double arrow

Речевые жанры. Пределы увеличения диссонанса


Пределы увеличения диссонанса

Сопротивление уменьшению диссонанса

Если бы никакие когнитивные элементы системы знаний индивида не оказывали сопротивления изменению, то не было бы и оснований для возникновения диссонанса. Мог бы возникнуть кратковременный диссонанс, но если когнитивные элементы данной системы не сопротивляются изменениям, то диссонанс будет немедленно устранен. Рассмотрим главные источники сопротивления уменьшению диссонанса.

Максимальный диссонанс, который может существовать между любыми двумя элементами, определяется величиной сопротивления изменению наименее стойкого элемента. Как только степень диссонанса достигнет своего максимального значения, наименее стойкий когнитивный элемент изменится, тем самым устраняя диссонанс.

Это не означает, что степень диссонанса часто будет приближаться к этому максимально возможному значению. Когда возникает сильный диссонанс, степень которого меньше, чем величина сопротивления изменениям, свойственного любому из его элементов, уменьшение этого диссонанса для общей когнитивной системы вполне может быть достигнуто за счет добавления новых когнитивных элементов. Таким образом, даже в случае наличия очень сильного сопротивления изменениям общий диссонанс в системе может сохраняться на довольно низком уровне.

Рассмотрим в качестве примера человека, который истратил значительную сумму денег на приобретение нового дорогого автомобиля. Представим себе, что после совершения этой покупки он обнаруживает, что двигатель этого автомобиля работает плохо и что его ремонт обойдется очень дорого. Более того, оказывается, что эксплуатация этой модели гораздо дороже, чем эксплуатация других автомобилей, и вдобавок ко всему, его друзья утверждают, что этот автомобиль просто безвкусен, если не сказать уродлив. Если степень диссонанса станет достаточно большой, то есть соотносимой с величиной сопротивления изменению наименее стойкого элемента (который в данной ситуации, скорее всего, будет элементом поведенческим), то этот индивид может, в конце концов, продать автомобиль, несмотря на все неудобства и финансовые потери, связанные с этим.

Теперь давайте рассмотрим противоположную ситуацию, когда степень диссонанса для индивида, купившего новый автомобиль, была достаточно большой, но все-таки меньше, чем максимально возможный диссонанс (то есть меньше величины сопротивления изменению, свойственного наименее стойкому к изменениям когнитивному элементу). Ни один из существующих когнитивных элементов, следовательно, не изменился бы, но этот индивид мог бы сохранять степень общего диссонанса достаточно низкой посредством добавления новых знаний, являющихся консонантными с фактом владения новым автомобилем. Этот индивид мог бы прийти к заключению, что мощность и ходовые характеристики автомобиля более важны, нежели его экономичность и дизайн. Он начинает ездить быстрее, чем обычно, и совершенно убеждается в том, что способность развивать высокую скорость является самой важной характеристикой автомобиля. С помощью подобных знаний этот индивид вполне мог бы преуспеть в поддерживании диссонанса на незначительном уровне.

Универсуум речи не образуется ни словами, ни предложениями: он образуется высказываниями (речевыми актами). Общее структурное членение человеческой речи в значительной степени детерминировано типологической дифференциацией этих индивидуальных высказываний. Адекватное исследование структуры человеческих высказываний предполагает идентификацию их типов. Структура вопроса, как грамматическая, так и смысловая, отличается от структуры приказа, структура приказа отличается от структуры доноса, структура доноса отличается от структуры лозунга (стандартной фразы) и так далее.

Структурный и функциональный анализ таких объектов, как вопрос, приказ или лозунг, составляет предмет того раздела современного языкознания, который называют теорией речевых актов. Теория речевых актов ставит себе в заслугу то, что интересующим ее предметом являются единицы, гораздо теснее связанные с действительностью, чем те, которыми занималось все языкознание прошлого – как традиционное, так и структуральное или трансформационное. Фонемы, морфемы, слова, фразы или предложения – это единицы абстрактные и «мертвые»: живая речь слагается из «актов», структура которых детерминирована непосредственно их прагматической функцией.

В течение последних приблизительно пятнадцати лет интерес к «речевым актам» постоянно растет.[1] Литература на эту тему растет от месяца к месяцу в геометрической прогрессии. Несмотря на это, языкознание до сих пор не только не выработало общепринятой методологии описания «речевых актов», но даже не поставило перед собой серьезно такой цели. Литература растет, растет репертуар теоретических «предложений» и моделей, но все эмпирические плоды этой деятельности до сих пор не выходят за рамки анализа отдельных, случайно, как создается впечатление, выбранных типов высказываний и непосредственного наблюдения, с трудом поддающегося синтезированию.

Исследователю, просматривающему списки «речевых актов», обсуждаемых в лингвистической литературе, трудно не вынести впечатления, что «речевой акт» является понятием не только никогда и нигде не определенным, но и не поддающимся определению, что это по сути гетерогенное понятие, мнимый продукт высвобождения прагматики из жестких рамок «мертвого» грамматического описания, а по сути пересечение чисто грамматического понятия – «предложения» – с нерешительно и непоследовательно популяризируемым понятием вербальной интеракции людей – носителей языка. Какие же «речевые акты» обычно привлекают внимание исследователей? Прежде всего вопросы (литература, касающаяся вопросов, пожалуй, больше, чем литература, касающаяся всех других «речевых актов» вместе взятых); затем последовательно приказы, просьбы, обещания, предостережения и угрозы, приветствия и прощания, поздравления и соболезнования, благодарности и извинения. То есть прежде всего высказывания очень короткие, в большинстве случаев однофразовые. Поэтому говорят: речевой акт, единица совершенно другого порядка, чем морфемы, слова или предложения; в действительности же понимают по-прежнему: предложение. Языковед чувствует, что пока он опирается на предложение – даже если он смотрит на это предложение с новой, неграмматической точки зрения – до тех пор у него под ногами твердая почва. Многофразовое высказывание – это, как ему представляется, зыбкая почва, подобная теории литературы и другим подозрительным областям «не-точного» знания.

Но с функциональной точки зрения «речевые акты» – это, конечно, не только короткие, однофразовые формы – такие, как вопросы, приказы или ритуальные формы вежливости, – но также формы средние, бóльшие и совсем больше – такие, как манифест, заявление, проповедь, выступление, беседа, дискуссия, ссора, а также трактат, биография, хроника, мемуары и т.д. По сути здесь вообще не может быть речи о длине, измеряемой в таких единицах грамматической структуры, как предложение.

«Одна из причин игнорирования в лингвистике форм высказывания – это крайняя разнородность этих форм по композиционному построению и в особенности по их размеру (речевой длине) – от однословной реплики до большого романа. Резкое различие в размерах имеет место и в пределах устных речевых жанров. Речевые жанры поэтому представляются несоизмеримыми и неприемлемыми в качестве единиц речи», – писал в одной из не опубликованных при жизни и до сих пор неизвестной широким кругам языковедов работ Михаил Бахтин [Бахтин 1979: 261].

Ключевым термином в цитированной выше формулировке Бахтина является термин «речевые жанры». Я думаю, что для выхода из тупика в необыкновенно важной для языкознания (а также многих других гуманитарных наук) теории речевых актов следует начать именно с перенесения акцента с понятия «речевой акт» на бахтинское понятие «речевой жанр».

Речь здесь отнюдь не о замене терминологии. И речь также совсем не о противопоставлении чего-то статичного чему-то динамичному. «Речевой жанр», как его понимает Бахтин, является действием, а не продуктом (точнее говоря, он является кодифицированной формой действия). Слово «жанр» все же лучше, меньше вводит в заблуждение, чем слово «акт», потому что «акт» вызывает представление о высказывании коротком, одноразовом (а следовательно, вообще говоря, однофразовом). В результате исследование речевых действий человека часто превращается (чтобы не сказать: «вырождается») в исследование типов предложений – в особенности тех типов предложений, которые специализировались как орудия определенных жанров. «Дело в том, что существуют типы предложений, которые обычно функционируют как целые высказывания определенных жанровых типов. Таковы вопросительные, восклицательные и побудительные предложения». [Бахтин 1979: 269].

Я думаю, что Бахтин был глубоко прав, обвиняя лингвистику в игнорировании речевых жанров как относительно стабильных и «нормативных» (конвенциональных) форм высказывания и в связанном с этим неразличением высказывания и предложения. «Игнорирование речевых жанров... должно было приводить к положению (которое, правда, никогда последовательно не защищалось), что наша речьотливается (Выделение А.В.) только в устойчивые, данные нам формы предложений, а сколько таких взаимно связанных предложений мы произнесем подряд и когда мы остановимся (кончим) – это предоставляется полному произволу индивидуальной речевой воли говорящего или капризу мифического “речевого потока”» [Бахтин 1979: 260].

В сущности, утверждал Бахтин, мы говорим только определенными жанрами. «Даже в самой свободной и непринужденной беседе мы отливаем (Выделение А.В.) нашу речь по определенным жанровым формам <…> Эти речевые жанры даны нам почти так же, как нам дан родной язык» [Бахтин 1979: 257].

Понятие речевых жанров, сформулированное и развитое в многочисленных работах Бахтина, представляется мне чрезвычайно плодотворным как для литературоведческих, так и для лингвистических исследований (а также для исследований культуры вообще). Особенно важен, в моем понимании, упор, который Бахтин делает, с одной стороны, на разнородность речевых жанров, а с другой – на необходимость единой методологии их исследования. «К речевым жанрам мы должны отнести и короткие реплики бытового диалога..., и бытовой рассказ..., и короткую стандартную военную команду, и развернутый и детализованный приказ, и довольно пестрый репертуар деловых документов.... и разнообразный мир публицистических выступлений <…>; но сюда же мы должны отнести и многообразные формы научных выступлений и все литературные жанры (от поговорки до многотомного романа). Может показаться, что разнородность речевых жанров так велика, что нет и не может быть единой плоскости их изучения <…> Функциональная разнородность, как можно подумать, делает общие черты речевых жанров слишком абстрактными и пустыми. Этим, вероятно, и объясняется, что общая проблема речевых жанров по-настоящему никогда не ставилась. Изучались – и больше всего – литературные жанры. Но начиная с античности и до наших дней они изучались в разрезе их литературно-художественной специфики, их дифференциальных отличиях друг от друга (в пределах литературы), а не как определенные типы высказываний, отличные от других типов, но имеющие с ними общую словесную (языковую) природу. Общелингвистическая проблема высказывания и его типов почти вовсе не учитывалась» [Бахтин 1979: 238].

Бахтинское понятие речевого жанра, в сущности, близко понятию «языковой игры» Витгенштейна (language game, см. [Wittgenstein 1953]). Я думаю, что если языкознание не приняло понятия «языковой игры» Витгенштейна, а с энтузиазмом приняло понятие «речевого акта» Остина (см. по этому поводу [Levinson, в печати]), то так произошло именно потому, что «языковые игры» неисчерпаемы в своем разнообразии, как количественном (размер), так и качественном, в то время как «речевой акт» может представляться маленькой и разнотипной единицей, более близкой по характеру традиционным объектам лингвистических исследований.

Понятие «языковой игры» было в определенном смысле принято современной антропологией. В современной антропологической литературе множатся описания «языковых игр», характерных для негритянско-американской культуры, разных африканских культур, индейских, полинезийских и т.д. (см., например, [Bauman and Sherzer 1974] или [Gumperz and Hymes 1972]). Иногда антропологи даже употребляют по отношению к этим разным «языковым играм» бахтинский термин «речевой жанр» («speech genre»). Однако все «языковые игры» и «речевые жанры», описываемые в большинстве антропологических работ, трактуются как формы культуры, а не как определенные формы высказываний, имеющие общую языковую природу с такими простыми речевыми актами, как вопрос, приказ или угроза. Идея Бахтина о том, что вся речь отливается в жанры – следовательно, систематическому анализу нужно подвергнуть не только такие специфические формы культуры, как турецкие словесные поединки [см. Dundes et al. 1972] или негритянские ритуальные оскорбления (см.: [Labov 1972]), но весь универсуум речи исследуемой культуры, – чужда антропологической литературе, как и литературе лингвистической. Антропологические описания отдельных сложных речевых жанров до сих пор не были интегрированы с лингвистическими попытками описания речевых актов. Я думаю, что страдают от этого обе дисциплины.

* * *

Целью настоящей – по необходимости очень сокращенной – статьи является попытка показать, как бахтинская идея единой системы речевых жанров могла бы быть воплощена в жизнь в рамках семантической теории элементарных смысловых единиц («semantic primitives»), развиваемой автором в течение ряда лет (см. особенно [Wierzbicka 1969; 1972; 1980; 1980a и в печати]). Здесь не место для изложения основных идей этой теории. Достаточно сказать, что значение в ней формулируется на специальном семантическом языке, на языке, ригористично кодифицированном, но не искусственном, а извлеченном из произвольного естественного языка.

Применительно к речевым жанрам этот метод ведет к моделированию каждого жанра при помощи последовательности простых предложений, выражающих мотивы, интенции и другие ментальные акты говорящего, определяющие данный тип высказывания. Элементарность либо квази-элементарность семантических единиц, применяемых в модели, и их повторяемость (в разных сочетаниях) обеспечивает легкое сравнение разных жанров и наглядно показывает связывающие их структурные отношения. Использование фрагмента естественного языка как языка семантического описания обеспечивает интуитивную доступность и верифицируемость предлагаемых формул. Вот примерный подбор формул, определяющих некоторые речевые жанры[2]:

ВОПРОС

хочу, чтобы ты представил себе, что я не знаю того, что знаешь ты, и что ты хочешь мне это сказать

говорю это, потому что хочу, чтобы ты мне это сказал

ПРОСЬБА

хочу, чтобы ты сделал для меня нечто хорошее (Х)

говорю это, потому что хочу, чтобы ты это сделал

не знаю, сделаешь ли ты это, потому что знаю, что ты не обязан делать то, что я хочу, чтобы ты делал

ПРИКАЗ

хочу, чтобы ты сделал Х

говорю это, потому что хочу, чтобы ты это сделал

знаю, что ты это сделаешь, потому что ты знаешь, что ты обязан делать то, что я хочу, чтобы ты делал

УГРОЗА

говорю: я хочу, чтобы ты знал, что если ты сделаешь Х, то я сделаю тебе нечто плохое

думаю, что ты не хочешь, чтобы я это сделал

говорю это, потому что хочу, чтобы ты не сделал Х

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

говорю: если ты сделаешь Х, то с тобой может случиться нечто плохое

думаю, что ты не хочешь, чтобы это случилось

говорю это, потому что хочу, чтобы ты мог сделать, чтобы этого не случилось

РАЗРЕШЕНИЕ

знаю, что ты хочешь сделать Х

знаю, что ты понимаешь, что ты не мог бы этого сделать, если бы я не хотел, чтобы ты это сделал

говорю: не хочу, чтобы ты думал, что я не хочу, чтобы ты это сделал

говорю это, потому что хочу, чтобы ты мог это сделать

БЛАГОДАРНОСТЬ

знаю, что ты сделал для меня нечто хорошее

говорю: я чувствую к тебе нечто хорошее по этой причине

говорю это, потому что хочу, чтобы тебе было приятно

ПОЗДРАВЛЕНИЕ

знаю, что произошло нечто, что хорошо для тебя

думаю, что это произошло потому, что ты что-то сделал

думаю, что ты по этой причине рад

говорю: и я по этой причине рад

говорю это, потому что хочу, чтобы тебе было приятно

СОБОЛЕЗНОВАНИЕ

знаю, что произошло нечто, что для тебя плохо (кто-то в твоей семье умер)

думаю, что ты огорчен по этой причине

говорю: и я огорчен по этой причине

говорю это, потому что хочу, чтобы ты был менее огорчен

ИЗВИНЕНИЕ

знаю, что я сделал нечто, что было для тебя плохо

думаю, что ты можешь чувствовать ко мне нечто плохое по этой причине

говорю: я жалею, что я это сделал

говорю это, потому хочу, чтобы ты не чувствовал ко мне ничего плохого

КОМПЛИМЕНТ

говорю: о тебе можно сказать нечто хорошее

чувствую, что тебе это будет приятно

говорю это, так как хочу, чтобы тебе было приятно

ПОХВАЛЬБА

говорю: обо мне можно сказать нечто хорошее, чего нельзя сказать о других людях

мне по этой причине приятно

говорю это, потому что хочу, чтобы ты был удивлен и завидовал мне

ЖАЛОБА 1

говорю: у меня происходит нечто плохое

чувствую себя плохо по этой причине

говорю это, потому что хочу, чтобы ты мне сочувствовал

ЖАЛОБА 2

говорю: по вине кого-то у меня происходит нечто плохое

чувствую себя плохо по этой причине

говорю это, потому что хочу, чтобы ты сделал этому кому-то нечто плохое

ВЫСТУПЛЕНИЕ (РЕЧЬ)

хочу сказать нечто вам всем

думаю, что вы хотели бы знать, что я хочу сказать

ЛЕКЦИЯ

хочу сказать вам разные вещи об Х

думаю, что вы должны знать нечто об Х

думаю, что вы знаете, что я знаю много об Х

говорю это, потому что хочу, чтобы вы знали нечто об Х

ПОПУЛЯРНАЯ ЛЕКЦИЯ (POGADANKA)

хочу сказать вам разные вещи об Х

думаю, что вы понимаете, что я могу сказать много об Х

думаю, что вы хотели бы, чтобы вы и я говорили друг с другом об Х

ДОКЛАД

думаю, что вы понимаете, что я могу сказать много вещей об Х, которых вы не знаете, потому что я работал над Х

думаю, что я должен вам сейчас сказать разные вещи об Х, которые знаю по этой причине

РАЗГОВОР (ROZMOWA)

говорю: ...

говорю это, потому что хочу, чтобы мы говорили разные вещи друг другу

думаю, что и ты хочешь, чтобы мы говорили разные вещи друг другу

ДИСКУССИЯ

думаю, что ты думаешь об Х нечто другое, чем я

говорю: ...

говорю это, потому что хочу, чтобы каждый из нас сказал, что он об этом думает (и почему)

думаю, что и ты хочешь, чтобы каждый из нас сказал, что он об этом думает и почему

думаю, что, говоря об этом, мы могли бы сделать так, что мы будем думать одно и то же

я хотел бы, чтобы мы думали одно и то же

СПОР

знаю, что ты думаешь о Z нечто другое, чем я

думаю, что ты думаешь плохо

говорю: ...

говорю это, потому что хочу, чтобы ты думал так же, как и я

ССОРА

знаю, что ты думаешь о Z нечто другое, чем я

говорю: ты думаешь плохо

говорю это, потому что хочу, чтобы ты сказал, что ты говорил плохо

ВОСПОМИНАНИЕ

говорю то, что помню

говорю это, потому что хочу представить заново некоторые вещи, которые случились в моей жизни

МЕМУАРЫ

хочу писать о разных вещах, которые помню из моей жизни

пишу это, потому что хочу сказать то, что помню об этих вещах

думаю, что люди хотели бы знать об этих вещах и хотели бы иметь возможность представить их себе так, как я их помню

АВТОБИОГРАФИЯ

хочу писать о тех вещах, которые произошли в моей жизни

пишу это, потому что хочу, чтобы люди знали о моей жизни и могли представить ее себе

думаю, что люди хотели бы знать о моей жизни и иметь возможность представить ее себе

ПОВЕСТКА ДНЯ

мы говорим: это – вещи, которые мы хотим сделать, когда соберемся, чтобы говорить и этим образом делать разные вещи и хотим это сделать в такой последовательности: ...

мы говорим это (записывая), потому что хотим, чтобы каждый, кто мог бы там быть, знал об этом

ПРОТОКОЛ

мы говорим: это вещи, которые люди сказали, когда мы собрались, чтобы говорить и этим образом делать разные вещи

мы это говорим (записывая), потому что хотим, чтобы кто-то, кто хотел бы позже знать, что люди сказали, когда они там собрались, мог это узнать

ОБЪЯСНЕНИЕ

думаю, что ты не понимаешь Х

думаю, что ты хотел бы это понимать

говорю: ...

говорю это, потому что хочу, чтобы ты это понимал

СООБЩЕНИЕ

думаю, что ты не знаешь Х

думаю, что ты хотел бы это знать

говорю: ...

говорю это, потому что хочу, чтобы ты это знал

ОБЪЯВЛЕНИЕ

говорю: ...

говорю это, потому что хочу, чтобы все это знали

думаю, что если я скажу это таким образом, то все смогут это знать

ЦИРКУЛЯР

говорю: ...

говорю это (записывая), потому что хочу, чтобы каждый, кто принадлежит к группе Х, это знал

думаю, что каждый, кто принадлежит к группе Х, понимает, что должен знать то, что я хочу, чтобы он знал

РАСПОРЯЖЕНИЕ

говорю: я хочу, чтобы каждый, кто принадлежит к группе Х, делал Z

думаю, что каждый, кто принадлежит к группе Х, понимает, что должен делать то, что я хочу, чтобы он делал

ШУТКА

говорю: я хочу, чтобы ты себе представил, что я говорю Х

думаю, что ты понимаешь, что я этого не говорю

говорю то, что говорю, потому что хочу, чтобы ты смеялся

АНЕКДОТ

говорю: я хочу, чтобы ты себе представил, что случилось Х

думаю, что ты понимаешь, что я не говорю, что это случилось

говорю это, потому что хочу, чтобы ты смеялся

думаю, что ты понимаешь, что люди говорят это друг другу, чтобы смеяться

ФЛИРТ

говорю: я хочу, чтобы ты себе представил(а), что я говорю Х

думаю, что ты понимаешь, что, может быть, я этого совсем не думаю

говорю это, потому что хочу, чтобы ты себе представил(а), что нравишься мне как лицо противоположного пола

ТОСТ

говорю: я хочу, чтобы произошло нечто хорошее для Х

представляю себе, что если мы говорим это, выпивая, то это произойдет

говорю это, потому что хочу сказать, что мы питаем добрые чувства к Х

ДОНОС

говорю: Х сделал Z

знаю, что вы считаете Z чем-то плохим

знаю, что вы хотите знать, когда кто-то делает Z

думаю, что вы сделаете Х-у нечто плохое потому, что X сделал Z

думаю, что вы не скажете Х-у, что я вам это сказал

СВИДЕТЕЛЬСТВО

говорю то, что знаю (Х)

знаю это не потому, что кто-то другой мне об этом сказал

думаю, что никто не может сказать, что я этого не знаю

говорю это, потому что хочу, чтобы все знали, что это – правда

* * *

Каким образом можно найти единую плоскость анализа высказываний столь разных, как, с одной стороны, простые, порой однофразовые вопросы и ответы, а с другой, сложные литературные, научные, публицистические или административные формы?

По моему мнению, такую плоскость можно найти, опираясь в анализе на элементарные иллокутивные компоненты, соответствующие простым ментальным актам говорящих людей. Понятие речевого акта является недостаточным орудием для анализа речи не только потому, что исключает (по крайней мере имплицитно) сложные жанры, но также потому, что исключает иллокутивные компоненты, меньшие, чем отдельный «акт» – такие, как индивидуальные интенции и мотивы говорящего. Каждый речевой акт соответствует интегрированному пучку ментальных актов. Также и каждый речевой жанр соответствует интегрированному пучку ментальных актов. Отыскивая единую плоскость анализа речи, мы нуждаемся, с одной стороны, в понятии «большем», более емком, чем «акт» (а следовательно, в понятии «жанр»), с другой же стороны, в понятии простейшем, более элементарном, чем «акт» (а следовательно, в понятии «иллокутивного компонента»).

Как справедливо подчеркивал Бахтин, основной определяющей чертой каждого речевого жанра является цель, коммуникативная интенция (см. также понятие «иллокутивной цели» у [Searle 1976]). Чтобы определить речевые жанры в экспликационной модели, нужно прежде всего выделить основную коммуникативную цель каждого жанра (такую как: «хочу, чтобы ты это сказал» для вопроса, «хочу, чтобы ты это сделал» для приказа, «хочу, чтобы ты смеялся» для анекдота, «хочу, чтобы ты это знал» для лекции и т.д.). Но выделение «иллокутивных целей» – это только первый шаг анализа. Следующий его шаг – это полное разложение всех жанров на конституирующие их мотивы, эмоции, позиции и т.д. [см.: Wierzbicka 1972; 1973; 1977].

Представление речи в виде иерархических комплексов ментальных актов отправителя текста и ссылка при этом на Бахтина может показаться парадоксальной комбинацией: ведь Бахтин противопоставлял очень остро психологическую лингвистику (в широком смысле слова) социологической лингвистике, боролся с монологической интерпретацией и представлял себе все разновидности речи по своей сущности диалогическими и, следовательно, опирающимися на диалектическую интеракцию между отправителем и адресатом.

В сущности, однако, предлагаемый в данной статье анализ речевых жанров, хотя формально он и представляет точку зрения говорящего, все же полностью исходит из бахтинской идеи о диалогичности речи. Представленные экспликации приписывают почти всем рассмотренным здесь речевым жанрам полифоничную структуру: в предложенной модели говорящие действительно выражают свои мысли, свои интенции и эмоции, но делают это в контексте воображаемых, предвосхищаемых или используемых как исходная точка суждений, интенций и эмоций своих адресатов (а часто также других людей – потенциальных предыдущих говорящих и интерлокуторов).

* * *

Теория речевых жанров, предложенная или, скорее, заявленная в данной статье, отличается своими принципами в равной мере как от традиционной стилистики, так и от различных современных теорий текста. Здесь не место описанию этих отличий. Все же на одно особенно важное, по моему мнению, отличие я хотела бы обратить внимание. Представленная здесь (фрагментарная, это понятно) таксономия речевых жанров не задумана как универсальная схема или фрагмент универсальной схемы. Речевые жанры, определения которых я здесь пыталась очертить, – это жанры польские, жанры, выделенные польским языковым сознанием, отражающие польский общественно-культурный мир, кодифицированные в польских лексических единицах. Общеизвестно, что этно-ботаническая, этно-зоологическая, этно-топографическая или этно-климатическая номенклатура каждого языка отражает сознание общества, которое говорит на этом языке. Не случайно, что арабский язык имеет богатый лексикон, касающийся верблюдов и песка, эскимосский язык – северных оленей и снега, а язык аранда – кенгуру и эвкалиптов. Подобно этому, наверняка не случайно, что польский язык лексически выделяет такие разновидности речи, как «анекдот» («kawał») (отличающийся семантически от «шутки» («żart»)), «заявление» («podanie»), «донос» («donos») или «доклад» («referat»), которые не имеют точных соответствий в английском языке; также наверняка не случайно, что английский язык лексически выделяет такие разновидности речи, как «talk» (что-то между докладом и беседой, неофициальная «болтовня», но серьезно), «interview» (направленный разговор, в котором интерлокуторы имеют разные роли и один из интерлокуторов старается что-то узнать о втором, например, «job interview», «собеседование при приеме на работу») или «note» (коротенькое неофициальное письмецо или открытка кому-либо с определенной коммуникативной целью), у которых нет точных соответствий в польском языке. Конечно, много речевых жанров, типизированных польским языком, имеют свои соответствия в английском языке (например, вопрос, приказ, угроза, манифест, поговорка или проповедь). С другой стороны, наборы речевых жанров, лексически выделенных языками из более отдаленных культурных зон, конечно, различаются больше, чем польский и английский.

Речевые жанры, выделенные данным языком, являются, как я думаю, одним из лучших ключей к культуре данного общества. Все же, чтобы их общественно-культурная специфика и их значение могли быть полностью выяснены, необходим аналитический аппарат с универсальной применимостью, обеспечивающий точное сравнение сопоставляемых единиц. Я думаю, что роль такого аппарата может выполнять заявленный здесь язык парафраз, опирающихся на элементарные семантические единицы.

ЛИТЕРАТУРА

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979.

Bauman R., Sherzer J.F. (eds.). Explorations in the Ethnography of speaking, Cambridge: University Press, 1974.

Dundes A. et al. The Strategy of Turkish Boy’s Verbal Dueling Rhymes // Directions in Sociolinguistics. The Ethnography of Communication, J.Gumperz, D.Hymes (eds.). New York, 1972.

Gumperz J., Hymes D. (eds). Directions in Sociolinguistics. The Ethnography of Communication. New York, 1972.

Labov W. Rules for Ritual Insults // W.Labow. Language in the Inner City: Studies in the Black English Vernacular, Philadelphia: University Press, 1972.

Levinson S.C. The Essential Inadequacies of Speech Act Models of Dialogue // Possibilitis and Limitations of Pragmatics: Proceedings of the Conference on Pragmatic, Urbino, July 8-14, 1979. H. Parret, M. Sbisá, J. Verschuren (eds.). Amsterdam: John Benjamin B. V., 1981.

Sacks H. Social Aspects of Language. The Organisation of Sequenting in Conversation, Englewood Cliffs, N.J.: Prentise Hall, 1972.

Schegloff E. Sequenting in Conversational Openings // J.Gumperz, D.Hymes (eds.), 1972.

Searle J. The Classifications of Illocutinary Acts // Language and Society. 1976. N5.

Wierzbicka A. Dociekania semantyczne, Wrocław, 1969.

Wierzbicka A. Semantic Primitives, Frankfurt, 1972.

Wierzbicka A. Akty mowy // Semiotyka i struktura tekstu, pod red. M.R. Mayenowej, Wrocław, 1973.

Wierzbicka A. The Ignorative: The Semantics of Speech Acts, «International Reviev of Slavic Linguistics» 2/2. 1977. N3.

Wierzbicka A. The Case for Surfase Case. Ann Arbor: Karoma Publishers, 1980.

Wierzbicka A. Lingua Mentalis. Sydney – New York: Academic Press, 1980. (Wierzbicka 1980a).

Wierzbicka A. Semantic Analysis of the Lexicon as a Tool for Comparing Cultures (в печати).

Wittgenstein L. Philosophical Investi ganions. New York: Macmillian, 1953.


Anna Wierzbicka. Genry mowy // Tekst i zdanie. Zbiór studiów. Wrocław – Warszawa – Kraków – Gdańsk, 1983.

[1] Последнее десятилетие также ознаменовалось появлением целого ряда новаторских работ, касающихся в особенности теории разговора (см. прежде всего [Sacks 1972]).

Однако работы, касающиеся разговора, и работы, касающиеся однофразовых речевых актов, шли разными путями. До интегрирования этих разных направлений исследований дело не дошло. Более того, теоретики разговора в последнее время все чаще утверждают, что теория речевых актов вообще не может им ничего дать, потому что она не может дать единообразной аналитической системы для исследования речи во всем многообразии ее форм (см., например, [Levinson 1981]).

[2] Наверное, не нужно добавлять, что предложенные здесь экспликации не претендуют на звание окончательных или оптимальных формул. Наверняка, все из них или почти все можно улучшить. Тем не менее эти формулы предлагаются серьезно: это не только ориентировочные иллюстрации предложенного метода, но также попытки его применения (и поэтому автор была бы признательна за любые замечания и предложения).


Сейчас читают про: