double arrow

О ТОМ, КАК БУРЯ СНЕСЛА БАШНЮ


То есть ее снесла не буря. Это версия была такая. Просто она стояла, стояла и вдруг упала. Вся.

Объективных причин было множество. Она стояла очень давно; ее страшно перегрузили – одних тарелок пятьдесят штук, а попробуйте вы на всю Россию транслировать НТВ! Их смотреть-то тяжело, с их праведными гневными глазами, в которых при каждой новой катастрофе появляется злорадный блеск, – а транслировать... И потом, в то время и в той стране все почему-то падало. Сначало стояло – так, что весь мир боялся. А потом падало – так, что мир окончательно уже обделывался.

Собственно, кренилась она уже давно. Об этом ходили разные слухи: например, что у Москвы во время итальянской поездки Лужкова появился город-побратим с полуприличным названием, от которого происходит старый русский глагол, – и вот мы решили... ко дню города... Или еще – о том, что это диверсия Березовского. Он ушел с ОРТ, а тут и башня накренилась. Вернуть Березовского! Жители окрестных домов стояли вокруг башни тесным живым кольцом и гадали, на кого Бог пошлет. Действовал тотализатор. Пили пиво и слушали "Эхо Москвы", подробно рассказывавшее, как именно она падает: от изображения без звука давно отвыкли. "Эхо" создавало необходимый фон.




Когда она накренилась до опасного градуса, публика неохотно расползлась, отгоняемая милицией, и наблюдала за процессом уже по телевизору. До тех самых пор, пока телевизор не перестал показывать.

Тут-то и началось.

Ранним августовским утром старая, но еще крепкая домохозяйка Дарья Степановна включила свой телеприемник в надежде узнать, выгонят ли Люсию с ее полузаконным сыном из дома синьора Басареса или оставят. От этого зависела вся жизнь Дарьи Степановны. Люсия препиралась с женой дона Басареса вот уже пятую серию. Все это время они стояли на лестнице, а синьор Басарес от греха подальше лежал в коме, чтобы не растравлять себе душу. Он знал, что ребенок был его, но не был уверен в том, что его мать именно Люсия.

Дарья Степановна включила телевизор и увидела метель.

– Снег пошел, должно быть, – рассудила она. – Пока они спорили, как раз зима наступила...

Но снег все шел и шел, а Люсии не было. Дарья Степановна переключила, постучала по телевизору, плюнула на него, вызвала мастера, но мастер сказал, что это надолго. На неделю уж точно.

– Господи! – воскликнула Дарья Степановна. – Да как же я без нее! без них!

Некоторое время она в тупом оцененении смотрела в пустой экран, а потом разбудила мужа.

– Эй, Паша! – воскликнула она. – Становись сюда!

– Куда, дура?!

– Вот сюда, к дверям! Становись и кричи: "Люсия, нам надо поговорить!".

– Ты что, ополоумела?

– Кричи, сказано!

– Может, я все-таки останусь собой? – не очень уверенно спросил Паша.



– Тебе что, трудно?!

– Ну, "Люсия, нам надо поговорить!".

– Нам не о чем говорить, Базилио! – воскликнула Дарья Степановна.

– И что?

– А ты еще раз: "Люсия, нам надо поговорить!".

– Нам не о чем говорить, Базилио!

Так они препирались минут сорок, пока не пришла пора идти в магазин, и утро было проведено с пользой и удовольствием.

Семья Петровых с нижнего этажа между тем чувствовала себя совершенно беззащитной. Она положительно не знала, кто теперь будет защищать ее зубы с утра до вечера и как ей спастись от перхоти. Младшая дочь совершенно измучилась с пятнами, которые оставались повсюду, на что бы она ни садилась. Обычно семья руководствовалась теми средствами защиты от чудовищного внешнего мира, о которых ей рассказывали по телевизору. Названия этих чудесных вещей они помнили ровно столько времени, сколько нужно было на дорогу от дома до магазина: потом по телевизору все равно повторят. У Петровых, так сказать, совершенно не было долгосрочной памяти – жизнь в режиме беспрерывных повторений приучила их не запоминать ничего. Теперь они не понимали, как облегчить понимание, каким образом заставить главу семейства поехать к маме и чем отчистить раковину. Петровы тупо пялились в экран, а раковина между тем ржавела и гнила, перхоть сыпалась на воротники, простыни желтели, домашний любимец Василий исходил криком, не находя в миске корма для энергичных кошек, а сын Иван в отчаянии смотрел на прыщи, с неотвратимостью психической атаки покрывавшие его красное лицо. Он забыл, как называется это чертово мыло.



Пятнадцатилетний Миша Гнедых из соседней квартиры вообще не понимал происходящего. Сейчас перед ним должны были появиться два его лучших друга, два крутых чувака, единственные люди на свете, которые его понимали и которых вполне понимал он. Они были ему ближе Родины, ближе отца с матерью, ближе даже Земфиры, в песнях которой встречалось слишком много незнакомых слов. Он обошел телевизор со всех сторон и позвал:

– Эй, перцы! Приколись, баклан!

Телевизор молчал. Друзья не показывались.

– Вы че, в натуре? – спросил Миша. – Круто, круто!

Ответа не было.

– Би-и-ивис! Ба-а-аттхед! – в отчаянии взвыл подросток.

Результат оставался тем же. Гнедых в отчаянии выбежал из дома и пошел искать, кого бы ему убить.

В кухне соседней квартиры сидели диссиденты. На кухне они собирались потому, что там находилась еда. В отсутствии других развлечений они вспомнили молодые годы, купили водки и сели обсуждать создавшееся положение.

– Ты сомневаешься? – спросил один, бородатый, в прошлом сотрудник котельной, составитель рукописного альманаха "Дайте дышать!".

– Для меня все ясно, – пожал плечами другой, в прошлом отказник. – Полковник наш постепенно забирает власть. Я говорил, что он с этого начнет.

– То есть ты не допускаешь, что это...

– Конечно, нет! Это идеальный предлог, чтобы отрубить НТВ! Потом они взорвут "Эхо Москвы" – и скажут, что это из-за курения в здании. Потом заглушат "Свободу". Потом прикроют "Честную газету". И все – никто ничего не скажет...

– Так что же делать?

– Что делать! – взорвался отказник. – Что делать! Все уже сделали! Просрали Россию! – И он показал, как именно просрали. Тем временем пельмени сварились, и на некоторое время диссиденты прекратили полемику.

В это же самое время Евгений Киселев – правда, в совсем другом доме – вел передачу "Итоги" на частотах милицейских раций. НТВ чудом успело перекупить эти частоты за несколько дней до катастрофы, готовясь к переходу на подпольное вещание. Их, правда, не прикрыли, но частоты остались. Теперь Киселев, заглушая милицейские переговоры, рассказывал об эксклюзивных подробностях падения башни.

– Наш корреспондент, – рассказывал он, – стоял у самого подножия, и его чуть не убило. Ближе его не подпустили. Ближе стоял только корреспондент государственного телевидения, – даже по рации слышно было, как Киселев злорадствует. – Корреспондентов государственного телевидения, конечно, пускают везде! В самые теплые места! Но это ничего... это ничего, товарищи! Мы не злопамятны! Корпоративная этика для нас превыше всего! И мы предлагаем наши милицейские частоты всем, кто хочет вещать для вас! Даже каналу ОРТ, чье место на свалке истории! Даже государственному телевидению, сплющенный корреспондент которого живым примером подтверждает, что тягаться с нами опасно! За чисто символическую плату каждый может выходить на этих часто...

– Да пошел ты! – взорвался опер, которому надоело все это слушать.

– Видите! – счастливым голосом закричал Киселев. – Началось, началось!

Тем временем в Кремле проснулся Путин. Он сделал зарядку, несколько раз бросил через плечо пресс-секретаря, которого за этим и держали, принял ледяной душ и включил телевизор. Ему нужно было срочно узнать, куда он сегодня едет. Телевизор помогал ему соответствовать народным чаяниям. Если канал РТР передавал, что, по слухам, Путин едет в Самару, – он туда и ехал. Если же канал НТВ передавал, что, по сведениям информированных источников, президент собирается на Ближний Восток, – Путин тут же ехал на Дальний, чтобы лишний раз облажать оппонентов. Эта игра очень его увлекала. По утрам он никогда не знал, где будет вечером. Телевизор, однако, молчал.

– НТВ, что ли, закрыли? – подумал он вслух. – Так я ж вроде еще не распорядился...

На ОРТ так же несся снег по черному зимнему небу.

– Переворот, что ли? – спросил Путин сам у себя. – Да нет, вроде я в Кремле...

Он выглянул в окно. Пели птички. Никакого переворота не было.

– Волошин! – позвал он. – Что с телевизором? Неужели мой личный телевизор сломался? Это наглядно показывает, в каком положении страна...

– Никак нет, – отвечал Волошин, – снесло башню.

Путин снова выглянул в окно. Спасская стояла, Кутафья тоже.

– У тебя? – догадался он.

– Никак нет, – рапортовал Волошин, – у всех нас.

– Это я знаю, – кивнул Путин.

С трудом разобрались.

– И что мне теперь прикажешь делать? – воскликнул Путин. – Откуда я теперь узнаю, куда я еду?

– Ну... – не очень уверенно произнес Волошин. – Есть же президентская как бы администрация...

– Администрация! – передразнил Путин, скривившись. – Борису Николаичу такую администрацию предлагай. А мне не надо, мне нужны ребята мобильные. Как Ревенко. Вот он всегда знает, куда я еду, а ты никогда...

– Так, может, мы ей позвоним? – с надеждой спросил Волошин и тут же кинулся звонить на РТР.

– Але! Девушка! Волошин беспокоит. Ревенко прошу... Женя! Але! Вы не знаете, где Владимир Владимирович? На совещании? А у вас точные сведения? Большое вам спасибо!

– Ну? – нетерпеливо спросил Путин.

– Проводите оперативное совещание с Сергеем Шойгу...

– Надо все-таки собирать всю информацию, чтобы объективно, – сказал Путин. – Позвони на НТВ, узнай. Мне самому неудобно.

Волошин позвонил на НТВ.

– Але, девушка! Дайте Максимовскую! Марианна, здравствуйте! Волошин. Да, спасибо, сатрапствуем помаленьку... Вы не знаете, где Владимир Владимирович? Не знаете? Ну, позвоните Венедиктову. Самому мне неудобно, я ему столько раз интервью обещал... Але! Ну что? Говорит, сидит в Кремле в полной прострации? А откуда он зна... я хочу сказать, откуда такие сведения? – Волошин даже заглянул под кровать, не выпуская мобильника. Венедиктова нигде не было. – А, ну хорошо. Привет ему передавайте, большой-большой.

– Я им покажу прострацию, – рявкнул Путин, отлично все слышавший. – Шойгу ко мне! Я с ним буду обсуждать, как сделать так, чтобы "Эхо" упало! А то мне совершенно уже надоело это шпионство!

В течение ближайшей недели Путин узнавал обо всех своих передвижениях напрямую от Ревенко и Максимовской, семья Петровых запаршивела окончательно, диссиденты спились, а Миша Гнедых выучил несколько новых слов – "книга", "кино", "кретин". Дарья Степановна на шестой день наконец согласилась поговорить с мужем и два оставшихся дня повторяла: "Это твой ребенок, твой, твой!" – хотя Паша и так не сомневался в этом, потому что все трое были вылитый он. Евгений Киселев во избежание скандала с милицией перешел на вещательные частоты "Скорой помощи". Так что когда через неделю телевидение наконец заработало, все уже убедились, что можно жить и без него.

Облегчение почувствовал только Волошин, чье ухо совершенно распухло от мобильника, да орда телекритиков, которые в отсутствие главного предмета для критики переключились на ресторанные обзоры и начали потихоньку разоряться. Ничего. Теперь им снова будет на ком оттягиваться и радостно убеждаться, что есть на свете и более глупые люди, чем они.







Сейчас читают про: