — Р. Р.

2 Эта «Азбука» — огромный учебник в 700 — 800 страниц, разделен­ный на четыре книги; содержит, помимо изложения методов преподава­ния, многочисленные рассказы. Впоследствии они составили «Четыре книги для чтения». — Р. Р.

3 Еще он говорил, что Гомер и его переводчики так же разнятся друг от друга, как «отварная и дистиллированная теплая вода и вода из ключа, ломящая зубы, с блеском и солнцем и даже со щепками и сорин­ками, от которых она еще чище и свежее» (письмо к Фету, декабрь 1870 г.). — Р. Р.

4 Письмо к Фету от 1...6 января 1871 г. — Р. Р.

зни настоящей. Недаром это мертвый язык, он наводит на человека и мертвое расположение духа»1.

Наконец, утомившись от множества возникавших и тут же отбрасывавшихся проектов, он 19 марта 1873 г., к великой радости графини, принимается за «Анну Каре­нину». В годы работы над «Анной Карениной» жизнь его омрачается семейным трауром2; к тому же заболевает жена, «...нет у нас в доме благополучия...»3

В «Анне Карениной» чувствуется кое-где печаль пере­житого, как бы след перегоревших страстей4. За исключе­нием прелестных страниц сватовства Левина, любовь в этом романе не проникнута той юношеской поэтич­ностью, которая есть в «Войне и мире» — эпопее, не усту­пающей лучшим лирическим поэмам всех веков. В «Анне Карениной» любовь принимает характер острый, чув­ственный, властный. Если, говоря о роке в связи с «Вой­ной и миром», мы представляли себе Кришну — разящее, но безмятежное божество, которое бесстрастно повеле­вает судьбами царств, то в «Анне Карениной» царствует безумие любви, «сама Венера». Это она — в чудесной сце­не бала, когда страсть, помимо их воли, охватывает Анну и Вронского, — придает Анне, одетой в черный бархат, со скромными анютиными глазками в прическе, «что-то чу­ждое, бесовское и прелестное», несмотря на невинность ее красоты. Это она — после объяснения Вронского в люб­ви — озаряет своим блеском лицо Анны, «но блеск этот был не веселый, — он напоминал страшный блеск пожара среди темной ночи». Это она вливает в сердце честной и рассудительной женщины, молодой любящей матери, свою сладострастную отраву, которая переполняет и в конце концов губит Анну.

Каждый, кто сталкивается с Анной, чувствует на себе притягательную и страшную силу, исходящую от «самой Венеры». Кити первая обнаруживает это и пугается. Ми­стический ужас примешивается к восторгам Вронского, когда он идет на свидание с Анной. Левин в ее присут-

1 Письмо С. А. Толстой. — Р. Р.

г Смерть троих детей (18 ноября 1873 г., в феврале 1875 г., в конце ноября 1875 г.), тетушки Татьяны Александровны, заменявшей ему мать (20 июня 1874 г.), и тетушки Пелагеи Ильиничны (22 декабря 1875 г.). — Р. Р.

3 Письмо к Фету от 29 февраля... 1 марта 1876 т. — Р. Р.

4 «Женщины — это главный камень преткновения в деятельности человека. Трудно любить женщину и делать что-нибудь. Для этого есть одно средство с удобством и без помехи любить — это женитьба». — Р. Р.

ствии теряет всю свою волю. Анна понимает, что она уже не принадлежит себе. По мере развития романа неумоли­мая страсть мало-помалу разрушает все нравственные устои, поддерживавшие эту гордую женщину. Все, что есть в ней лучшего, — ее мужественная, искренняя душа, — распадается и гибнет: у нее не остается моральных сил, чтобы противиться светской суетности; теперь единствен­ная цель ее жизни — нравиться во что бы то ни стало свое­му возлюбленному; стыдясь самой себя, она решает ни­когда больше не иметь детей; она испытывает муки ревно­сти; поработившая ее чувственность заставляет Анну лгать каждым жестом, взглядом, голосом; она скатыва­ется до нравственного уровня женщин, которые готовы кружить головы всем мужчинам без разбора; она прибе­гает к морфию, чтобы забыться; и так продолжается до того дня, когда невыносимые душевные муки, горькое со­знание своего морального падения бросают ее под колеса поезда. «Мужик с взъерошенною бородою, маленький и страшный», — зловещее видение, которое являлось во сне и ей и Вронскому, — нагибается «над мешком и рука­ми что-то копошится там...» и тащит остатки того, что было некогда жизнью, исполненной «тревог, обманов, горя и зла...».

«Мне отмщение, и аз воздам», — говорит господь...1 В центре романа — трагедия души, испепеляемой стра­стью, сокрушенной карою господней; трагедия эта созда­на единым дыханием, раскрыта до сокровенных глубин; вокруг этой центральной сюжетной линии, как и в «Войне и мире», Толстой расположил линии менее значительные: историю других жизней. К сожалению, здесь связь между линиями отдельных героев, параллельными и чередующи­мися, не так гибка и естественна, как в симфонии «Войны и мира», где достигнуто высшее единство и гармония. Кое-где жалеешь, что такое совершенное реалистическое мастерство тратится на описания, без которых можно обойтись, — я имею в виду описания аристократических кружков Петербурга, их праздной болтовни. Наконец, здесь еще резче, чем в «Войне и мире», Толстой сопостав­ляет картины жизни и свои философские идеи, свои пои­ски морального совершенства. И тем не менее «Анна Ка­ренина» — это целый мир, богатства которого неисчер­паемы. То же обилие персонажей, что и в эпопее «Война и мир», и все написаны необыкновенно жизненно и прав-

1 Эпиграф к книге. — Р. Р.

диво. Мужские образы, мне кажется, достигают здесь да­же большего совершенства. Толстому необычайно уда­лись два образа: Степана Аркадьевича, очаровательного эгоиста, которому нельзя не улыбнуться в ответ на его ла­сковую улыбку, и Каренина, крупного чиновника, госу­дарственного деятеля, корректного и ограниченного, с глубоко вкоренившейся привычкой вечно скрывать свои истинные чувства под маской иронии; смесь достоинства и подлости, фарисейства и христианских чувств — противоестественное порождение светской среды, живу­щей искусственными страстями и чувствами. Несмотря на ум и стремление к самопожертвованию, Каренину никог­да не освободиться от влияния этой среды; больше того, с полным основанием он перестает доверять даже со­бственному сердцу и, действительно отдавшись доброму порыву, способен лишь впасть в нелепейший мистицизм. Главный интерес — наряду с трагедией Анны и разно­образными картинами русского общества шестидесятых годов (здесь и салоны, и военные круги, и балы, и театры, и скачки) — заключается в автобиографичности романа. Константин Левин, в большей степени, чем какой-либо другой персонаж Толстого, является его воплощением. В Левине мы узнаем не только убеждения самого Толсто­го — одновременно консервативные и демократические, убеждения мужиковствующего аристократа, который враждебен либерализму и презирает интеллигентов1, — он наделил его также и чертами своей собственной био­графии. Любовь Левина и Кити, первые годы их супруже­ства — это отражение первых лет семейной жизни самого Толстого; так же как и описание смерти брата Левина — это мучительное воссоздание смерти брата Толстого, Дмитрия, Последняя часть, быть может, и не нужна для развития романа, зато позволяет нам познакомиться с тогдашним душевным состоянием Толстого. Если эпи­лог «Войны и мира» — творческий переход автора к сле­дующему уже задуманному произведению, то эпилог «Анны Карениной» — это переход самого автора к новым поискам морального совершенства, переход, завершив­шийся два года спустя, когда он написал «Исповедь». На протяжении всего романа Толстой иногда иронически, иногда с нескрываемым гневом критикует современное ему светское общество — то общество, с которым он бу-

1 Надо отметить, что в эпилоге Левин явно враждебно относится к войне, к национализму и панславизму. — P.P.

дет непримиримо бороться и впредь во всех своих после­дующих произведениях. Он объявляет войну лжи — всяческой лжи, равно как добродетельной, так и пороч­ной, войну болтовне либералов, религии и благотвори­тельности салонов, войну светскому обществу, которое уродует человека и безжалостно гасит благородные ду­шевные порывы! Перед лицом смерти светские условности внезапно предстают в истинном свете. Чопорный Каренин, обычно находящийся во власти фальшивых чувств, внезапно смягчается, когда Анна заболевает и жизнь ее в опасности. Во мрак его омертвелой души проникает луч любви и христианского всепрощения. Все трое — муж, же­на и любовник — вдруг преображаются. Всё становится таким простым, все — честны. Но, по мере того как Анна поправляется, каждый из троих чувствует, «что, кроме благой духовной силы, руководившей его душой, была другая, грубая, столь же или еще более властная сила, ко­торая руководила его жизнью, и что эта сила не даст ему того смиренного спокойствия, которого он желал». И каждый из них заранее знает, что будет побежден в этой борьбе, что «его не допустят сделать то, что казалось ему теперь так естественно и хорошо, а заставят сделать то, что дурно, но им кажется должным»1.

Левин, так же как и Толстой, который воплотил себя в этом образе, очищается духовно именно потому, что и его коснулась смерть. До тех пор «верить он не мог, а вместе с тем он не был твердо убежден в том, чтобы все это было несправедливо». С того дня, когда он присут­ствовал при смерти брата, ему стало страшно своего неве­рия. Семейная жизнь на некоторое время успокоила его терзания, но с рождением первенца терзания возобнов­ляются. Он то впадает в религиозность и молится, то от­рицает бога. Тщетно ищет он спасения у философов. Он растерян до такой степени, что готов поддаться соблазну самоубийства. Спасает физическая работа: вот где все ясно, никаких сомнений. Левин беседует с крестьянами; один из них говорит ему о людях, которые считают необ­ходимым «не для нужд своих жить, а для бога». Для него это откровение. Он видит теперь антагонизм, который разделяет сердце и разум. Разум учит жестокой борьбе за существование, так может ли любовь к ближнему быть разумной?

1 «Зло есть то, что разумно с мирской точки зрения. Самопожертво­вание, любовь — бессмыслица». — Р. Р.«Да, то, что я знаю, я знаю не разумом, а это дано мне, открыто мне, и я знаю это сердцем...»

Это приносит ему успокоение. Слова простого мужи­ка, который руководствуется лишь голосом сердца, обра­щают Левина к богу... К какому богу? Он не старается доискаться. Левин в это время, как и Толстой в течение долгого периода своей жизни, со смирением принимает учение церкви и отнюдь не восстает против ее догматов.

«Свод, который я вижу, не есть неправда... и я прав, го­воря, что звезды ходят».

Душевные терзания Левина, мысли о самоубийстве, которые он скрывает от Кити, — через все это Толстой проходит сам, когда пишет «Анну Каренину», все это и он скрывает от своей жены. Но он-то не обрел еще того уми­ротворения, которое дал своему герою. По правде говоря, не очень веришь этому спокойствию. Чувствуется, что Ле­вин скорее силится его достигнуть, чем достигает на са­мом деле, и недалек день, когда он снова впадает в сомне­ния. Толстой не заблуждался на этот счет. Ему было очень трудно довести до конца «Анну Каренину». Роман наскучил автору, прежде чем он успел его окончить1. Он уже не может больше работать над ним. Он сам себе вну­шает отвращение и ужас, впадает в апатию. И вот тогда-то в пустоте опротивевшей жизни вдруг поднялась, как бы смерч над бездной, неудержимая тяга к смерти. Об этих страшных годах Толстой рассказал позднее, когда бездна осталась позади2.







Сейчас читают про: