double arrow

МОСТ МЕЖДУ МИРАМИ


«Panama – Puente del Monde» – гласила табличка с номером на дверце такси.

– Мост между мирами, – перевел мистер Мандамус, хотя Хисако уже и без него поняла, что значат эти слова. Это одно из названий страны. Другое – «Сердце Вселенной».

– О! – вежливо удивилась Хисако.

Дело было в восемь часов вечера на восемнадцатом причале в Бальбоа, в тот день, когда «Накодо», переплыв Тихий океан, встал в док. Они взяли такси, чтобы отправиться в столицу Панамы – Панаму, зарево огней которой подсвечивало снизу хмурые тучи, висящие над темной, с редкими оранжевыми высверками, массой Бальбоа‑Хайтс.

– Давайте скорей, Мандамус, я голоден, – торопил Брукман, уже сидевший в машине.

На прохождение таможенного контроля ушло гораздо больше времени, чем они рассчитывали.

– Пуэнте дель монде! – проговорил Мандамус. С неуклюжей галантностью он кинулся помогать Хисако, когда она садилась в машину, и, захлопывая дверцу, чуть не прищемил ей ногу, после чего взгромоздился на заднее сиденье рядом с Брукманом.

– Панама, пор‑фавор[8]! – крикнул Мандамус шоферу, молодому парню в жилетке.

– Панама, о'кей, – ответил шофер, устало пожимая плечами. – Куда именно вы хотите?

– Виа Бразиль, – приказал Мандамус. Хисако засмеялась, прикрыв рот рукой.

– Виа Бразиль, – кивнул шофер. Засунув номер «Ныосуика», который только что читал, за щиток на ветровом стекле, он запустил двигатель. Автомобиль запрыгал на рельсах, утопленных в бетонный причал.

При выезде с территории канала на пересечении Авениды А и Авениды де лос Мартирес стоял ярко освещенный блокпост. Приближаясь к небольшой очереди из легковых автомобилей и грузовиков, шофер выругался и плюнул в окно, хотя американские и панамские военные скоро махнули им рукой, разрешая двигаться дальше. По другую сторону шлагбаума хвост автомобилей был гораздо длиннее.

Въехав в город, они погрузились в зловонную атмосферу выхлопных газов, среди которой кое‑где вдруг попадались благоуханные оазисы цветочных ароматов.

– Красный жасмин, – кивнул господин Мандамус, глубоко втянув воздух.

Пока машина рывками и зигзагами пробивалась сквозь запруженные улицы, Хисако опустила стекло, и ее обдал горячий, словно из‑под фена, влажный ветерок. Город только что проснулся: яркие огни, снующие туда‑сюда люди, машины с опущенными стеклами, из которых неслась громкая музыка. Даже у военных джипов, в которых разъезжали солдаты, на задней перекладине или на Т‑образном кронштейне рядом с пулеметом были прикручены мощные кассетники. Однако больше всего поражало местное население. Каких только людей не попадалось в уличной толпе: всех оттенков кожи и всех племен и народов, о каких только слышала Хисако!




Во время своего путешествия Хисако один день провела в Гонолулу, где ей надо было сделать пересадку на другое судно. Больше всего ее поразило тогда, что вокруг столько гайдзинов, в то время как гавайские туземцы вовсе не показались ей такими уж необычными. На судне «Накодо», которое должно было доставить ее из Гонолулу в Роттердам через Панаму и Новый Орлеан, ее в основном окружали иностранцы: корейская команда, второй механик Брукман и единственный кроме нее пассажир – господин Мандамус. Только три старших офицера и стюард были японцами. Поэтому Хисако решила, что уже вполне адаптировалась, но разноплеменные толпы Панамы поразили ее своим причудливым смешением и многолюдством.

«Интересно, как чувствует себя Брукман?» – подумала Хисако. Уроженец Южной Африки, он – по всей видимости, вполне искренне – заявлял, что презирает режим апартеида, но Хиса‑34 ко подумала, что как человека, воспитанного в тех условиях, Панама должна была потрясти его до глубины души.

Они подъехали к «Дзудзи» на Виа Бразиль. Это был японский ресторан, господин Мандамус решил сделать даме приятный сюрприз. Хисако предпочла бы попробовать местную кухню, но постаралась не показать разочарования. Хозяин был японцем из Ниигаты, любителем лыжного спорта, хорошо знавшим Саппоро, и они разговорились («Здесь в Панаме есть только водные лыжи!»). Сябу‑сябу и темпура[9]были приготовлены прекрасно. Брукман ворчал, что ему нужен бифштекс, но, похоже, тоже остался доволен. Господин Мандамус, получив от Хисако заверение, что громко хлебать отнюдь не возбраняется, стал без стеснения хлебать все подряд, и даже когда подавали твердые блюда, булькал пивом «Кирин» так, словно полоскал горло. За ширмой шумная группа японских банковских служащих без труда заглушала Мандамуса, они то и дело произносили длинные тосты и заказывали саке. Хисако чувствовала себя так, словно и не уезжала из Японии.



Когда они вышли из ресторана, город все еще не спал; ночные клубы и казино продолжали работать. Они заглянули в два бара на авеню Роберто Дюран; первый не понравился господину Мандамусу, потому что там было много американских солдат.

– Я ничего не имею против наших американских братьев, – пояснил он Хисако.

Ей показалось, что Мандамус не собирается продолжать, но тот, наклонившись поближе, прошептал:

– Как бы тут не грохнули бомбу, – и нырнул в другой бар.

Брукман только покачал головой.

Они поиграли в казино «Маррио», побродив между зелеными столами в толпе ярких местных красавиц и мужчин в белых смокингах. Рядом с ними Хисако почувствовала себя замухрышкой‑малолеткой, но в то же время с детским восторгом наслаждалась окружающим блеском и шумом. Колеса рулеток вертелись, как трещотки, фишки щелкали по сукну, карты мелькали в холеных руках. Охранники, похожие на борцов сумо, стараясь не привлекать внимания, прохаживались среди белых смокингов и вечерних платьев или неподвижно стояли у стены, заложив руки за спину, демонстрируя обтянутые пиджаками рельефные мышцы, и только глаза их двигались из стороны в сторону.

Господин Мандамус проигрывал помалу, но часто. Он пихал в щели автоматов двадцатипенсовые монеты, уверяя, что знает беспроигрышную систему. Брукман выиграл двести долларов в «Двадцать одно» и заказал шампанского для Хисако, без особого азарта игравшей в «да‑до»[10].

Они взяли такси, поехали обратно в центр и пошли гулять по авеню Бальбоа вдоль бухты, где пенился Тихий океан и тарахтели вдали патрульные катера. Вечер они закончили в «Бахусе II». Мандамус нашел («вот так сюрприз!») комнату с караоке и надолго там застрял, пытаясь петь под японские записи и подбивая Хисако присоединиться, потом он, завидев группу банковских служащих, с которыми они уже встречались в «Дзудзи», радостно приветствовал их как старых знакомых и шумно предлагал свою дружбу.

Возвращаясь обратно на восемнадцатый причал, Хисако уснула в такси.

– … девственницы перед алтарем набирают полный рот риса и жуют до тех пор, пока он не превратится в кашицу, тогда они выплевывают эту массу в бочонок, и…

– Хватит выдумывать сказки!

– Да нет же! Честное слово, именно так и начинается ферментация. Основа их слюны…

– Что?

– Основа их слюны, плевка то есть.

– Да знаю я… – оборвал его Брукман. Хисако рывком подняла голову и зевнула.

У нее болела голова.

– Вы слышали? – спросил Брукман.

– Что? – переспросил Мандамус. – Что слышали?

– Взрыв.

Водитель, толстый, седой мужчина, который в промежутках между рейсами смотрел маленький цветной телевизор, обернулся назад и что‑то проговорил по‑испански. Хисако пыталась сообразить, действительно ли Брукман произнес слово «взрыв».

Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем они остановились где‑то в Бальбоа‑Хайтс. Слева над входом в канал сверкала огнями арка Пуэнте‑де‑лас‑Америкас. Мандамус помог Хисако выйти из машины, и вчетвером с шофером они встали на обочине, глядя назад, на раскинувшийся на берегу залива город, где в самом центре полыхал большой столб пламени, окруженный десятками голубых и красных мигающих огней, и клубы густого черного дыма, похожие на кочан цветной капусты, поднимались к оранжево‑черным облакам.

Стрекот далеких выстрелов напоминал потрескивание дров в камине.

По форме схожее с перевернутой набок буквой S, это было единственное на земле место, где солнце поднимается из Тихого океана, а садится в Атлантический. В один из дней 1513 года испанец из провинции Эстремадура по имени Васко Нуньес Бальбоа отправился в экспедицию рядовым членом отряда, но в результате бунта захватил командование, взобрался на холм Дарьей и увидел то, чего не видел еще ни одни европеец: Тихий океан.

Тогда испанцы назвали его Южным океаном.

Бальбоа подружился с жителями этой полоски земли и поссорился с губернатором, который властвовал над большей частью перешейка, называвшегося тогда у испанцев Кастилья‑дель‑Оро. Попытка захватить перешеек кончилась для Бальбоа тем, что он был обезглавлен. Губернатор не помиловал его, и приговор был приведен в исполнение, несмотря на то, что Бальбоа к тому времени успел стать его зятем.

Губернатор, оставшийся в истории под именем Педро Жестокого, основал город на берегу Тихого океана, неподалеку от рыбацкой деревушки Панамы. На местном языке рапата означало «множество рыбы». Испанцы назвали путь от этого города до Карибского побережья «Королевской дорогой». По этой дороге тянулись караваны ослов и рабов, навьюченные награбленными у инков сокровищами. Перебив туземцев, испанцы привезли невольников из Африки. С ослами они обращались лучше, чем с рабами, и рабы при первой возможности удирали в джунгли. Их называли симарроны. Они построили себе деревни, создали собственные вооруженные силы и, объединяясь с английскими, французскими и голландскими пиратами, которых эти места привлекали богатой добычей, стали грабить награбленное.

В 1573 году Френсис Дрейк с бандой флибустьеров напал на испанские галионы с золотом и разграбил город под названием Номбре‑де‑Дьос, захватил и спалил дотла город Крусес. Девяносто восемь лет спустя уроженец Уэльса Генри Морган захватил и сжег саму Панаму. Для вывоза награбленных сокровищ потребовалось сто девяносто пять мулов. Испанцы восстановили прибрежный город, окружив его еще более высокими стенами. Спустя пятьдесят восемь лет, когда Британия и Испания находились в состоянии войны, адмирал Верной захватил Пор‑тобело на Карибском побережье и форт Сан‑Ло‑ренсо.

Через несколько лет, в 1746 году, испанцы прекратили сопротивление и стали посылать свои корабли с золотом вокруг мыса Горн. Панаму они забросили, однако торговать с Европой ей не разрешили. В 1821 году панамцы провозгласили независимость… и присоединились к Великой Колумбии Боливара.

Но Колумбия их просто не заметила. Там в это время шла революция.

До прихода испанцев в Панаме проживало более шестидесяти индейских племен. После них осталось только три.

Затем кто‑то вновь нашел золото. На этот раз далеко на севере, в Калифорнии. Североамериканские прерии еще не были окончательно освоены белыми переселенцами – этот путь таил в себе намного больше опасностей, чем плавание из Нового Орлеана или Нью‑Йорка до Чагреса, за которым следовала коротенькая увеселительная прогулка (сначала на лодках, потом на мулах) до Тихого океана и еще один переезд морем до Сан‑Франциско. Панама снова оказалась важным перевалочным пунктом. Прогулка от моря до моря была столь увеселительной, что «сорокадевятники»[11]назвали ее дорогой в Ад. Они умирали пачками, в основном от болезней.

Группа разбогатевших американцев основала Панамскую железнодорожную компанию. Уверовав в их добрые намерения, колумбийское правительство предоставило им монополию.

Дорога протянулась от Колона до Панамы, там, где раньше проходил один из старых испанских золотых путей. Но в это время был забит тот золотой костыль, который поразил ее насмерть в самое сердце. Это случилось в сотнях миль отсюда: в Соединенных Штатах Америки заработала первая железная дорога, проложенная через всю страну, от моря до моря.

Людской поток вновь отхлынул от Панамы.

Виконт Фердинанд Лессепс – создатель знаменитого, проложенного через пустыню, сократившего расстояния, связавшего империи, пением прославленного, стратегически важного Суэцкого канала, кузен французской императрицы, кавалер Большого Креста Почетного легиона, удостоенный чести быть посвященным в английские рыцари, член Академии – в 1881 году начал работать над изумившим мир проектом строительства канала через Панамский перешеек.

Здесь среди ремесленников работал художник Гоген.

Здесь умерло двадцать две тысячи человек.

И вдруг в 1893 году все лопнуло. Компания – La Companie Universelle du Canal Inter‑oceanique [12], – с которой остерегались связываться банки и правительства, но которую обожали мелкие инвесторы, компания, которая направо и налево раздавала взятки политикам и журналистам, обанкротилась, а ее пять директоров попали под суд и были осуждены. Эйфель, создатель высотной башни, впал в ничтожество. Лессепс был приговорен к пяти годам тюрьмы.

Он умер на следующий год: сердечная недостаточность.

Первую скрипку в регионе стали играть Соединенные Штаты Америки. Они решили обзавестись каналом. Первоначально канал собирались прокладывать через Никарагуа, но один из руководителей того, что осталось от французской компании, разослал всем членам Конгресса никарагуанскую почтовую марку с изображением извергающегося вулкана. Он также обратил их внимание на тот факт, что Панама расположена за пределами вулканического пояса; не бывает там и землетрясений. Разве в Панаме не сохранилась арка (знаменитая арка Чато или Плоская арка, часть собора Сан‑Доминго), которая простояла в столице более трех веков?

Конгресс прислушался к этим доводам. Публично было высказано пожелание, чтобы Колумбия разрешила компании продать свои права Соединенным Штатам. Но Колумбийский конгресс не пошел навстречу Рузвельту и не ратифицировал соответствующее предложение. Неожиданно вспыхнувшее в Панаме восстание сыграло на руку Соединенным Штатам. Когда к Панаме были подтянуты колумбийские войска для подавления бунта, Конгресс послал туда американскую канонерку. Вашингтон признал независимость Панамы чуть ли не раньше, чем та была провозглашена. Это случилось в 1903 году.

Новое правительство независимой Панамы охотно согласилось предоставить Соединенным Штатам в вечное пользование полосу земли шириной в восемь километров по обе стороны канала. За это США должны были выплатить единовременно десять миллионов долларов, а затем выплачивать по четверть миллиона ежегодно (последняя сумма, когда это стало совсем уж неприлично, возросла до двух миллионов).

Тем или иным образом, на болезни нашлась управа. Трудности географического и топографического порядка были побеждены умственной мощью, мышечной силой и большими деньгами. Временная железная дорога, созданная для обеспечения строительства канала, стала самой крупной железнодорожной сетью того времени. Передвигались горы, запруживались реки, затапливались леса и создавались новые острова. Зона Панамского канала превратилась в островок подстриженных газонов среди океана джунглей.

В августе 1914 года, когда в Европе еще только началась война, через новый канал прошел первый пароход.

В 1921 году, чтобы компенсировать потерю перешейка под названием Панама, Соединенные Штаты выплатили Колумбии 25 миллионов долларов. Монтажная склейка. Далее:

1978; Джимми Картер согласился на новый договор. В 2000 году канал будет возвращен местным жителям.

(Панамцам никогда не нравилась формулировка «в вечное пользование».) Зона стала Территорией, но большинство людей продолжали называть ее Зоной. «Генерал‑ананас»[13]несколько подпортил дело, но не слишком. Все шло своим чередом. Незаметно приблизилось второе тысячелетие. На этом путеводитель Хисако заканчивался.

Шел теплый дождь, от земли исходил жаркий и терпкий растительный дух, казалось, в нем кипела жизнь, порожденная каким‑то химическим колдовством без участия солнца. Было еще только шесть часов, но уже совсем стемнело, дождь все лил, его струи сверкали в лучах корабельных огней. Судно «Накодо» покачивалось на швартовых под легким вечерним бризом. Тяжелые капли дождя покрывали тусклую гладь маслянистых вод озера переменчивыми узорами, мгновенно расплывающимися точками и черточками. Воздух был таким густым и влажным, что было странно видеть, как быстро падают, пронзая его толщу, дождевые капли.

– Мисс Онода! Хисако! Вы совсем промокнете!

Она обернулась и увидела, как из своей каюты, расположенной на главной палубе, к ней вперевалку направляется Мандамус. Хисако стряхнула несколько капель со своей черной челки; дождь падал почти вертикально, и верхняя палуба надежно защищала ее. Но Мандамус отличался надоедливой заботливостью.

Тучный и импульсивный александриец Мандамус с оливковым цветом лица и подкрашенными сединами, философ и ходячая энциклопедия разнообразных познаний, удостоенный звания почетного доктора университетами трех континентов, взял руку Хисако и молодцевато запечатлел на ней поцелуй. Хисако, как обычно, улыбнулась и слегка поклонилась.

Господин Мандамус приглашающе выставил локоть. Они начали прогуливаться по палубе от кормы к носу.

– Где вы пропадали весь день? Я немного опоздал на ленч, но, полагаю, вы обедали у себя в каюте.

– Я играла, – ответила она.

Около надстройки палуба была сухой, а вдоль лееров виднелись темные пятнышки дождевых капель.

– Ах, так вы репетировали!

«Интересно, – подумала Хисако, рассматривая палубу, – а кто первым сообразил покрывать металлическую поверхность крошечными ромбовидными выпуклостями, чтобы на ней не скользили подошвы?»

– Стараюсь поддерживать форму, чтобы навык не заржавел.

– Пускай ржа грозит только этим судам, госпожа Онода, – сказал Мандамус, обводя их широким взмахом руки.

Они дошли до носового конца надстройки «Накодо»; дождь барабанил по крышкам люков, блестевших в лучах топовых огней до самого бака. По правому борту островками света в кромешной тьме пробивались сквозь сетку дождя огни «Ле Серкля» и «Надии». Хисако подумала: как там Филипп, что он сейчас делает?

Когда они занимались любовью вечером после плавания среди подводных руин, еще перед тем, как ей приснился кошмар, Филипп обнимал ее за плечи, обхватив сзади под мышки, так что тело ее изогнулось. У Хисако появилось тогда странное чувство, будто на плечах надет акваланг и его лямки врезаются в кожу. Ей припомнились шелковистое касание теплой воды и вид плывущего впереди длинного загорелого тела Филиппа: трепещущая сетка солнечных бликов, пробивавшихся сквозь мелкую рябь наверху, расчертила пересекающимися линиями такую любимую географию его спины и ног.

– … Хисако! Вам нехорошо?

– Ой! – засмеялась она и отдернула руку, слишком крепко сжимавшую его локоть.

Спрятав руки за спину, она ускорила шаг, отчаянно стараясь припомнить, о чем только что говорил Мандамус.

– Извините, – сказала Хисако.

«Я веду себя как школьница», – подумала она.

Мандамус догнал ее и вновь подставил руку, словно надежный поручень. Кажется, он говорил что‑то про дождь и грязь (как романтично!).

– Да, да, это ужасно. Но ведь теперь, наверное, все это исправят?

– Боюсь, теперь уже поздно, – сказал Мандамус, и рука его невольно опустилась.

Они дошли до конца палубы и повернули назад к корме. Впереди был трап, ведущий в кают‑компанию. Палуба была совершенно сухая.

– Столько деревьев повырублено, столько почвы смыто в озеро… Уже до войны положение было очень серьезным. Канал с годами разрушается, да и озеро Гатун тоже… – Мандамус описал рукой круг. – Оно мелеет и сужается. Еще немного, и вы с этим бравым французским моряком будете гулять по нему вброд, а не нырять с аквалангом!

Они начали подниматься по трапу. Прежде чем войти в ярко освещенное, прохладное помещение кают‑компании, Хисако еще раз оглянулась на огни «Ле Серкля», мерцавшие в километре от «Накодо».

Она довольно быстро привыкла к судовой жизни. Танкер «Гассам‑мару» доставил ее через голубую пустыню Тихого океана в Гонолулу. Она с улыбкой и без всякого сожаления разглядывала инверсионные следы реактивных лайнеров, прочерчивавшие синь на одиннадцатикилометровой высоте. Через несколько дней после выхода из Иокогамы Хисако уже привыкла к новой обстановке и чувствовала себя на корабле как дома. В корабельной иерархии танкера она занимала место почетного гостя, пользовалась всеми привилегиями командного состава и ни за что не несла ответственности. По рангу она шла сразу за капитаном, находясь примерно на одной ступени со старшим помощником и главным механиком.

Матросы как бы не замечали ее, но вели себя исключительно вежливо. Стоило ей появиться на верхней ступеньке трапа, как поднимавшийся навстречу матрос тотчас же, опустив глаза, спускался вниз, уступая ей дорогу; они смущались, когда она их за что‑нибудь благодарила. Младшие офицеры были не намного общительнее, а старшие офицеры относились к ней как к равной, очевидно, выражая тем самым уважение, которого, по их мнению, она заслуживала как выдающийся специалист в своей области, поскольку считали ее профессию не менее сложной и важной, чем собственную. Капитан Исидзава держался с ней официально и холодно, как, впрочем, и с остальными офицерами, поэтому его сухой тон не казался ей обидным.

После лихорадочной суматохи последнего месяца в Токио, когда одновременно приходилось досрочно завершать учебную программу, договариваться с другими преподавателями о замене, чтобы передать им своих студентов и аспирантов, устраивать несколько прощальных вечеринок, обходить с визитами друзей и знакомых. А затем, ради спокойствия господина Мории, она согласилась на сеанс гипноза, чтобы агент мог затащить ее в Нарите на самолет, – плачевно закончившееся мероприятие, поскольку, очутившись внутри, она тотчас же почувствовала слабость и панический страх и, как только закрылась дверь, едва не закатила (к своему великому стыду) настоящую истерику, – так что по сравнению с этим жизнь на судне показалась ей простой и легкой. Четкое расписание, твердо установленные правила, иерархия подчинения – все это вполне соответствовало той любви к порядку, которая была свойственна ее натуре: есть корабль, и есть остальной мир. Все точно, ясно и непреложно как данность. Корабль бороздит океан, сообразуясь с ветрами и течениями, поддерживая связь при помощи радиосигналов и спутников, но по сути дела остается отдельным мирком, обособленным в силу своей подвижности.

Морской простор, бескрайнее небо, успокаивающая монотонность пейзажа – неизменного в целом и в то же время всегда разнообразного в деталях – все это превращало путешествие в некое бегство от реальности, оно давало такое ощущение свободы, равного которому по качеству и продолжительности она никогда не испытывала прежде; оно было совершенно, как ухоженный сад или комната с идеальными пропорциями, как Фудзияма, вздымающаяся в ясный день над Токио, словно гигантский поднебесный шатер.

И виолончель Страдивари, изготовленная примерно в 1730 году, отреставрированная в 1890 году в Пекине, уцелела. Хисако взяла в дорогу прибор, измерявший температуру и влажность воздуха в помещении, а также запасной кондиционер, который мог работать от судовой сети или целых сорок восемь часов на батарейках. На ее взгляд, в этом не было особенной необходимости, но только так господина Морию можно было если не успокоить, то хотя бы помочь ему удержаться на грани истерики.

Хисако репетировала в своей каюте, повесив на стену аккуратно присборенные простыни, чтобы добиться нужной акустики. Она репетировала часами, закрыв глаза, обнимая теплое дерево инструмента, растворяясь в нем. Порой, начав играть в полдень, она открывала глаза только тогда, когда за иллюминаторами уже стояла тьма. Очнувшись в потемках, она моргала глазами, как дурочка, с удовлетворением ощущая здоровую рабочую усталость, от которой ломило спину и ныли руки, и которая давала ей сознание того, что она не зря потрудилась. Очевидно, стюард где‑то упомянул про развешенные простыни, вскоре палубный офицер сказал ей, что в кладовке нашлись пробковые щиты, и предложил прикрепить их к переборке. Боясь обидеть его отказом, она согласилась. Все было сделано в тот же день. Хисако попросила не покрывать щиты лаком. Виолончель и в самом деле стала звучать лучше, исчезла излишняя резкость. Она попробовала прослушать свою игру, чего не делала со времен учебы у господина Кавамицу, и записала репетицию на старенький переносной магнитофон. Она подумала, что никогда бы не призналась в этом вслух, но, кажется, так хорошо, как сейчас, она никогда еще не играла.

Хисако жаль было покидать «Гассам‑мару», но поскольку она там ни с кем особенно не сдружилась, то знала, что ей никого не придется вспоминать с тоской. Плавание доставило ей удовольствие, а расставание было неотъемлемой частью всякого путешествия, поэтому печальный осадок в душе был неглубок и по‑своему даже приятен. Она пересела на другое судно компании «Иоцубаси» – на этот раз сухогруз «Накодо», зафрахтованный для доставки партии лимузинов «ниссан» на североамериканский рынок. На борту «Накодо», как ей показалось, царила деловитая, оживленная и более космополитическая атмосфера, и вообще здесь было интереснее, чем на «Гассаме», тут она тоже довольно быстро освоилась. Каюта была просторнее и обшита деревянными панелями, в этом помещении виолончель звучала очень хорошо.

Хисако любила стоять на носу корабля. Хотя ей было немного неловко при мысли, что за ней могут наблюдать с мостика, она все равно подолгу простаивала там с развевающимися волосами, как Грета Гарбо в «Королеве Кристине», всматриваясь в безбрежную голубизну западного Тихого океана. Устремленная лицом вперед по курсу корабля, она улыбалась навстречу тропическому ветру, в то время как корабль курсом ост‑зюйд‑ост держал путь к Панамскому перешейку.

Как и судно Филиппа, «Накодо» находилось под командованием старшего помощника. Старший офицер Эндо сидел во главе стола, Хисако справа от него, господин Мандамус напротив, Брукман – рядом с египтянином, второй помощник, Хоаси, – по другую руку от Хисако. Рядом с ним сидел Стив Оррик, студент Калифорнийского политехнического института, который упросил капитана «Надии» взять его на судно; несколько недель он тщетно пытался выехать из Панамы. Капитан «Надии», американец, сжалился над ним и, получив по радио разрешение от судовладельца, взял на борт. Когда стало ясно, что судам придется какое‑то время простоять в Гатуне, Оррик предложил вместо оплаты отработать свое пребывание на корабле; в данный момент его одолжили «Накодо», чтобы помочь в покраске. Он был высоким, светловолосым, застенчивым юношей с фигурой олимпийского пловца.

Был вечер западной кухни; на белой накрахмаленной скатерти сверкали ножи и вилки. Вечерние трапезы превратились в наиболее строго соблюдаемый ритуал на трех застрявших в Панаме судах; на каждом корабле был собственный заведенный порядок, и все по очереди принимали у себя офицеров и пассажиров других судов, иногда к ним присоединялись гости из Га‑туна, судовые агенты, служащие или работники консульств, расположенных в Колоне и Рейнбоу‑Сити. Завтра вечером все соберутся на «Надии», там будут танцы, а на ужин для разнообразия подадут местные блюда. Вчерашний греческий банкет, приготовленный Леккасом на «Ле Серк‑ле», был приятным экспромтом, который нарушил привычный цикл – к удовольствию Филиппа и Хисако. Но все же обыденная череда вечеринок, танцев, званых обедов и других развлечений помогала заполнить время в ожидании завершения военных действий. В том безвыходном положении, в котором они пребывали, эти ритуальные приемы пищи являлись единственным светлым моментом осмысленного времяпрепровождения, вызывая ощущение связи с реальным миром. Хисако беспокоилась, не пахнет ли от нее до сих пор чесноком.

Разговор перешел с волнений в Гонконге на мирные инициативы США в Эквадоре.

– Возможно, скоро мы тронуться с места, – сказал Эндо, тщательно следя за своим английским.

«Делжи калман шиле»[14], – подумала Хисако, покачивая тяжелой столовой ложкой.

– А что, – сказал Оррик, оглядывая стол. – Может, и так. Этим ребятам стоит поговорить, как все, глядишь, уладится. Всего‑то и требуется, чтобы они уговорили панамцев пустить наших морских пехотинцев обратно в Зону и разрешить полеты «эф‑семнадцатым», тогда венсеристам[15]ничего не останется, как подобру‑поздорову убираться в горы. Достаточно выставить парочку военных кораблей в виду Панамского канала, и все сразу угомонятся. Шарахнуть бы по этой чертовой стране главным калибром, и вся недолга!

Своей широкой, поросшей светлым волосом рукой он описал над белой скатертью воображаемую траекторию.

– Наш юный друг – представитель старой гвардии, – заметил господин Мандамус.

Оррик замотал головой:

– Ни черта Национальная гвардия не сделает против красных; единственный путь вызволить наши суда – это снова пустить в Зону морских пехотинцев с базы Южной группы, тут нужны гранаты и автоматы.

– Если панамцы согласиться на это, они потерять лицо, – покачал головой Эндо.

– Возможно, и так, сэр, но сейчас они, черт возьми, уже потеряли канал; и дело идет к тому, что скоро вообще потеряют всю страну, ведь они даже не могут гарантировать безопасность американских граждан в своих крупнейших городах. До каких пор, интересно, они думают, мы будем это терпеть? У них было достаточно времени показать, на что они способны.

– Может быть, конгрессмены сумеют договориться, – заметила Хисако. – Нам просто надо…

– Или, может быть, на красных снизойдет благодать и они станут вести себя как бойскауты, – перебил ее Оррик.

– У меня есть идея, – объявил мистер Мандамус, подняв руку с воздетым перстом. – А не открыть ли нам книгу?

Все взгляды с недоумением обратились в его сторону. Что имеет в виду мистер Мандамус, подумала Хисако. Может быть, он собирается погадать на Библии, открывать ее наугад, в надежде найти ответы; среди некоторой части христиан это, кажется, довольно распространенный обычай, у мусульман тоже принято гадать по Корану. В кают‑компанию вошел стюард, пожилой человек пенсионного возраста по имени Савай, в руках у него был поднос, на котором стояли тарелки с супом и корзиночка с хлебом.

– Книгу букмекерских ставок, – объяснил мистер Мандамус. – Я буду записывать ставки, можно заключать пари о том, в какой день, наконец, откроют канал или какое судно первым закончит свое путешествие, как хотите. Ну, как вам мое предложение?

Офицер Хоаси попросил Хисако перевести, о чем идет речь. Она перевела и поблагодарила Савая, который поставил перед ней тарелку с супом.

– Я не держать пари, – сказал Эндо, – но… ‑ Он только развел руками.

– А я могу поспорить, что, если канал откроется, это сделают янки, – сказал Оррик, энергично принимаясь за суп.

– Пожалуй, я согласен принять это пари, – без всякого энтузиазма заметил Мандамус.

– О чем пари? – поинтересовался вошедший в каюту Брукман.

Он кивнул Эндо и занял место за столом.

– О том, когда пропустят суда, – сообщил Мандамус.

– То есть в каком десятилетии? Или имеется в виду год?

Брукман резко развернул свою салфетку и взял в руку ложку, ожидая, пока его обслужат. От механика пахло мылом и одеколоном.

– Мы полагаем, что это все‑таки произойдет несколько раньше, – сказал Мандамус и расхохотался.

– Полагаете? Ну, так я воздержусь делать ставки.

– Мистер Оррик хочет послать сюда пехотинцев, – сказал Эндо, рискнув произнести трудное американское имя.

– Стандартное американское решение, – кивнул Брукман.

– Пусть так, зато это действенный метод!

– В Бейруте он что‑то не очень сработал, – заметил Брукман молодому человеку. Тот озадаченно уставился на механика. Брукман нетерпеливо отмахнулся: – Вероятно, это было еще до вашего рождения.

– «Послать канонерку», – торжественно изрек Мандамус, словно цитируя чье‑то высказывание.

– Ну и что! Здесь же не Бейрут. – Оррик взял с блюда кусок хлеба, разломил его пополам и начал есть.

– Кстати, и не Сайгон! И что дальше? – На лице Брукмана внезапно появилось сердитое выражение, он недовольно уставился на тарелку с супом, которую поставил перед ним старый стюард. – В конце концов, от нас тут ничего не зависит. Все как‑нибудь само собой разрешится в ту или иную сторону. В этой игре мы даже не пешки!

– Однако конгрессмены посмотрят на наши суда, – сказала Хисако. – Вчера вечером о нас опять упомянули в новостях.

– По восьмому каналу? – догадался Брукман. – Только потому, что для восьмого – это местные новости. Представляю себе, что там разглядят конгрессмены с семимильной‑то высоты, да и то при условии, если день будет ясный.

Хисако, опустив глаза, неторопливо продолжала есть суп.

– Как вы не понимаете! Ведь наши судьбы имеют символическое значение, – сказал Оррик Брукману. – Наша жизнь что‑то значит. Только поэтому красные не посмели нас атаковать или взорвать плотины.

– Они без особых трудов захватили тот шлюз, – заметил Брукман.

– Да, но ведь только один – чтобы доказать, что они могут это сделать.

– А тот танкер, который лежит на дне бухты Лимон?

– Он был зарегистрирован как американский, вы сами мне об этом постоянно твердите, мистер Брукман, – возразил Оррик. – О нем не упоминали в новостях, пока его не взорвали. Но нас красные атаковать не посмеют. Мы в центре общественного внимания. Наша жизнь что‑то значит. Поэтому сюда направляется самолет, чтобы на нас посмотреть. Мы – центральные персонажи пьесы, так сказать, «нумеро уно»[16].

– Ну, раз уж вы так уверены, – сказал Брукман, погружая в суп ложку, – кто я такой, чтобы вам возражать!

– А я все‑таки рискну предположить, – задумчиво прищурившись, произнес Мандамус, – что в случае, если переговоры пройдут успешно, все корабли будут отпущены еще до конца месяца.

Брукман засмеялся, поперхнулся супом и промокнул рот салфеткой. Оррик согласно кивнул, медленно наклонив молодую белобрысую голову.

– Только если придут эти ребята. Вот придут ребята, и дело пойдет.

– Знать бы, каким образом? – спросил Мандамус, словно размышлял вслух.

– Ничего, недолго осталось, – сказал Оррик, отламывая еще один кусок хлеба. – Скоро увидите.

– Алло? Алло? Хисако? Мисс Онода?

– Да, да. Я слушаю.

– Ах, это вы! Как вы там?

– Хорошо. Очень хорошо. А как вы?

– Хисако, что же ты делаешь? Почему ты все еще на этом пароходе? Я перенес все концерты, начиная с Гааги, на месяц вперед, кроме бернского. Залы иногда другие, но это мы утрясем позже. Но тебе надо скорей выбираться оттуда!… Ты меня слышишь? Алло?

– Это не так просто, господин Мория. Вертолеты сбивают, маленькие суда атакуют… иногда у самого берега озера; аэропорт в Панаме закрыт…

– Наверняка он не единственный, есть же там и другие аэропорты!

– … а из‑за того, что… нет, в городе только один гражданский аэропорт. В Колоне закрыт на…

– Я не про город, есть же в стране еще аэропорты!

– Пан‑Американ заминировали.

– Как заминировали? Авиалинию заминировали?

– Не авиалинию, а пан‑американское шоссе. В Панаме и в Колоне мятежники захватили заложников.

– Но ты же японка, не американка. Ты‑то тут при чем…

– Они берут в заложники… уже взяли японцев, американцев, европейцев, бразильцев… всех без разбору. В Кристобале захватили одного из капитанов, капитана Эрваля… Если я попытаюсь выбраться, я, может быть, проскочу, а может, и нет. Здесь мы хотя бы в относительной безопасности.

– Неужели нельзя вытащить из канала эти суда? Неужели их не могут как‑нибудь вывести?

– У мятежников есть ракеты. К тому же они могут взорвать шлюзы или какую‑нибудь плотину – на озере Мадден или Минди. Канал – очень уязвимое сооружение, хотя и большое.

– Хисако, неужели все это правда? Ладно, не будем об этом. Неужели нельзя ничего придумать? Ну хоть какой‑то выход ведь должен быть? Интерес публики сейчас велик как никогда, про тебя сообщали в новостях, но европейцы не могут ждать вечно, и уж прости меня, Хисако, но годы идут, и ты уже не молоденькая. Ну извини, извини меня! Скажи, что простила! Я совсем не высыпаюсь, до ночи вишу на телефоне, все эти звонки в Европу, бросаюсь на окружающих… И как я только мог такое сказать! Ну скажи, что ты меня простила…

– Конечно же! Все хорошо, и вы, конечно, совершенно правы. Но я уже советовалась с консульством; там сказали, что безопаснее всего отсидеться. Они думают, что скоро все успокоится или американцы вновь войдут в Зону.

– Вот только когда это будет?

– Кто знает? Следите за новостями.

– Я слежу! Я и так уже сижу у телевизора как приклеенный! Только и делаю, что непрерывно названиваю в Европу, так что мои телефонные счета уже достигли величины национального долга США, а в остальное время смотрю японское «Си‑эн‑эн»! Но сколько ни смотри новости, это не перенесет тебя и твою виолончель в Европу!

– Извините, господин Мория. Но я ничего не могу придумать, что тут поделать.

– Ох‑хо‑хо! И мне тоже ничего не приходит в голову. Просто… просто ужас какой‑то, хоть головой об стенку бейся! И почему только я не послушался мамочку и не остался в оркестре «Эн‑эйч‑кей»? Ладно, не обращай внимания. Ты репетируешь? Инструмент в порядке?

– Репетирую. И я, и инструмент в полном порядке. Я не знала, что вы играли в «Эн‑эйч‑кей».

– Что? Да, играл. На трубе. Это было много лет назад. Я ушел оттуда, когда понял, что больше заработаю как импресарио. К тому же от трубы у меня болели уши.

– Так, выходит, вы, господин Мория, что называется, «темная лошадка».

– Хисако, я, что называется, разорившийся агент. И чем дольше я с тобой разговариваю, тем глубже залезаю в долговую яму. Продолжай репетировать.

Хай. Спасибо, что позвонили. До свидания.

Сайонара, Хисако.

Заказать ✍️ написание учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Сейчас читают про:
Поможем в написании
> Курсовые, контрольные, дипломные и другие работы со скидкой до 25%
3 569 лучших специалисов, готовы оказать помощь 24/7