double arrow

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МОЙ ТАКОЙ ТАЛАНТЛИВЫЙ ЗАТЫЛОК 3 страница


– Она рассказала мне о ваших отношениях.

Пепел упал ему на колено. Он быстрым щелчком стряхнул его на пол.

– Радклифф, хотите узнать, что ответила мне Фанни, когда я попросил ее порвать с вами? Она сказала: «Гарри, конечно, эгоистичный мерзавец, но он никогда не отступает. Он похож на назойливую муху, которая постоянно вьется у моего лица».

А теперь поставьте себя на мое место: самая желанная для меня женщина предпочитает вас, назойливую муху, мне – принцу. И, что еще хуже, отец настаивает, чтобы именно вы построили ему музей. – Притушив сигарету в стоящей рядом пепельнице, он некоторое время наблюдал за тем, как одна за другой гаснут оранжевые искорки. – После нашей первой ночи с Фанни я целых два дня серьезно обдумывал, как от вас избавиться, но потом мне в голову вдруг пришла пугающая мысль: а что если вы африт?

– Это еще что такое? – Я уселся напротив него и вытащил из его пачки сигарету, – Не возражаете?

– Угощайтесь, прошу вас. Может, хоть от рака легких умрете. Африт– это очень опасный джинн. Знаете, что такое джинн? Аль-Казвини утверждает, что «джинны – это воздушные животные с прозрачными телами, способные принимать самые разные формы. Сначала они могут появляться в виде облаков или огромных неопределенной формы столпов. Когда же их субстанция сгущается, они становятся видимы и могут предстать в облике человека, шакала, волка, льва, скорпиона или змеи.

Джинны часто спускаются в нижние сферы небес, где подслушивают разговоры ангелов о будущих событиях. Это позволяет им помогать колдунам и прорицателям». Но, Радклифф, самое главное, что «некоторые ученые приписывают им сооружение пирамид или возведение по приказу Соломона великого Иерусалимского храма»! Как вам? Понимаете, куда бы я теперь ни обернулся, вы тут как тут – постоянно раздражаете меня и едва ли не сводите с ума. – Он воздел вверх палец – ЭВРИКА! – Но, вполне возможно, что вы делаете это намеренно! Вот сейчас, к примеру, вы делаете вид, будто слушаете то, что я рассказываю о джиннах, а про себя смеетесь и уже придумываете для меня следующую пытку.

На самом деле, отец не может позволить себе строительство этого музея. На него со всех сторон нападают враги, и ему следовало бы потратить эти деньги на вооружение и обучение более сильной армии. Я много лет пытался отговорить его от этой затеи, но тщетно: он упрям и искренне верит, что это угодно Богу. Ладно, хочешь строить этот безумный музей – строй, но хотя бы найми для этого сарийца или, по крайней мере, араба. Так нет же, он находит калифорнийского архитектора, которого только что выпустили из дурдома.

Я, улыбаясь, откинулся на спинку кресла. Сигарета, хотя я и не курил уже пять лет, на вкус была просто восхитительна. Может, принц и украсил мою голову рогами, но по тону его голоса и по страстности жестикуляции можно было заключить, что Гарри Радклифф является большой занозой у него в заду, а ведь я еще и слова ему не сказал.

– Поэтому я хочу предложить вам следующее: давайте начнем знакомство с ненависти друг к другу и будем надеяться, что со временем она утихнет. У меня нет ни малейшего желания проникаться к вам симпатией, Радклифф. Более того, я вообще с удовольствием не знался бы с вами. Если вы и вправду африт, то наделены колоссальным могуществом, но помните: я все равно буду бороться с вами изо всех сил. Если же вы простой смертный, у меня всегда остается возможность вас прикончить. Ну, что скажете – по-моему, это честно! Вы меня поняли?

– Понял. Он встал.

– Нет-нет, руки я вам подавать не собираюсь. И, напоследок, позвольте сказать вам еще одну вещь.

Я тоже медленно поднялся и сделал последнюю затяжку.

– Какую же, принц? Он бросил через плечо:

– Фанни говорит, что в постели я гораздо лучше вас.

Сидящие по соседству с нами пожилые супруги как по команде подняли головы и, разинув рты, потрясенно уставились на него.

Этим он едва не заставил меня заткнуться. Но не тут-то было.

– Это потому, что трахаться – удел смертных, ваше высочество. А вам, если помните, угрожает нефрит.

Он остановился и обернулся.

Африт! Вы что, в самом деле глупы или просто дразните меня?

В ресторане «Баззаф» Хассан посоветовал мне заказать блюдо, название которого в переводе с арабского означало «Мягкие колокольчики и жесткие цветы». Оно оказалось просто превосходным. Себе же он взял жареную рыбу и кока-колу. Когда я спросил его, почему он остановил свой выбор именно на этом, он ответил, что это не мое дело.

Наш ужин проходил в молчании. Наслаждаясь каждым кусочком блюда, я пытался догадаться, из чего оно приготовлено. Похоже, какие-то орехи и что-то вроде копченого мяса.

– Вы верите в волшебство, Радклифф? Я взглянул на него, продолжая жевать.

– Мне, в общем-то, на это плевать! Я просто пытаюсь поддержать разговор.

– Ну, допустим, верю.

– А вот Фанни – нет, хотя я знаю, что она была с вами, когда ваша собака спасла моего отца во время землетрясения. Кстати, сегодня я навестил этого пса у нас в посольстве. Ну и урод!

– Кстати, принц, «этот пес» тоже волшебный. Я бы на вашем месте в его присутствии был осторожнее с выражениями.

– Вот видите! Лишняя причина считать вас афритом. Вы околдовали моего отца и Фанни, а этот уродливый пес– еще одно тому доказательство. Но, должен вас сразу предупредить: в Сару вам придется нелегко! Там полно волшебства, стоит лишь щелкнуть пальцами – и десять волшебников тут как тут!

Я отправил в рот последний кусок загадочного блюда, вытер губы салфеткой и улыбнулся:

– Вполне возможно, что мне это уже известно.

Покупка новой пары обуви, наверное, самое приятное из всех известных мне событий, не считая, пожалуй, внезапной любви. Ничто так не радует взгляда, как вид пожилого человека, на ногах которого красуется пара новеньких кроссовок или тупоносых ботинок, предпочтительно щегольского оранжево-коричневого цвета, не-сношенных, с нестоптанными каблуками. Приобретение новой пары обуви, как и неожиданно свалившаяся на голову любовь, уже позволяет с уверенностью сказать: я намерен жить и дальше. Даже учитывая последнюю петарду Фанни, я по-прежнему относился ко всем поворотам своего жизненного пути довольно оптимистично, поэтому последнее утро в Вене я посвятил приобретению новой пары туфель.

Как и многие американские туристы, я был уверен, что в большинстве европейских городов любой величины до сих пор сохранилось хоть несколько магазинчиков, владельцами которых являются либо ремесленники, либо оригиналы, по сию пору торгующие товарами настоящего качества, присущего изделиям Старого Света. Когда я впервые оказался в Венеции и бродил по ее сырым извилистым улицам, мне посчастливилось наткнуться на небольшой канцелярский магазинчик, выглядящий так, будто ни единая живая душа не заглядывала в него годов этак с пятидесятых. Витрина представляла собой беспорядочное нагромождение когда-то красных, а теперь выцветших на солнце школьных тетрадей, покоробившихся от времени бумажных розеток каких-то партий и чернильных флаконов с едва различимыми надписями вроде «Bleu nuit». А посреди всего этого недвусмысленно свидетельствующего о полном упадке заведения хлама красовался вырезанный из сливового дерева двухфутовый морячок-Попай[63]. Одна из столь привычных и в то же время столь редких вещиц, что при виде ее ваше лицо буквально расплывается в улыбке любви и узнавания. Я вошел в лавку и, сделав вид, что рассматриваю выставленные на полках товары, скучающим голосом спросил, сколько стоит фигурка. Стоявшая за прилавком пожилая женщина, кажется, не слишком поверила, что я действительно собираюсь купить Попая, но все же назвала цену – что-то в пределах двадцати долларов. При ближайшем рассмотрении игрушки я был поражен еще больше: на подошве одной из ног морячка было вырезано имя – Дель Деббио. Одной из причин моего пребывания в Италии было желание посмотреть римский стадион и спорткомплекс, спроектированные Энрико Дель Деббио для Муссолини в двадцатые-тридцатые годы. Даже с точки зрения только что окончившего институт Радклиффа, недавнего студента и убежденного атеиста, это было более чем удивительным совпадением.

Конечно, я вовсе не ожидал найти в Вене пару туфель за подписью Дель Деббио, но, возможно, надеялся неожиданно обнаружить какую-нибудь лавчонку со старичком-продавцом в очках в золотой оправе и его помощниками-эльфами…

Вместо этого я обнаружил Палма.

Побродив часа два и вдоволь налюбовавшись на витрины, я оказался на другой стороне Дунайского канала во Втором районе. Хотя он и располагался всего в каких-то десяти минутах ходьбы от роскошного центра города, дух и цветовая гамма Второго разительным образом отличались от шикарной атмосферы кишащего богато одетыми жителями столицы и туристами района церкви Святого Стефана. Здесь же навстречу попадались преимущественно чернявые самой простой внешности люди, больше всего смахивающие на цыган или только что приехавших из деревни крестьян. У большинства женщин головы были повязаны платками, а на передних зубах красовались золотые коронки, в то время как лица большинства мужчин украшали густые жесткие, как металлическая щетка, усы. Все эти люди, как правило, не переговаривались, а перекрикивались между собой грубой маловразумительной скороговоркой. Но даже при этом они чаще всего улыбались, поэтому трудно было определить, обычный это для них образ общения или они действительно ссорятся. Район, очевидно, в основном был застроен рабочими кварталами с домами цвета дохлой мыши, где в любой комнате живет слишком много людей и единственный выбивающийся по вечерам из окон свет – это дымчато-голубое свечение телевизионных экранов, медленно усыпляющих своих усталых хозяев.

Улицы были скучны и убоги. Безликие многоквартирные дома и кое-какие магазинчики, крайне немногочисленные и торгующие лишь самым необходимым, небольшие мрачные продуктовые лавки, магазины электротоваров и Geschaft, торгующие унитазами и ванными.

По идее, эта часть Вены была не лучшим местом для поиска новой добротной обуви, но я упорно шел вперед, разглядывая дома и людей. Наконец мой взгляд привлек укрепленный на одном из домов уличный указатель с надписью «Люсигассе». Одну из первых моих возлюбленных еще в старших классах звали Люси Хопкинс, поэтому сейчас я в ее честь свернул на улицу ее имени.

Пройдя с полквартала, я увидел магазинчик. Он был довольно скромным и совершенно ничем не выделялся среди других. Будь рядом что-нибудь более заслуживающее внимания, я бы его и не заметил. Простенькая черно-белая вывеска над входом гласила: «Мортон Палм, Тюрен & Лейтерн». Чем же здесь торгуют? Дверьми и лестницами, что ли? В витрине громоздилась куча округлых серых камней. А вершину этой кучи украшала цветистая в стиле «ар деко» рама, обрамляющая плакат с красиво выведенной на нем от руки цитатой на трех языках: немецком, английском и (как я узнал позже) шведском языках.

«Дверь – это разница между „внутри“ и „снаружи“».

Надпись сразу возбудила во мне интерес. Как бы придавая себе уверенности перед тем, как сделать следующий шаг, я бросил взгляд сначала налево, потом направо и только после этого, медленно повернув дверную ручку, вошел.

Внутри никого не оказалось, но представший моему взгляду самый настоящий пустынный ландшафт заставил меня оцепенеть и простоять с вытаращенными глазами до тех пор, пока откуда-то из глубины помещения не появился Палм.

В тесном узком торговом зальчике красовалось, наверное, не меньше сотни разновидностей кактусов самых разных размеров – от крошек величиной с большой палец до шестифутовых верзил. Когда видишь множество чего-либо, собранное в одном, да еще таком тесном месте, это всегда впечатляет, но в то же время кажется немного того… как, к примеру, газетная фотография женщины, живущей с сорока кошками, или обладателя крупнейшей в мире коллекции картонных подставок под пивные кружки.

В это время года многие кактусы как раз цвели – чудесные пастельных тонов цветы, резко контрастирующие с унылой серостью магазинчика и улицы снаружи. Поначалу у меня даже возникло ощущение, что вокруг полно неподвижно сидящих птиц, которые внезапно замолкли и замерли, хотя уже в следующее мгновение они столь же загадочным образом снова разразятся оглушительным щебетом и пением.

Guten Tag.

Увидев Мортона Палма в первый раз, я решил, что он либо при смерти, либо высечен из мрамора. Он был невероятно худ и очень коротко подстрижен, ужасно напоминая узника концлагерей. То, что у любого другого казалось бы совершенно нормальными чертами, на его лице торчало, как связка зонтиков из-под простыни, желтовато-белая кожа бледностью напоминала мрамор. Когда он улыбался, становились видны зубы совершенно того же цвета, что и кожа. Длинный нос, небольшой рот, уголки которого загибались кверху, крупные уши. Вот только трудно было сказать, какого цвета у него глаза, поскольку они были слишком глубоко посажены.

– Вы говорите по-английски?

Он поднял руку вверх в жесте, чем-то напоминающем церковное благословление.

– Я говорю по-шведски и по-английски. Чем могу быть вам полезен, сэр?

Я повел рукой.

– Ваши кактусы поразительны. Он кивнул, но ничего не сказал.

– Честно говоря, даже не знаю, почему зашел к вам. Наверное, из-за цитаты в витрине.

– «Будь я дверью, о как я хотел бы, повернувшись на петлях, открыться и обитель наполнить свою тем, что снаружи войдет». Обе эти цитаты из поэмы одного американца, Расселла Эдсона.

– Так вы, значит, любитель поэзии? – Задав этот банальный вопрос, я почувствовал себя идиотом, но что-то в этом мраморном человеке заставило меня почувствовать необходимость продолжить наш разговор. В нем удивительно сочеталось спокойствие и странность. Его худоба и болезненный вид компенсировались черепашьей медлительностью движений и речи. Все очень худые люди, которых я знаю, обычно отличаются нервозностью и крайней подвижностью. Палм же все делал чертовски медленно. Каждое движение его век длилось, наверное, с полсекунды; а когда он делал движение рукой, это происходило с медлительностью лопасти пароходного колеса. Мне еще ни разу в жизни не приходилось встречать человека, движущегося со скоростью 33 и 1/3 оборота в минуту.

– Нет. Просто кто-то принес мне это стихотворение, зная, чем я занимаюсь.

– Вы делаете окна и двери?

– Да. И еще я выращиваю кактусы, потому что они сильные и забавны на вид. Хотите посмотреть на мою работу?

Он извлек из-под прилавка два деревянных ящичка размером с автомобильный аккумулятор. Оба были украшены латунными ручками и накладками. Он открыл первый и заговорил. Медленно.

– Я делаю по три вида дверей и лестниц. А здесь у меня модели, которые я обычно показываю покупателям. Что именно вы хотели бы приобрести?

– Если можно, то я хотел бы взглянуть и на то, и на другое.

– Пожалуйста, сэр. Те, кто ко мне заходит, почти всегда торопятся. Если им нужна дверь, то прямо сегодня. Или они желают немедленно приобрести' лестницу. Конечно, есть фирмы, выполняющие заказы за семь часов, но я обязательно должен собственноручно изготовлять мои изделия с самого начала и до конца. Иначе я работать не могу. И должен предупредить вас об этом прямо сейчас. Но работа эта занимает гораздо больше времени, чем большинство людей готово ждать. – Он улыбнулся и вытащил первую лесенку. Медленно – сначала улыбка, потом рука исчезает в ящичке, затем появляется вновь. Все тааааак меееедленно…

Как мне хотелось увидеть нечто особенное! Этакие лестницы из «Джека и бобового стебля» и двери в непознаваемое. То же, что он мне продемонстрировал, было вполне добротными изделиями, но особенного впечатления не производило. Его три вида лестниц и дверей, наверное, могли бы служить много лет, но вовсе не вели в небеса и не способны были одарить озарением, даже если добраться до самой вершины.

Палм подолгу держал каждую модельку в руках и дотошно перечислял все их плюсы и минусы. Он был абсолютно честен и скучен. Он делал свое дело, и результат был превосходным. И все же в этом человеке было нечто, располагающее к нему и заставляющее меня хотеть дружить с ним. Кактусы, его странная внешность, его преданность профессии.

Что окончательно закрепило мои чувства к нему, так это то, как он укладывал все эти свои крошечные дверки и лесенки по местам после того, как закончил демонстрацию. Да, я еще забыл упомянуть, что внутри обоих ящичков для каждой из своих моделек он сделал специальные пазы.

– Но почему же только двери и лестницы, мистер Палм? Почему не столы? Или стулья?

– Мне сорок шесть лет, и я звезд с неба не хватаю, мистер Радклифф. Просто именно в дверях и лестницах мне видится законченность, которой я за всю жизнь так и не смог обнаружить ни в чем другом. Лестница – это лестница. Стоит вам сделать ее, будь она о шести ступеньках или о десяти, она все равно будет выполнять свою конкретную функцию. Будет служить лестницей. То же самое и с дверьми. Установите дверь на место, и, пожалуйста – она будет открываться и закрываться.

Стулья же год от года меняются. Иногда людям нужны просто удобные стулья, а иногда им хочется любоваться ими и помещать их в музеи. Лестницы же, поверьте, совсем другое дело. Они могут быть деревянными или металлическими, но функция лестниц всегда постоянна и никогда не меняется. И дверей тоже. Согласитесь, у них попросту нет выбора.

В этот день мне довелось отведать жареных мышей. После того, как мы долго-долго проговорили, Палм спросил, не хочу ли я чашечку чая. Мы уселись прямо там же среди кактусов, прихлебывая чай и угощаясь «жареными мышами» – нашедшимся у него венским печеньем, вкусом напоминающим плотные суховатые лепешки.

Мы достигли стадии, когда стали называть друг друга просто по имени и кое-что рассказывать о себе. Как я и ожидал, история жизни Мортона оказалась гораздо интереснее, чем можно было предположить поначалу.

Он пятнадцать лет прослужил солдатом в миротворческих войсках ООН. Человек, проведший столько лет там, где он их провел – на Кипре, в Родезии и, как выяснилось чуть позже, в Зимбабве и на Синае, – должен был быть либо исключительно хладнокровным, либо просто безумцем. Между делом он женился на австрийке, работавшей в венском представительстве ООН. Брак оказался неудачным, поскольку он слишком часто отсутствовал, а после его первого ранения супруга пребывала в постоянном страхе. Они развелись, но у него с этим городом было связано столько приятных воспоминаний, что после второго ранения он уволился и обосновался в Вене. И десять лет спустя, хотя ему и не удалось заработать больших денег, жизнь его вполне удовлетворяла.

Мы отправились в подсобное помещение, и он показал мне свои инструменты. Многие из них были очень старыми, приобретенными в лавках старьевщиков или на блошиных рынках разных европейских городов. По его словам, эти орудия позволяют ему, скорее, сотрудничать с деревом, а не бороться с ним, как это обычно происходит при использовании современных электрических инструментов. Больше всего подкупал тот неподдельный восторг, с каким Палм относился к своей работе. Человек крайне замкнутый, хотя и очень добродушный, он начинал улыбаться от всей души или оживлялся только, когда заговаривал об изготовленных им лесенках и дверях. Я даже позавидовал ему. Было ведь время, когда моя работа оправдывала и утверждала меня в собственных глазах. Я сознавал, что не исключена возможность того, что это время для меня прошло, даже несмотря на мимолетный энтузиазм, связанный с близящейся поездкой в Сару и предстоящим строительством. Все это я высказал Палму, хотя потом и чувствовал себя неловко от того, что стал плакаться ему в жилетку.

– Хотите, Гарри, я расскажу вам одну забавную историю. Когда мы стояли на Голанских высотах, у нас в части был один парнишка, который постоянно читал, а потом пересказывал нам лучшее из прочитанного. Однажды он прочитал какую-то книгу – уж не помню, как она называлась, – и рассказал нам попавшуюся ему там совершенно замечательную историю. Лежит в постели умирающая старуха. Все семейство только и ждет, когда же она, наконец, испустит дух. Вот ей становится все хуже и хуже, чувствуется, что конец близок. И вдруг она как пернет! А потом вдруг и говорит: «Что ж, неплохо, раз женщина так пердит, значит, умирать ей еще рановато». – Палм провел рукой по гладко оструганной доске. – Так вот, Гарри, мне кажется, что вы все еще пердите.

Всю дорогу до отеля я вспоминал эту историю и посмеивался. Уже наступил вечер, и вокруг повсюду вдруг засверкали уличные фонари. На улицах вдруг стало непривычно много машин, которые еле ползли. Насколько призрачными кажутся вечером лица сидящих в машинах людей. Проходя мимо, то видишь мелькнувшее пламя зажигалки, то слышишь обрывок какой-то передающейся по радио мелодии. На всех углах появились газетчики в забавных желто-красных куртках. По улицам, нетерпеливо гудя, пробирались переполненные троллейбусы. Люди стремились поскорее попасть домой – туда, где их ждали вкусный ужин и горячая ванна. Неуемная энергия в начале и конце дня: нами всегда движут первопричины.

На главной торговой улице Вены соревновались за внимание прохожих и их мелкие деньги уличные жонглеры, мимы, исполнители оперных арий и народных песен. Спешить мне было некуда, поэтому я то и дело останавливался поглазеть на них. Подобные уличные сценки наводили на мысли о средневековых, а то и о еще более древних ярмарках. Интересно, а во времена фараонов уже были мимы? Как-то, будучи в Иерусалиме, я обратил внимание на огромные каменные плиты, которыми была вымощена рыночная площадь. В древности по ним не раз проносились колесницы, и на гладкой поверхности до сих пор были видны выбитые их колесами колеи. Какие, интересно, песни пели тогда, чтобы привлечь внимание и хоть ненадолго задержать спешащих по домам прохожих? Какие трюки были в ходу у уличных актеров? Какие запахи плавали тогда в воздухе? Каким вообще был тогда этот самый воздух?

Вернувшись в отель, я узнал, что мне дважды звонили: Фанни и Клэр. Обе просили сразу им перезвонить.

Разговаривать с мисс Невилл мне что-то не очень хотелось, поэтому сначала я позвонил мисс Стенсфилд.

– Ой, Гарри! Ну наконец-то! Я уже думала, что вообще тебя не застану. Какое несчастье, как я тебе сочувствую! Если я хоть чем-то могу помочь…

– Погоди-ка, о чем это ты, Клэр?

– Конечно, о султане.

– А что с ним такое?

– Как, разве ты не слышал? Он мертв! Его убили.

– Кто его убил? Где это случилось?

– В Сару. Застрелили мятежники. В конном параде участвовала его дочка, и он находился среди зрителей. Погибло около двадцати человек. Очень похоже на убийство Садата, помнишь? В новостях сообщили, что погибло и несколько других членов королевской семьи.

Полчаса спустя я уже слушал новости на немецком языке, не понимая практически ничего кроме слов « Sultan» и « Tod». Зазвонил телефон. Это был секретарь посольства, который сообщил, что со мной хотел бы поговорить мистер Аввад, сарийский посол в Австрии. Аввад не стал терять времени, справляясь, не желаю ли я еще пару дней побыть в Вене. Он заявил, что кронпринц вернулся на родину, но перед отбытием специально велел мне передать, чтобы я никуда не уезжал на случай, если мне все-таки придется лететь в Сару.

– Но кому же я могу понадобиться в Сару, мистер Аввад? Особенно теперь?

– Надеюсь, вы понимаете, что это между нами, да?

– Ну разумеется.

– Понимаете, мистер Радклифф, мне нередко приходится прибегать к подобной конфиденциальности. Слишком уж часто мои слова толкуются неверно.

– Хорошо, хорошо! Так зачем же я могу понадобиться принцу в Сару после того, что там произошло?

– Строго между нами, есть две возможности – он захочет, чтобы вы присутствовали на похоронах его отца, поскольку знает, как расположен к вам был покойный султан. Но еще более вероятно – и я нисколько не удивлюсь этому, – что принц, будучи человеком весьма упрямым, все-таки захочет, чтобы вы построили музей ради его отца.

После этого я позвонил Фанни, которая рассказала примерно то же, что и Клэр. После того как она спросила, что я намерен делать, я передал ей свой разговор с послом.

– Даже не знаю, Гарри, насколько это было бы в характере Хассана. Он и так недолюбливает тебя, а уж теперь, когда погиб его отец…

– Тогда зачем бы ему настаивать, чтобы я никуда отсюда не уезжал?

– Вот этого я не знаю, ковбой.

Палм тоже не знал. Он был следующим, кому я позвонил и пригласил пообедать со мной.

Этот обед превратился в целых два проведенных нами вместе дня. Я отправился в Сарийское посольство, забрал Кумпола, и мы втроем подолгу гуляли в парках, пили вино в разных heurigen, а на второй вечер вернулись в магазинчик Мортона, где я помог ему делать дверь. Какой смысл был возвращаться в Лос-Анджелес? Вена, по крайней мере, была чем-то новым, Палм оказался прекрасным компаньоном, а к тому же над горизонтом все еще маячило крошечное облачко надежды на возможные приключения в Сару.

Кроме того, мне искренне хотелось отдать дань памяти султану. Помимо сделанного им лично для меня, судя по тому, что я о нем слышал, можно было сделать вывод, каким он был хорошим, искренне болевшим за свою страну лидером, пытавшимся добиться для процветания своего народа как можно больше. Несколько раз в наших с ним беседах он с нескрываемой гордостью говорил о растущем уровнем грамотности, о новом больничном комплексе в Баззафе и о том, что в последнее время все больше и больше молодых людей, получивших образование в Англии, Франции и Соединенных Штатах, предпочитают вернуться в Сару.

– Гарри, они хотят быть юристами и врачами у себя дома. Ведь силком их никто не тянет. Они прекрасно могли бы зарабатывать на Беверли-Хиллз или в Париже и, тем не менее, возвращаются домой! Это очень добрый признак!

Судя по длинной и подробной статье в «Интернэшнл Геральд Трибюн», что дальше будет со страной, можно было только гадать. В отличие от ситуации, сложившейся в Египте на момент убийства Садата, оппозиция в Сару не была расколота на противоборствующие фракции. Единственным противником султана был его братец-людоед Ктулу. Теперь, после того как он покончил с обоими своими братьями, по-видимому, настало время встретиться лицом к лицу его сторонникам и тем, кто хранил верность принцу Хассану.

Еще вопрос: действительно ли Гарри Радклиффу так уж хотелось оказаться в Сару в тот момент ее истории, когда братоубийство достигло цели, и хаос, в его арабском стиле, уже точил свою саблю совсем неподалеку?

Ответ на этот вопрос был найден быстро. После того как Палм с моей помощью навел окончательный лоск на свою дверь, мы с ним приняли по паре стаканчиков сливового шнапса, и я собрался уходить. Кумпол дремал возле печки, и ему явно вовсе не светило вставать и тащиться домой по вечернему холодку.

На улице воздух отдавал угольным и дровяным дымком. Было в общем-то еще не поздно – что-то около одиннадцати – но улицы уже опустели, и большинство окон были темными.

Двигались мы довольно медленно, ни дать ни взять – два старика, плетущиеся домой после вечера, проведенного в баре, поскольку из-за застарелого ревматизма пес заметно хромал. В сотый раз я подумал, сколько же ему лет и сколько он еще проживет.

Его широкий белый зад вихлялся из стороны в сторону. Из-за хромоты Кумпол шел как бы вразвалочку, и все части его тела одновременно двигались в нескольких разных направлениях.

Он остановился, и тут же его хвост бешено завилял из стороны в сторону, как автомобильный дворник на повышенной скорости. Одним из достоинств Кумпола было то, что он почти никогда не лаял, а при встрече с чем-нибудь интересным или угрожающим лишь застывал на месте и яростно вилял хвостом.

Заметив, как он замер в этом знакомом положении, я поднял голову. Сначала я не заметил ничего особенного – поблизости никого не было ни видно, ни слышно, да и вообще ничего подозрительного. Нахмурившись, я взглянул на пса, пытаясь понять, что привлекло его внимание. Он уставился куда-то влево. Тогда я тоже бросил взгляд на другую сторону широкой улицы.

– Что там такое?

Кумполу дважды повторять было не нужно. Все так же бешено крутя хвостом, он потянул меня через улицу к стоящей там у тротуара машине.

Куски были так ужасно исковерканы и изорваны, потеряли форму и висели где попало, сочась кровью, что я лишь через несколько ужасных мгновений осознал: то, что было разбрызгано и размазано по всему кузову автомобиля, было останками какого-то животного, а не человека. К ветровому стеклу прилипли похожие на маслянистые головки цветной капусты мягкие комки мозгов и все оно было в красных брызгах крови. На снежно-белом капоте также виднелись островки блестящих пурпурно-коричневых пятен. На крыше был намалеван кровью неровный круг – как будто тот, кто все это совершил, просто взял один из кусков окровавленной плоти и прошелся им по верху машины, как тряпкой. «Вольво». Я наконец разглядел марку автомобиля, полускрытую большим куском… сердца? Или легкого? Белый «Вольво».

Я застыл на месте, уставившись на страшную картину. Это было ужасно, кошмарно. И в основном потому, что сделано это было явно намеренно. Но я все равно стоял и смотрел. Ощущающееся здесь зло было жестоким, как убийство, безумным, как изнасилование. Его мощь была почти осязаема, как жар полыхающего автомобиля.

А ведь тот, кто это совершил, сейчас спокойно сидит в одном из баров по соседству, мирно потягивая винцо и болтая с приятелем. А может, где-нибудь неподалеку творит что-то еще более страшное. Как вообще человек мог пойти на такое? Когда подобных типов ловят, их ответы всегда просто чудовищны: потому, что, мол, это было для них очень важно, или – мороз по коже! – просто так. Господи, пусть эти выродки вершат свои черные дела хотя бы в гневе или, на худой конец, сводя с кем-то счеты. Это еще было бы понятно. А иначе это для нас – самая настоящая темная сторона Луны.


Сейчас читают про: