double arrow

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МОЙ ТАКОЙ ТАЛАНТЛИВЫЙ ЗАТЫЛОК 2 страница


– Венаск являлся мне после смерти и говорил со мной.

Я ждал продолжения, но оба Истерлинга явно ожидали моей реакции на это заявление. Я разрезал пополам лежащую в тарелке картофелину и пожал плечами.

– Меня это ничуть не удивляет. Ведь, например, его собака, Кумпол, постоянно оберегает меня с тех самых пор, как старик умер. – Я вкратце описал землетрясение и то, как пес вывел нас в безопасное место.

Николас тем временем расправлялся с пищей так, будто кто-то включил видик на ускоренное воспроизведение. Но я не обратил на мальчишку особого внимания, поскольку именно в этот момент его отец упомянул, что Венаск как-то раз появился у них в ванной в образе свинки Конни.

– Но ведь Конни умерла в тот же день, что и сам Венаск.

– Верно. Но, по его словам, она умерла именно затем, чтобы дать ему возможность являться мне в ее образе и говорить со мной.

– Значит, говорите, он вернулся в виде любимой свинки? Интересно, как бы старик выкручивался, будь он евреем?

– Гарри!

– Да, Николас?

– На самом деле, мне вовсе не год. – Малыш Николас уже начинал раздражать меня, но я все же выдавил улыбку и взглянул на него. Но сначала мой взгляд упал на его тарелку, и тут я буквально остолбенел. Он заказал себя шницель по-венски. Потом уминал его целых десять минут. А сейчас его шницель выглядел так, будто его только что принесли: совершенно нетронутый золотистый кусок мяса с красующимся на нем ломтиком лимона, рядом – высокая горка испускающего легкий парок картофеля-фри и половинка большого мясистого помидора, ярко-красным пятном резко выделяющаяся на краю тарелки. Но я же видел, как он буквально только что прямо целиком запихал в рот этот самый пол-помидор. Видел, как он сунул его себе за щеку, отчего у него даже лицо перекосилось на одну сторону. И, тем не менее, помидор как ни в чем не бывало лежал на тарелке, мясо было нетронуто… а стакан до краев полон темной кока-колой. Моя рука инстинктивно вытянулась вперед, будто пытаясь отгородиться от увиденного.




Мальчик взял лежащий на столе рядом с тарелкой лист бумаги, на котором до этого рисовал, и показал мне рисунок. На нем был изображен я, причем именно в нынешней своей позе – с вытянутой рукой, пальцы растопырены, рот открыт, готовясь издать возглас протеста, а язык – наполовину высунут между зубами.

– Ты! – Шок уже готов был сотрясти мое тело, но вырвался наружу взрыв смеха от внезапного озарения. Это был Венаск! Если один раз он уже появлялся в виде свиньи, то почему бы не появиться еще раз за обедом в Вене в образе мальчишки?

Как это похоже на него – поддразнивать, рисуя меня в будущем, но сунуть рисунок мне под нос, лишь дождавшись подходящего момента.

– Что с вами, старина?



Рисунок вдруг задвигался. Ожил. Повертел туда-сюда головой, улыбнулся, заговорил со мной. Он говорил со мной!

По-немецки.

Но я-то немецкого не знал. Наконец-то для меня настал момент истины! Прозрение! Он говорил со мной с того света… вот только я не понимал из его речи ни единого чертова слова.

Все происходящее вокруг нас застыло, как на фотоснимке. Смеющаяся, запрокинув голову, женщина на противоположном конце зала, официант, накладывающий кому-то в тарелку спаржу, мужчина, нагнувшийся, чтобы поднять с пола уроненную салфетку… Ничто не двигалось. В ресторане не было слышно ни единого звука. Во всем мире воцарилась тишина. Живы были лишь рисунок, я, да еще улыбающийся мальчишка с листом бумаги в руках. Даже его «родители» застыли, будто статуи.

Ет musste jedes Gramm an Kraft und Mut znsammennehmen, um nicht aufder Stelle zu sterben[61].

Я ничего не понимаю. Прошу, не надо! Не играй со мной в эти игры. Венаск!

Бесполезно. Он всегда все делал по-своему. Какими бы откровениями или информацией он сейчас ни собирался со мной поделиться, они целиком скрывались в непроходимых дебрях – настоящем Шварцвальде – умляутов и конечных сказуемых, гортанных «г» и звучащих жестко и грубовато, но в то же время очень убедительно слов.

Однако знал я и то, что он никогда никому не желала зла и не старался сбить с толку специально. Все его, равно как и других великих учителей, действия, какими бы странными или непонятными они на первый взгляд ни казались, несли глубокий смысл и представляли огромную ценность. «То, что познаешь быстро, Гарри, редко бывает важным. Конечно, оно может помочь тебе протянуть очередной день – например, какой-нибудь очередной телефонный номер – но вряд ли поможет понять, как жить дальше. Во всяком случае, почти никогда».



– Мам, а можно я после обеда свожу Гарри на блошиный рынок?

Реальность вернулась. Ресторан снова ожил, стало шумно; желтоватая спаржа украсила собой тарелку; женщина наконец отсмеялась и опустила голову.

– Конечно, если он не против.

Через десять минут мы с мальчиком, взявшись за руки, уже шли по Рингштрассе в сторону Оперы. Родители что-то уж слишком спокойно позволили малышу Николасу выступить в роли гида почти незнакомого человека.

Когда я спросил их, не волнуются ли они за сынишку, у Уокера на лице появилось самодовольное, мол «здесь все не так просто, как ты думаешь», выражение, и он лаконично ответил:

– Зак знает, что делает.

А Марис так и вовсе промолчала.

– Интересно, неужели родители всегда вот так запросто отпускают тебя одного? Не слишком ли ты еще мал?

Он принялся раскачивать нашими сцепленными руками, как это любят делать все дети.

– Тебе понравился мой рисунок?

– Да, но я не понял, что он говорит. Я не понимаю по-немецки. – Как будто он сам этого не знал! Но вместо ответа мальчишка все продолжал молча раскачивать наши руки взад-вперед.

Мне ничего не оставалось, как предположить, что это Венаск держит меня за руку и забавляется, изображая не по годам развитого ребенка. Я так верил в него и его доброту, его заботу о благополучии и успехе его учеников! Если же нет, если не он дирижировал всеми этими кружащимися вокруг меня и моей жизни демонами и феями, давая мне ложные намеки, подстраивая ловушки и дрожащие над горизонтом миражи, я бы очень и очень испугался. Уж такова вера – просто перестаешь беспокоиться и продолжаешь заниматься своими делами.

Рингштрассе была самой настоящей старинной лощеной красавицей; огромные деревья отбрасывали тени на свежевыкрашенные скамейки. Цветочные лотки, чистенькие киоски с хот-догами, не слышно даже случайного автомобильного гудка. Никакого мусора, никаких граффити.

– Кажется, тебе здесь не очень-то нравится, да, Гарри? – Да, не слишком. – Я бросил взгляд на мальчишку, ничуть не удивленный тем, что он читает мои мысли. – Здесь прекрасно, но слишком уж все какое-то законченное. Конечно, здесь могут выстроить парочку новых зданий или снести несколько старых, но это все равно что переставлять мебель в доме, где ты собираешься провести остаток жизни. Чтобы чувствовать себя счастливым, мне нужен город, хранящий дух незавершенности. Города вроде Вены представляют собой идеальные музеи, полностью удовлетворенные своими нынешними собраниями. А есть города, которые все еще пытаются постичь себя. Вот это по мне!

Как будто в подтверждение моих слов, Николас провел меня мимо вылизанного до блеска здания Оперы, музея Кафе и музея Независимости, забранного лесами на которых копошились рабочие, возвращая причудливому творению Олбрича его первоначальный вид.

Чуть дальше начался Naschmarkt, венский рынок под открытым небом. Какой контраст! Экзотический и благоухающий, он кипел и бурлил жизнью, заливая все вокруг непонятными звуками, подобными тем, что возникают, когда крутишь ручку настройки приемника. Люди толкались и переругивались друг с другом на немецком, турецком, хорватском. Плакали дети, под ногами шмыгали собаки, корзины были с верхом умело наполнены албанскими «райскими» помидорами, кругами критского козьего сыра, а в одной лавке размером с телефонную будку продавалась исключительно венгерская паприка, наполняя воздух своим ароматом.

Довольно невежливое местечко, где ни у кого не найдется для тебя времени – разве только отвесить тебе покупку и поскорее отсчитать сдачу. Следующий! И, тем не менее, здесь царили жизнь, движение, столпотворение ни на кого не обращающих внимания людей, выбирающих лучшую связку моркови и сверяющихся со списком того, что еще осталось купить.

Разве можно проектировать здания для такой жизни? Разве реально ее во что-нибудь втиснуть? Мне сразу вспомнились бегуны-марафонцы и люди, бегущие рядом с ними и предлагающие им воду или дольку апельсина. Может быть, именно так и нужно – давать самое необходимое и в то же время не путаться под ногами?

– А вон там блошиный рынок, видишь?

Трудно даже представить себе более живописную картину, чем та, что предстала нашим глазам на базаре, но новое зрелище значительно превосходило ее во всех отношениях. На обширной автостоянке по соседству с Naschmarkt к тому времени, как мы оказались там, уже вовсю бурлил венский субботний блошиный рынок. Тысячи людей бродили, присматривались, торговались и заключали сделки под неумолчный гул голосов. Все продавалось, и у всех было что сказать.

Блошиные рынки напоминают нам, насколько узки и косны привычные нам ценности. Какие совершенно невероятные вещи могут что-то для кого-то значить! Вот человек за сто шиллингов купил погнутый и ржавый невадский номерной знак 1983 года. Какая-то женщина ухитрилась у нас на глазах продать пару поношенных и к тому же разных туфель и целлофановый конверт от грампластинки. Удивленный, я повернулся к Николасу и спросил:

– Интересно, сколько же она запросила за этот хлам? Он промолчал, но мгновение спустя мне в голову пришла мысль: если человек ценит какую-либо вещь, это попросту означает, что он понимает ее лучше, чем остальные люди. Мне, например, казалось абсурдом покупать какой-то старый номерной знак – но, может быть, тому, кто его купил, было виднее? Может быть, он знал об этом знаке гораздо больше меня, пусть даже это знание и кажется мне бесполезным или даже безумным. Но, даже и при всей его бесполезности, раз знак ему зачем-то понадобился, не было ли это свидетельством того, что его воображение гораздо шире и богаче, чем мое?

– Похоже на язык.

– А? – Я взглянул на Николаса, хотя мои мысли в этот момент были в пяти милях от него.

– Похоже на язык. Ты только послушай! – Мы стояли прямо посреди бурлящей вокруг толпы. Подняв свои детские ручки, он обвел ими вокруг нас. – На что из всего этого мы обращаем внимание, даже когда понимаем? Для нас это просто шум, вроде какого-то хлама, вроде старых номерных знаков. Но это неверно, Гарри, поскольку, независимо от того, понимаешь ты язык или нет, есть вещи, которые слышишь и поверх шума. Пойдем-ка вон туда.

Он взял меня за руку и потянул к виднеющемуся неподалеку соружению, которое оказалось павильоном подземки – Kettenbruckengasse. Подойдя к нему, Николас тут же начал карабкаться на крышу. Я последовал за ним. Из-за царящей на блошином рынке сумятицы на нас обратила внимание только пара хохочущих панков. К перрону под нами подкатил поезд метро. Стоя на одном из трех ступенчато расположенных скатов крыши я посмотрел вниз и увидел, как открываются двери тускло-серебристого состава.

– Что я делаю?

Сколько раз я задавал себе этот вопрос, будучи с Венаском? Сколько раз мы с ним оказывались в опасных ситуациях, предположительно для того, чтобы получше разглядеть или понять то, что больше всего беспокоило меня в тот момент. Мы перебрались на второй скат крыши, а с него – на третий, который был еще на несколько футов выше. Теперь прямо под нами и чуть левее тянулись рельсы подземки, а прямо перед нами – бедлам блошиного рынка.

– Закрой глаза, Гарри, и слушай.

– Слушать что?

– Голос своей матери.

– Расслышать голос матери в этом!

– Начни с нее. Закрой глаза. Я закрыл. Потом открыл.

– Голос моей матери?

– Делай, что говорят!

Некоторое время я слышал Джеймса Брауна[62], но никак не мать. Кто-то под нами упорно тянул его «Мне тааааак хорошо… „ снова и снова. Воздух был настолько насыщен резкими запахами (жарящееся мясо, дымок“, нагретый металл, старая одежда), что я больше обонял, чем слушал.

И вдруг все изменилось. Шум каким-то непонятным образом будто придвинулся на шаг ближе. Вроде еще мгновение назад он был где-то там, а потом вдруг оказался прямо здесь, в каких-то нескольких дюймах от меня, настолько близко, что я чувствовал его дыхание на своем лице. Хотя мои глаза и были закрыты, я ощутил легкое головокружение. Даже мозг не успел вмешаться, как нутро уже возопило: «Назад!» Только в данном случае это не было страхом перед падением с большой высоты, а результатом того, насколько резко и полностью меня вдруг объял шум толкучки. Может быть, пять чувств как раз и нужны нам именно потому, что каждое из них в отдельности было бы слишком острым и концентрированным. Обладай мы, например, только слухом, мы бы точно сошли с ума. Ведь звук – основной признак жизни. Вот от чего вдруг начинается головокружение– от того, что воспринимать жизнь исключительно глазами просто невыносимо.

Мне было велено сконцентрироваться лишь на одном чувстве, и те несколько секунд, в течение которых я смог это выдержать, были леденящим душу взглядом через край. Может быть жизнь всегда просто умеряла самые обычные вещи: приглушала звук, облекала наши руки в перчатки, чтобы мы не могли прикоснуться к ней непосредственно?

– Знаешь, Гарри, может быть, Бог вообще просто уровень звука.

Первое, что я увидел, открыв глаза, было хот-догом, изящно зажатым в руке Николаса.

– Что ты имеешь в виду? Чавк-чавк. Он пожал плечами.

– Твои мысли отчасти были верными, но только отчасти.

Эй! А вон и следующий поезд! Давай, прыгаем!

С этими словами мальчишка неожиданно взял да и соскочил с крыши павильона высотой в, двадцать футов вниз – прямо на крышу первого вагона подтягивающегося к перрону состава.

Я тоже рванулся было к краю, но – Венаск он там был или не Венаск, – прыгнуть вслед за ним я бы ни за что не рискнул.

– Прыгай сюда!

– Ты спятил?

Послышался гудок, и двери вагонов с резким щелчком закрылись. Сидящий на корточках Николас все еще держал в руке хот-дог. Наконец, засунув остаток в рот, он отряхнул ладони и помахал мне.

– Не удивляйся! Состав тронулся.

Я приложил ладони ко рту и крикнул вслед:

– Не удивляться чему?

– Что все слова – это Бог!

И его не стало. Я торчал на крыше станции метро в центре Вены и размышлял о Боге, о том, как мне теперь отсюда слезть и что я скажу родителям мальчишки.

Ответ на последний вопрос я получил через десять минут после того, как наконец ухитрился сползти с крыши, нашел телефонную будку и позвонил Истерлингам, чтобы сообщить им, что в последний раз видел их чадо играющим на крыше набирающего скорость вагона метро.

– Алло!

Николас!

– Привет, Гарри.

– Ты уже дома?

– Гарри, я сейчас не могу говорить. По телику идут мои любимые мультики. – Он повесил трубку. Я услышал, как моя монетка со звоном проваливается в чрево телефона-автомата.

Нервные срывы, землетрясения, любовные треугольники, мертвые шаманы, принимающие душ собаки и творящие чудеса дети (наряду со многим другим) вполне могут сказаться на душевном состоянии человека. Несмотря на все это я в тот день шел пешком в отель, хоть и чувствуя какую-то внутреннюю дрожь, но, тем не менее, достаточно спокойный. Разные сюрпризы особенно украшают жизнь, и всегда ждешь, что же будет дальше. Я был совершенно убежден, что именно это ожидание – вообще лучшее, на что можно надеяться вжизни. Мне было ясно, что мы приближаемся к чему-то исключительно важному, что должно случиться в Сару. Слишком уж много тайного и непонятного проявилось на пути туда, доказывая: впереди меня ждет нечто гораздо большее, чем просто строительство какого-то здания для очередного богача.

– Господи, Гарри, где ты был? Сегодня вечером мы ужинаем с принцем Хассаном, сыном султана. – Фанни валялась на постели нагишом и смотрела по телевизору трансляцию теннисного матча. Сама она никак не была похожа на человека, который куда-то спешит.

– А я думал, что мы должны встретиться с ним в Целль-ам-Зее.

– Так и есть, но он прилетит сюда специально, чтобы пообедать с нами. Здесь ведь, кажется, есть сарийский ресторан?

Услышар это, я замер как вкопанный, забыв даже снять шля.. у.

– Слушай, а он, случаем, не «Баззаф» называется, а?

– Да, кажется так. А чего ты кричишь?

– Нет, ничего. – По-прежнему в шляпе, я прошел прямо в ванную и проглотил сразу пять желудочных таблеток.

С султаном Сару я в первый раз тоже встретился в ресторане «Баззаф», только в Лос-Анджелесе. К несчастью, один богатый сарийский предприниматель почему-то решил, что миру просто необходимо познакомиться с кухней его родины, и вот этот садист открыл по всему миру целую сеть ресторанов «Баззаф». Они всегда очень дорого отделаны и используют только лучшие продукты, но то, что я ел в тот вечер, было просто каким-то дурным сном из обжигающих соусов, зловещего вида овощных блюд типично армейских как по составу, так и по цвету (хаки), и довольно подозрительного на вид мяса. Впрочем, довольно подробностей. В ресторан мы отправились с Бронз Сидни, аппетита которой хватило бы на десятерых, но когда мы наконец поднялись с подушек и медленно потащились к выходу, было заметно, что даже она потрясена. Когда мы оказались наконец в машине, она с трудом выдавила из себя только две сентенции: (1) Никогда не обедай, сидя на подушках, и (2) Этот обед был хуже даже нашего развода.

Приняв желудочные таблетки, я посмотрелся в висящее на стене ванной комнаты зеркало, приветственно коснулся кончиками пальцев шляпы и спросил сам себя, как дела. Этой процедуре научил меня отец, еще когда я заканчивал школу. Посмотри сам себе в глаза и попытайся понять, каким сегодня тебя видели окружающие. Не ищи на лице прыщики или торчащие из носа волоски: это первое, что следует делать утром и последнее – перед отходом ко сну.

– Пока тебя не было, звонил какой-то тип из сарийского посольства, весь сам не свой, и сообщил, что Кумпол отказывается есть мясо, – пожаловалась за моей спиной Фанни, пока я еще торчал перед зеркалом. Мы смотрели друг на друга в его нейтральной зоне. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, невысокая женщина с хорошо знакомыми мне чашечками грудей и довольно широкими бедрами. Мне всегда нравилось сжимать в объятиях ее тело и смотреть на нее, особенно когда мы занимались любовью. В такие моменты Фанни обычно закрывала глаза, и на лице ее появлялась ангельская улыбка, зато ее тело, будто принадлежа какой-то совсем другой женщине, сотрясалось, изгибалось и, как мне казалось, будь у него возможность, пустилось бы порхать по комнате, подобно отвязавшемуся воздушному шарику. Мне частенько даже приходилось сдерживать ее. Она всегда утверждала, что и знать не знает ни о чем таком и что за свои кувырки и другие телодвижения она не отвечает.

– В костюме Евы ты выглядишь более чем аппетитно. Она улыбнулась и посмотрелась в зеркало.

– Что ж, спасибо. Кстати об аппетите: разве Кумпол не любит мясо?

– Нет. Венаск всегда кормил его многослойными бутербродами, поэтому он предпочитает смешанную пищу. Я обычно кормлю его куриным салатом или ветчиной с пряностями. Слушай, а этот парень случайно не оставил своего телефона? Надо бы позвонить ему и рассказать, чем кормить собаку.

Кстати, Фэн, должен тебя предупредить, что если здешний баззафовский ресторан хоть немного похож на своего лос-анжелесского близнеца, то тебе лучше заранее подготовиться. Это настоящая помойка.

В соседней комнате зазвонил телефон. Она повернулась и пошла к нему.

– Наверное, это опять из сарийского посольства. Небось хотят сообщить, что Кумпол и икру есть отказывается.

Я отправился вслед за ней.

– Какую икру? Ты что, посоветовала им дать ему икры?

– Конечно. Правда, я сказала – только попробовать. Ты же кормишь его солеными картофельными чипсами! Алло?

Я ждал, что она тут же передаст трубку мне. Вместо этого она долго слушала, потом медленно опустилась на край постели, все так же плотно прижимая трубку к уху.

– Безумие какое-то! Стрела! Папа, ты это серьезно? Ладно. Подожди минуточку. Подожди, говорю, секундочку! – Она прикрыла трубку ладонью. – В мою мать на показе мод угодила стрела! Сейчас она в больнице. Состояние стабильное. Врачи говорят, что она поправится. Невероятно, правда?

Стрела! Как же это случилось? – Мои губы начали растягиваться в недоверчивой улыбке. Я просто ничего не мог с собой поделать.

– Не вижу в этом ничего смешного, Гарри.

– Тогда почему же ты сама улыбаешься?

Она тряхнула головой и снова заговорила в трубку. Через двадцать минут Фанни уже была одета и даже почти снова упаковала свои вещи.

– Мать отправилась на показ мод, где несколько манекенщиц появляются на подиуме в костюме Робин Гуда. Они выходили на подиум с луками и стрелами и делали вид, что стреляют в присутствующих. Мило, да? И кто, по-твоему, сидел в первом ряду? Ну конечно же, моя мамочка. А в кого, по-твоему, угодила стрела, когда одна из этих идиоток случайно отпустила тетиву? В мою мамочку. Теперь-то я понимаю, что имел в виду Уорхол под «жертвами моды.»

– И что же ты намерена делать – лететь из Цюриха обратно в Калифорнию из?

– Через час здесь будет личный самолет султана. Слава Богу, что его сын должен прибыть сюда на ужин. Я сразу же вылечу на нем и как раз успею на свиссэйровский рейс до Штатов.

А знаешь, что меня больше всего поражает? Мать ведь никогда не ходит на. показы мод. Никогда. Это все ее чертова подруга Мэри Райе, которая постоянно подбивает ее на всякие женские глупости. Но ведь в Мэри-то Райе стрела не попала. О, нет! Зато теперь ей будет, о чем порассказать своим знакомым за чашечкой кофе. И все они, конечно, будут сочувственно слушать, в душе помирая со смеху. Черт бы ее побрал!

Я вспомнил человека, умершего в автомойке. Подобная участь была гораздо более унизительной.

– Может, наслать на эту Мэри Райе пчел-убийц? Фанни, держа в руке розовый лифчик, бросила на меня хмурый взгляд.

– Нет, правда, вот вернусь в Лос-Анджелес, мы с тобой смотаемся в Техас, контрабандой вывезем оттуда целый рой пчел-убийц и запустим в дом этой самой Мэри. А потом еще убедимся, что они действительно ее покусали. Так за твою мать и сквитаемся.

– Не городи чушь, Гарри. Дай мне лучше вон те туфли. Ну как назло! Я и мать очень люблю, и очень хочу попасть в Сару. Всегда мечтала там побывать! Ты вот, небось, не знаешь, но некоторые ученые считают, что Христос именно там провел те годы, на которые исчез в середине жизни? Некоторые считают, что в Сару, а некоторые – что в Индии. Проклятье!

Пакуясь, Фанни рассказывала мне все, что слышала или читала о Сару. Я часто забываю, какая она дотошная и трудолюбивая, и в личном, и в профессиональном смыслах. Когда я пригласил ее с собой, она просто пошла в библиотеку и прочитала про Сару все, что там можно было найти.

– Тааак, ничего я не забыла? – Она выпрямилась и оглядела комнату. – Но самое главное, Гарри, так это то, каких удивительных успехов сумел добиться этот их султан с тех пор, как пришел к власти. Помнишь, однажды он пошутил насчет своих тамошних недругов? Так вот, основным его врагом, как ни странно, является его брат, мерзкий тип по имени Ктулу. Правда, султан не стал сгущать краски, но этот Ктулу действительно тот еще мерзавец. Когда их отец, старый султан, двадцать лет назад умер, в семье началась борьба за власть. Наследником считался их третий брат Халед. Но Ктулу убил его. Ходят слухи, что после этого, в надежде обрести силу брата, он даже съел какую-то часть его тела.

Фанни скорчила укоризненную гримаску и погрозила мне пальцем.

– Если бы ты как следует выполнял домашние задания, то и сам знал бы все это.

– Но, милая, ведь я еду туда строить здание, а не изучать каннибализм. Впрочем, ты права. И молодец, что все это мне рассказала. А как же султан одолел своего милейшего братца?

– Вот здесь начинается самое интересное. Официальная версия гласит, что наш султан был более популярен в стране и располагал большим количеством сторонников и оружия. Но по неофициальной версии, ему приснился пророческий сон – во сне ему явилась собака и поведала обо всем, что произойдет в будущем, поэтому, когда пришло время, Ктулу попросту не удалось застать его врасплох.

– Еще одна причина, почему он так хочет возвести свой собачий музей. А кто тебе об этом рассказал?

– Его сын. – Она взяла чемодан за ручку и покатила его к двери.

– Интересно, а как же наследник мог рассказать тебе то, чего не рассказывал сам султан?

Бывают моменты, когда воцаряется тишина, которую внезапно разрывает молниеносная вспышка озарения. Бааааах! – смертоносный электрический разряд попадает в тебя и уходит в землю.

Чувствуя, что сейчас последует большое недоброе откровение, я сел в кресло и тихо сказал:

– Ну-ка, Фанни, расскажи поподробнее о себе и Хассане, – Клик-клик-клик – ситуация стала понемногу проясняться. – Интересно, почему это они пригласили тебя в эту поездку и почему это принц «вдруг решил» сегодня вечером прилететь и поужинать с нами?

Она подбоченилась и с вызовом уставилась на меня.

– Знаешь, Гарри, только не надо пугать меня вопросами! Мне и без того есть, о чем подумать. Так значит, рассказать тебе? О'кей. Он – тоже мой любовник. Ты это хотел услышать? Ты это хотел узнать? Ну вот и узнал! Я познакомилась с ним еще в Лос-Анджелесе и поняла, что мы подходим друг другу. А еще я устала от того, как ты со мной обращаешься. Неужели, по-твоему, это могло продолжаться вечно? Включать меня в свою игру только, когда ты считаешь, что для этого пришло время? Забудь об этом! Командный игрок из меня никудышный, Гарри. Я не желаю бегать и собирать мячи вокруг поля. Я хочу играть сама, тренер. Тебе нравится твоя Клэр, но иногда и Фанни сойдет. Так вот, черт побери, ничего у тебя не выйдет! Вернее, выйдет, но не у тебя одного.

Ладно, мне пора.

Вам когда-нибудь пришло бы в голову поинтересоваться, сколько занавесок в номере венского отеля? Сколько стаканов в настенном шкафчике в ванной? Насколько больше в шкафу деревянных вешалок, чем металлических? Так вот, я все это пересчитал. После того, как Фанни ушла, я опустился на постель, и сидел, уставясь в пол, и так и сяк обкатывая в уме слово «рогоносец». Но ведь, в принципе, этот термин применим только к женатым людям. Мы же женаты не были. Плюс к тому у меня самого была любовница. ЖЖЖЖЖЖ-статические разряды и противоречия копились у меня в голове с опасной быстротой – и в конце концов их оказалось достаточно для того, чтобы я выругался и встал.

– Ничто так не усиливает тягу к ним, как известие о том, что они трахаются с кем-то еще, – произнес я вслух.

Подойдя к окну, я отодвинул штору и попытался выяснить, виден ли отсюда вход в отель. Стоит ли возле него лимузин с дипломатическими номерами или там просто ждет похожий на стоячий член красный «феррари» с ее любовником королевских кровей за рулем?

Я никогда не встречался с принцем Хассаном. Если султан и упоминал о своем старшем сыне, то исключительно в хвалебных, хотя и довольно расплывчатых выражениях. Я знал, что он получил образование в Америке, и даже вспомнил статью о самых перспективных женихах мира в журнале, на обложке которого фотография принца красовалась рядом с обрамленной кудряшками физиономией какого-то французского блондинчика на фоне то ли Канн, то ли Фортедеи-Марми.

От окна я целеустремленно направился в ванную, но войдя в нее, понял, что делать там мне абсолютно нечего, снова начал считать – два стакана для воды, четыре махровых полотенца и куропатка на грушевом дереве.

– Чтоб тебя! – Я, как упрямый ребенок, не пошел провожать Фанни вниз, когда она уходила («Неужели ты думаешь, что я потащу твое барахло к его машине? «), зато сейчас, если поторопиться…

Я увидел его почти сразу – как только вышел из лифта в холле отеля. Сидя неподалеку от стойки портье и куря сигарету, он был больше похож на пятнадцатилетнего скейтбордиста с Лагуна-Бич, чем на наследного принца Сару. На самом же деле ему было под тридцать. Сейчас на нем были линялые джинсы, футболка с какой-то надписью и высокие баскетбольные полыхавшие всеми цветами радуги, изобиловавшие жирными стрелками, линиями и зигзагами кроссовки. Все это и успокоило, и в то же время встревожило меня. И он – особа королевских кровей? Человек, с которым Фанни была готова делить ложе? Хммм.

Самой Фанни нигде видно не было. По натуре я сущий огнемет, и сейчас, решив идти напролом, я двинулся прямо к нему.

– Вы, случайно, не принц Хассан?

Он оторвался от созерцания пепла на своей сигарете и с легкой улыбкой ответил: – Да, это я.

– Я – Гарри Радклифф. А где Фанни?

– Она на моей машине уехала в аэропорт.

– А вы, значит, с ней не поехали? – Я сказал это с усмешкой, глядя ему прямо в глаза. Знаю я, чем ты занимался с моей девочкой, мерзавец.

– Нет. Отец пожелал, чтобы я пригласил вас на джин, а воля султана – закон.

Ой, не могу! Ну, вообще! Папенькин сыночек! Что, своей головы на плечах нет? Значит, позволяешь отцу как угодно вертеть собой? Мне ужасно хотелось высказать все это вслух, но я понимал, что был бы похож на дурака, получившего пинка под зад и жалко огрызающегося в ответ. Унизительный скулеж неудачника при том, что мы оба знали об имеющемся у них с Фанни полном преимуществе передо мной. На данный момент.







Сейчас читают про: