double arrow

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МОЙ ТАКОЙ ТАЛАНТЛИВЫЙ ЗАТЫЛОК 1 страница

До сих пор этот новый город казался мне недоступным, и странный, непреклонный пейзаж оставался темным, как будто меня не было вовсе. Даже ближайшим ко мне вещам было безразлично, понимаю я их или нет.

Райнер Мария Рильке. «Безбрежная Ночь»

Когда раздался звонок в дверь, я как раз танцевал с уборщицей. Ладно, Гарри, я сама открою. А то тебя того гляди, кондрашка хватит. Фрэнсис Плейс скользила по полу моей гостиной, как пантера на подшипниках: никаких движущихся частей видно не было – просто одно мгновение она еще здесь, а потом – ррраз! – и она уже совсем в другом месте, а вам остается только гадать, как она ухитрилась это сделать.

Как и Люсия, очаровательная парковщица из отеля «Уэствуд-Мьюз», Фрэнсис отправилась в Голливуд за славой, но в конце концов, чтобы перебиться между случайными выступлениями в качестве танцовщицы, ей пришлось заняться уборкой квартир. Уборщица из нее была так себе, но за те несколько месяцев, что мы были знакомы, она успела научить меня таким замечательным танцам, как «Лезвие бритвы» и «Лошадиная шея». С моей точки зрения, это вполне окупало оставшуюся под кроватью пыль или таинственную корочку чего-то давным-давно засохшего на полочке кухонного шкафчика. И Фанни, и Клэр были абсолютно уверены, что мы с Фрэнсис не только танцуем, но еще и отплясываем горизонтальную румбу, но они ошибались. Думаю, в глубине души я просто подсознательно побаивался оказаться с ней в постели, учитывая то, как она двигалась и в жизни, и на подмостках. Ведь одно землетрясение меня уже поимело.

– Привет, Фрэнсис. Гарри дома?

– Привет, Фанни. Какая чудная стрижка. Да, он в гостиной.

В дверях, сгибаясь под тяжестью огромного, чуть меньше ее самой, чемодана появилась Фанни, стриженная под «тин-тина».

– Боже, Гарри, чем ты тут занимался? Вид у тебя совершенно задолбанный. – Она бросила на Фрэнсис испепеляющий взгляд.

– Привет, Тинтин[55]. Это мы просто немного потанцевали. Фрэнсис показывала мне, как танцуют «Испуганного цыпленка».

– Могу себе представить. Ну, ты собрался? Через два часа мы должны быть в аэропорту.

Я указал в угол, где с нетерпением ожидала отбытия моя небольшая черная сумка.

– Что у тебя там такое? Три флакона одеколона, что ли? А все остальное ты собираешься прикупить в Сару?

– Понимаешь, Фанни, между женщинами и мужчинами есть два существенных отличия: почти все женщины предпочитают сексу хождение по магазинам и всегда берут с собой в дорогу абсолютно все, независимо от того, куда и на сколько они уезжают.

– Это самая большая глупость, которую я слышала за неделю.

Фрэнсис отвесила глубокий поклон.

– Зато я иногда действительно предпочитаю магазины сексу.

– Вот видишь! А теперь, Фанни, взгляни на свой чемоданище. Уверяю тебя, я совершенно прав.

– Гарри, но ведь сначала мы окажемся в Австрии, где холодно. Потом отправимся в Сару, где жарко. Так что кое-какая одежка вовсе не помешает.

– Верно, но вся моя одежда обезвожена и хранится в крошечных вакуумных упаковках. Когда мне что-нибудь нужно, я просто капаю в пакетик немного воды и вещь снова увеличивается до нормальных размеров.

Ладно, короче, я сейчас приму душ, и можем ехать.

Кумпол, по своему обыкновению, валялся на полу в ванной. Я всегда считал, что ему нравится, как прохладный кафель холодит живот. И он был единственным известным мне псом, который любил купаться. Когда у него бывало настроение, он частенько отправлялся вместе со мной в душ и стоял под струей с закрытыми глазами, пока вода пропитывала его шерсть.

– А ты собрал свои шмотки, псина? – Я включил воду и теперь стоял, глядя на сверкающие струйки и вспоминая о том, что как-то раз сказала Клэр после того, как мы занимались с ней любовью. Я спросил ее, на что это было похоже. Не задумываясь ни на секунду, она ответила: «На ночной водопад.»

– Какого черта я делаю, Кумпол? Думаю о том, как она мне нравится, а сам собираюсь лететь с Фанни в Страну Дураков. Ты что-нибудь понимаешь?

Он застучал хвостом по полу, но глаз при этом не открывал. Я разделся, глядя на трещину, появившуюся в стене после землетрясения.

– Почему нам всегда так хочется оказаться где-нибудь в другом месте? Венаск частенько задавал этот вопрос. И где он сам теперь, когда он мне так нужен? Ведь то, что ты мертв, вовсе не оправдание.

А знаешь, что бы я сказал Венаску, если бы он вдруг оказался здесь? Ха, я только сейчас это понял! Я бы сказал ему, что больше не хочу проектировать здания, поскольку не вижу живущих в них людей. Я вижу эти большие прекрасные здания, но внутри – ни души. Как Сан-Франциско в фильме «На берегу»[56] или заброшенная съемочная площадка. – Эта мысль так меня взбудоражила, что я, обернув вокруг бедер полотенце и, забыв выключить воду, вернулся в гостиную.

Гремела музыка. Фанни и Фрэнсис, взявшись за руки, танцевали, причем вела Фрэнсис.

– Слушай, Фанни, сейчас в ванной у меня было прозрение!

– Надеюсь, ты уже принял свой каопектат?

– Нет, серьезно.

– Гарри, будь добр, подожди минутку, ладно? Фрэнсис обещала мне кое-что показать.

Они обе танцевали с зажатыми в уголках губ дымящимися сигаретами. Этакая никотиновая хореография.

– Ну и черт с вами с обеими. Мое прозрение куда важнее, чем ваши несчастные танцульки. – Я развернулся и двинулся обратно в ванную.

– Гарррри…

– Забудь!

Я был просто-таки оскорблен ее равнодушием. Ведь осенившая меня мысль была очень важной, хотя пока в окружающем меня воздухе реял всего лишь ее первый едва ощутимый аромат.

Архитектура – это либо создание пространства, либо сведение его на нет: стакан может быть и наполовину полным и полупустым. Находясь в зените славы, я любил думать, что мы создаем новое пространство, а, следовательно, предоставляем людям лучшие и более широкие возможности понимать и чувствовать жизнь. Но совсем недавно я где-то прочитал: «Возможно, во всех городах прошлое настолько довлеет над настоящим, что они, скорее, мертвы, чем живы. И, уж конечно, именно самые популярные из них – те, куда больше всего стремятся люди, – мертвее всех остальных, поскольку туда едут не ради того, что там еще живо, а ради останков». Это высказывание навело меня на мысль, что архитектура всегда являлась смертью пространства – подобно тому, как на охоте мы убиваем крупного зверя, а затем вешаем его массивную, с выражением как бы вечного удивления голову со стеклянными глазами на стену.

– Эй, Кумпол, ты смотри тут, поосторожнее.

Погруженный во все эти глубокие мысли, я даже и не заметил, что пес флегматично сидит посреди душевой. Перешагнув через него, я взял из металлической мыльницы мыло и приступил к своей последней американской помывке.

Наполовину намылив голову, я вдруг увидел здание. Пальцы мои все еще были погружены в волосы, а нога упиралась в собачий бок, когда я неожиданно открыл глаза и увидел как бы спроецированное на дверь душевой изображение того, что поначалу показалось мне похожим на какую-то помесь стального именинного пирога со старинным, поставленным на попа, паровозом. Поначалу я принял это за очередную шуточку Фанни. Однажды она до смерти перепугала меня, внезапно напав в душе с резиновым ножом, как убийца в фильме «Психо». Но на сей раз моим глазам предстало нечто другое. Это было трехфутовое изображение какого-то здания, спроецированное на внутреннюю запотевшую сторону матового стекла двери. Внутри ванной комнаты были только вода, пар, собака да я, и было совершенно непонятно, как эта картинка попала на стекло. Ошеломленный, но крайне заинтересованный, я потянулся, чтобы коснуться изображения. Но касаться было нечего. Это действительно было лишь изображение здания в манере Такамацу[57], исключительно отчетливое и объемное, как голограмма. На мой взгляд, больше всего оно походило на некий роскошный и крайне эксцентричный храм какого-то безжалостного стального божества: этакий кошмарный гимн Господу, представшему в ипостаси бесчувственной машины.

Кумпол зашелся лаем. Вскочил и принялся как сумасшедший гавкать на невесть откуда взявшуюся картинку.

– Гарри, что там у вас происходит? Почему ты с собакой?

Я увидел по ту сторону двери смутную тень и, стоило Фанни открыть дверь, как изображение исчезло.

– В чем дело?

– Фанни, сходи-ка в мой кабинет и найди книгу о Такамацу!

– Какого…

– Слушай, не надо ничего говорить, просто сходи и притащи эту долбаную книгу!

Я выскочил из-под душа и буквально за две секунды кое-как вытерся. Кумпол был на скорую руку вытерт той же самой простыней. Так он бедняга и остался в ванной комнате, на три четверти мокрый и виляя хвостом.

Фрэнсис как раз пылесосила диван и, когда я проскочил мимо нее в одних лишь наспех натянутых на голое тело брюках, едва удостоила меня мимолетным взглядом.

Фанни стояла спиной к двери в комнате, которая служила мне кабинетом, уперев руки в боки, и шарила взглядом по книжным полкам.

– Такое впечатление, что у тебя здесь собраны все японские архитекторы, но Такамацу твоего я, естественно, не вижу.

– Вот он. – Я вытащил нужную книгу и открыл ее как раз на фотографии его оригинального «Ковчега» – стоматологической клиники в японском городе Нисина. Син Такамацу, пожалуй, единственная звезда стиля, который я называю архитектурой Любви Роботов. Здания, созданные как бы для далекого будущего, когда всем в мире уже давно заправляют машины, а Человеку остается лишь смазывать их шестеренки, поклоняться им и сознавать полную бессмысленность своего существования. Как писал один критик, все создаваемое Такамацу «невероятно громоздко, отталкивающе, пугающе, но изумительно скульптурно, просто какая-то локомотивная архитектура с болтами, гайками, стальными пластинами, гигантскими окружностями и огромными диагоналями».

Я был совершенно уверен, что увиденное мной на двери душа здание спроектировано именно им. И только теперь, разглядывая фотографии и чертежи его творений, я понял, что у того здания были характерные особенности, отсутствующие в работах Такамацу. Например, юмор. Попросту говоря, в облике здания на двери душа было что-то донельзя смешное. Как будто тот, кто изобразил его, рассказал байку, соль которой дойдет до вас только минут через десять, зато уж тогда вы просто зайдетесь от хохота.

– Что происходит, Гарри?

– Думаю, Венаск пытается мне что-то сказать. – Я закрыл глаза. Когда я снова открыл их, в комнату вбегал Кумпол, по-прежнему радостно виляя хвостом.

– Интересно, как в Сару называется аэропорт?

– Не знаю. Может, «эропорто»?

Внизу на улице нас встретил улыбающийся шофер и пригласил в лимузин, будто сошедший со страниц какого-то комикса. Учитывая его размеры, я бы ничуть не удивился, обнаружив внутри небольшой плавательный бассейн.

По совершенно непонятной причине в наше время многие считают, что езда в лимузине это чуть ли не райское блаженство. У меня же они кроме раздражения никогда ничего не вызывали. Внутрь постоянно заглядывают (или пытаются заглянуть через тонированные стекла) какие-то люди с выражением надежды или отвращения на лице. В основном, отвращения. Но те, кому любопытно по-настоящему, пялятся до тех пор, пока вы не вылезете из машины и они не убедятся, что вы такое же ничтожество, как и все остальные, ну, может, только с некоторым количеством лишних денег. Тоска!

Во всяком случае, в салоне этого корабля пустыни имелся полный и непременный для любого лимузина набор: телефон, телевизор, бар… и от всего этого меня едва не стошнило. Ко всему прочему, шофер не знал ни слова по-английски и больше всего походил на какого-то террориста в бегах.

– А этот тип хоть знает, куда нам нужно?

– Не уверен. Конечно, в аэропорт можно ехать и по Ла-Сьенега, но это приличный крюк.

– Может, он хочет, чтобы мы как следует насладились поездкой?

– В этой шаланде я чувствую себя каким-то негром-производителем пиратских дисков.

– Гарри, а ты, оказывается, еще и расист?

– Нет, не расист – скорее, «вкусист», по-моему, у любого, кто считает такие машины классными, все комнаты в доме наверняка битком набиты старой ломаной мебелью с бархатной обивкой. – Я вытащил из портфеля ручку с блокнотом и откинул один из тех модных крошечных столиков, на которых помещается разве что стакан с мартини. Мне хотелось набросать по памяти то здание, которое я видел в ванной. Фанни тем временем вытащила плейер, надела наушники и отключилась от действительности.

По мере того как я рисовал, здание всплывало в памяти все отчетливее и отчетливее. Я ни секунды не сомневался, что его появление так или иначе связано с Венаском. Незадолго до смерти он несколько раз высказывался в том смысле, что скоро уйдет, но за себя оставит Кумпола, который будет приглядывать за мной до тех пор, пока я окончательно не вернусь к нормальной жизни. Потому-то я и не удивился, увидев тогда в день землетрясения в отеле собаку. И именно потому, увидев всего какой-нибудь час назад это здание, я был не столько удивлен, сколько восхищен.

– Вот насчет чудес, Гарри, ты как раз почти ничего и не знаешь, – говаривал обычно Венаск. – Чаще всего с их помощью Бог, поняв, что мы его не слышим, прибегает к иным средствам.

Поэтому, когда чудесное случается или как-то проявляется в непосредственной близости от тебя, не надо испуганно шарахаться. Значит, есть тому причина, причем особая. Но людей так потрясает все необычное, что они либо с воплями убегают прочь, либо подозревают ловушку– мол, кто-то пытается их как-то надуть. Они ошибаются, Гарри, – на самом деле это бесценный дар. Ведь, если ты не какой-нибудь там моральный урод, ты же не станешь спрашивать, с чего это тебе вдруг делают подарок или сколько он стоит – ты просто радуешься и принимаешь его.

– Эй, алло!

Я оторвался от блокнота и увидел в зеркальце заднего вида улыбающуюся физиономию шофера. И только потом сообразил, что он протягивает мне какой-то предмет.

– Сару! Сару!

Это был тяжеленный туристический справочник, который он удерживал с заметным трудом. Я взял книгу и в знак благодарности тоже улыбнулся.

Фанни сдвинула один наушник и чересчур громко (болезнь всех любителей «уокманов») спросила:

– ЧТО ЭТО?

– Книга о Сару.

– Посмотришь, дай мне. – Она вернула наушник на место.

Уж на что я бываю неприятным, но Фанни порой могла дать мне в этом отношении сто очков вперед, хотя бы подбором выражений или даже просто тоном. Она почти никогда не говорит «будь добр» или «пожалуйста». Она буквально выплевывает свои фразы, будто коп, приказывающий вам остановиться. Как-то раз я даже попытался обсудить с ней эту проблему, но у нее была и еще одна дурная привычка – ярко выраженная агрессивно-оборонительная реакция в тех случаях, когда – на чувствовала, что неправа. Впрочем, в любом случае, сейчас я и так дулся на нее из-за проявленного ею безра-личия к моему прозрению, поэтому такой возмутительный тон, скорее, заставил бы меня швырнуть справочник в окно, лишь бы только не давать ей.

Я сделал глубокий вдох и открыл первую страницу. И почти тут же начал улыбаться, поскольку моим глазам предстало обычное для такого рода изданий оргазмическое предисловие какого-то тамошнего графомана, изложенное на глупейшем и ужасающе ломаном английском еще более косноязычным переводчиком.

«Сару устремилась в конец двадцатого века со скоростью, переходящей все границы. Она всегда была своего рода белой вороной среди других братских государств Среднего Востока, но с середины семидесятых, когда султан приступил к осуществлению своего первого Шестилетнего Плана, уже ничто не могло удержать страну от использования своих явных преимуществ в виде богатейших залежей разнообразных полезных ископаемых, нефти, природного газа и восхождения благодаря им на гораздо более высокую ступень наряду с самыми передовыми государствами мира».

И вот такая каша была размазана на двадцати с лишним мучительных страницах, однако я прочитал их все до единой, лишь время от времени бросая взгляд в окно и убеждаясь, что мы едем все-таки действительно в аэропорт, а, скажем, не в Диснейленд.

Контраст между проносящимся за окном Лос-Анджелесом и видами на украшающих книгу фотографиях был просто поразителен. Как и все арабские страны, в которых мне довелось побывать, подлинная Сару, по-видимому, была очаровательным куском песчаной пустыни, настоящим царством пустоты и неземной тишины, местом, будто нарочно созданным для религиозных фанатиков, получивших полный набор пустынь, куда можно удалиться от мира в поисках Бога; страной, где уже три тысячи лет назад люди разводили костры и где, стоя на обдуваемой всеми ветрами вершине горы, можно было видеть проходящие внизу караваны верблюдов или темнеющие на горизонте палатки бедуинов. Я сразу вспомнил свою поездку в Иорданию, где я видел и всего в какой-нибудь сотне миль от Аммана и позже, в глубине страны среди песчаных барханов Вади-Рума неподвижно застывших на обочине шоссе людей. Невозмутимые, как мертвые святые, они как будто никуда не направлялись и ниоткуда не шли. Они просто были там, и, возможно, всегда. Это поразило меня и показалось одновременно и жутковатым, и чудесным; как бы намекая на то, что, знай я хоть немного о законах их существования, я наверняка узнал бы много нового и очень важного о жизни вообще. В них не было заметно и следа того безысходного отчаяния или гневного безумия, которыми всегда отмечены лица неподвижных фигур, медленно угасающих на темных углах Лос-Анджелеса, да и других американских городов.

К сожалению, книга изобиловала еще и фотографиями никак не вписывающихся в ландшафт неуклюжих ультрасовременных зданий, мгновенно выросших, как грибы, стоило только сорок лет назад открыть в Сару бездонные нефтяные моря.

Один из султанов, скажем, имел какую-то неосознанную тягу к социалистическим идеям. Поэтому один из его министров пригласил любимого архитектора Вальтера Ульбрихта[58] по имени Феликс Ферхер, и тот построил университетский комплекс, который выглядел так, словно располагался посреди какого-нибудь Волгограда, а не пустыни. Но вот что, при виде помещенных в книге фотографий прочих бесстыжих недоносков (причем спроектированных чертовски известными людьми!) особенно разозлило меня: я точно знал, все это возникло. Архитекторы либо вытащили из тумбочки старье, которое за ненадобностью валялось там долгие годы, или, радостно потирая руки, думали: черт возьми, вот, наконец представился случай воплотить в жизнь мои самые безумные идеи! Ведь, что бы я им ни предложил, они все равно построят это, да еще и заплатят мне целое состояние. И плевать таким творцам было на людские потребности, тамошнюю географию и функции, которые этим зданиям предстояло выполнять на протяжении многих лет. Уоттон[59], перефразируя Витрувия[60] как-то заметил: «Настоящая постройка должна обладать тремя достоинствами: Удобством, Прочностью и Красотой». А то, что циники или негодяи типа Ферхера нагромоздили в местах вроде Сару, украсило исключительно их банковские счета, или явилось данью прихоти, а на все прочее им было попросту плевать.

Заложив книгу указательным пальцем и захлопнув ее, я дал себе клятву: какое бы здание мне не пришлось проектировать для султана Сару, оно вместит в себя все, что мне удастся узнать о его стране, о народе, о культуре. Разумеется, под проектом будет красоваться подпись Радклиффа, но в отличие от всех предыдущих моих работ, здесь эта подпись будет совсем крошечной и в самом низу. Может быть, чтобы отыскать ее даже придется воспользоваться увеличительным стеклом. Я снова вспомнил тех загадочных людей на дороге посреди пустыни. Сделай же для них что-нибудь. Сделай нечто такое, чтобы они могли и дальше стоять там, но уже с чувством удовлетворения в душе.

Полет до Вены оказался довольно забавным и прошел практически без приключений. Вот только заталкивать Кумпола в его клетку тюрьму пришлось аж трем грузчикам, и им явно пришлось совсем не по душе то, что пока они возились с ним, он то и дело портил воздух. Ах, какая зловонная месть!

Далее, султан пожелал, чтобы из Вены мы на его личном самолете отправились в Зальцбург, а уже оттуда машина должна была доставить нас в Целль-ам-Зее, но мы с Фанни единодушно решили, что лучше проведем пару дней в Вене, а потом самостоятельно доберемся до его владения в горах поездом.

Фанни не знала, но на самом деле у меня была еще одна причина ненадолго задержаться в австрийской столице. В Вене жил человек, который оставался с Венаском до самой кончины последнего. Этого человека звали Уокер Истерлинг, и мне очень хотелось узнать от него о последних днях жизни старика. В свое время имен-но Истерлинг позвонил мне из больницы в Санта-Бар-баре и сообщил о том, что у Венаска был удар и теперь он лежит в коме. Но, когда мы с Сидни примчались туда среди ночи, я был слишком расстроен, чтобы подробно и спокойно расспрашивать о подробностях.

Человек обычно склонен заранее мысленно представлять себе место, где он никогда раньше не бывал, и прикидывать, на что оно может быть похоже. Хотя образы, созданные моим воображением, редко соответствовали действительности, мне всегда бывало интересно, насколько в своих догадках я окажусь далек от истины. В данном случае, Вена, по Радклиффу, должна была оказаться «городом из путеводителя», этакой комбинацией музея под открытым небом и уютного винного погребка.

Бывают «города из путеводителя» и «живые города». Последние можно посещать, имея при себе лишь бумажник и карту, но после нескольких дней прогулок по городу, трапез и ночлегов начинаешь «въезжать»; чувствовать и понимать его своеобразие и величие без всяких гидов или экскурсий с посещением достопримечательностей. Таковы, например, Лондон, Венеция, Афины.

В свою очередь, «города из путеводителя» крайне суровы и требовательны – досужим бездельникам в них делать нечего. Чтобы как следует узнать такой город, вы просто непременно должны кое-что испытать на себе: пройтись по такой-то улице, насладиться благоуханием такого-то сада, побывать в таком-то соборе (см. страницу 82 путеводителя). Посмотреть работы Микеланджело, побывать в доме Моцарта, увидеть шпагу Наполеона. Самые расхожие слова здесь это «неотъемлемый», «экстравагантный» и «трагичный». Кроме того, перед отъездом вам предстоит выдержать выпускной экзамен. Вопросы есть?

Первое, что меня удивило в Вене, так это встретивший нас за зоной таможенного контроля все тот же улыбчивый шофер, который отвозил нас в аэропорт в Лос-Анджелесе. То ли у нас случилось «дежа вю», то ли у него здесь имелся брат-близнец.

Он подхватил наш багаж, с трудом выволок его на улицу и, поставив на край тротуара, знаком дал нам понять, что сейчас подгонит машину. После этого, улыбнувшись особенно широко, он рысцой бросился к расположенной в нескольких сотнях футов от здания аэропорта стоянке.

– Похоже, в Сару таких ребят штампуют пачками. Фанни тем временем принюхивалась, как хорошая охотничья собака.

– Чем это тут пахнет? Никак не могу понять.

Над нами простиралось чистое голубое небо, было солнечно и прохладно. Где-то вверху с ревом пронесся удаляющийся самолет.

– Похоже на запах травы. Как будто недавно косили лужайку.

– Точно! Довольно странно. Когда, интересно, ты последний раз бывал в аэропорту, где бы пахло травой?

В город мы мчались по типичному соединяющему аэропорт с городом шоссе, вот только здесь оно отличалось от прочих тем, что с обеих сторон было обсажено зеленью, а через некоторое время стал виден Дунайский канал. И только когда мы миновали, один за другим, дорожные указатели с надписями «Прага» и «Будапешт» стало ясно, насколько далеко нас занесло на восток.

Стоило нам выехать на Рингштрассе и миновать театр «Урания» Фабиани, перед нами, подобно прекрасному серому вееру, наконец раскрылся город.

– Какой он чистый!

– Ты только посмотри на эти конные экипажи.

– Ой, Гарри, да это же Венская Опера!

Шофер оказался достаточно сообразительным и, перед тем как высадить нас у отеля, устроил нам небольшую ознакомительную поездку по городу. Само собой, мы не понимали ни слова из того, что он говорил, но, тем не менее, парень то и дело указывал рукой в правильных направлениях, и нам даже удалось впервые бросить взгляд на дом Фрейда.

Вена производила впечатление чистенького, ухоженного и чопорного коммунистического городка в западных оборочках: магазины, полные товаров, чуть ли не каждая вторая машина – «мерседес», хорошо одетые женщины… Город, населенный подозрительными ко всем посторонним людьми, умеющими хранить свои секреты. Откуда же я мог узнать все это за какие-то полчаса? Конечно, не мог, но, гуляя в этот вечер с Фанни по улицам, я понял очень многое. После девяти часов вечера в центре города было пусто и тихо. Даже пьяные старались не очень-то орать, зато и найти открытый бар, чтобы выпить, оказалось настоящей проблемой. Когда же мы, наконец, нашли один, оказалось, что сидящие в нем люди просто лучатся добродушием, как будто желая запастись им впрок, перед тем как снова оказаться на этих суровых улицах.

В первый день пребывания в новом городе со мной частенько случались всякие примечательные события, и Вена тоже не стала исключением. По совету нашего лос-анжелесского знакомого мы отыскали венгерский ресторанчик, где, по его словам, царила совершенно экзотическая атмосфера и подавали превосходный гуляш.

Ресторан оказался крохотной, всего на восемь столиков, забегаловкой с двухсотфунтовой, похожей на борца-сумоиста официанткой. Мы уселись за столик и заказали несколько каких-то блюд из меню с невероятно странно звучащими названиями. Еще когда мы входили, я обратил внимание на то, что ресторан закрывается в десять вечера и, поскольку мы оказались там приблизительно в девять тридцать, в зале сидело всего несколько посетителей. Один из них был довольно потертого вида стариком, который неторопливо ел, одновременно читая газету на кириллице. К тому времени, как нам принесли заказ, кроме него и нас в зальчике не осталось вообще никого.

Закончив трапезу, старик сделал какой-то знак официантке. Похоже, потребовал счет. Вместо того, чтобы сразу подойти к нему, она отправилась к буфету и, выдвинув ящик, вытащила толстую стопку паспортов. Когда она разложила их перед стариком, я, правда, стараясь, чтобы мой интерес не был слишком уж очевидным, пригляделся к ним повнимательнее и, пока он перебирал их, понял, что все они были паспортами коммунистических стран. Румыния. Болгария, Венгрия. Я под столом толкнул Фанни ногой и едва заметным кивком обратил ее внимание на происходящее.

Незнакомец же, вытащив из кармана большую желтую ручку, принялся что-то вписывать по очереди в каждый паспорт. Что именно, я не знал, но мне в принципе никак не понравилось бы, если бы кто-то начал что-то писать в моем паспорте, особенно учитывая, что мой был выдан в той части света, которая, как это ни печально, выдает паспорта примерно так же часто, как куры несут золотые яйца.

Закончив писать, он вернул паспорта официантке, которая быстро убрала их обратно в буфет. Старик поднялся и, так ничего и не заплатив, вышел с брошенным на прощание громким «Auf Wiedersehen!»

– Какого черта он с ними делал?

– Понятия не имею.

– Ого! Что ж, добро пожаловать в Вену.

На следующий день в холле отеля «Империал» я встретился с Истерлингом. Несмотря на сорок с лишним лет, у него была моложавая внешность аккуратно постриженного светловолосого мормонского проповедника или бродвейского танцовщика-гея.

Мы перешли улицу и обосновались в ресторане, где мило поболтали примерно с полчаса. Затем к нам присоединилась женщина – настоящая красавица, – которую он представил как свою жену, Марис. Внешне она была его полной противоположностью – иссиня-черные волосы, прелестные огромные карие глаза и молочно-белая кожа.

Когда же Марис заявила, что всегда была большой поклонницей моего творчества и на протяжении всего разговора то и дело вставляла довольно глубокие замечания по поводу моих работ, она понравилась мне еще больше. Я был просто поражен и глубоко польщен, особенно когда она упомянула, что ей пришлось чуть ли не «умолять» Уокера позволить присутствовать при нашей встрече.

Упиваясь всем этим, я заметил ребенка только тогда, когда он встал рядом с Марис и уставился прямо на меня.

– А это наш сын, Николас. Зак, познакомься, это Гарри Радклифф.

Он протянул руку, но рукопожатие его было вялым, и в глаза он мне так ни разу и не посмотрел.

– Так как же тебя все-таки зовут – Николас или Зак?

– Вообще-то Николас, а друзья зовут меня Заком. Обычно я довольно точно определяю возраст детей, но этот мальчишка оказался настоящей загадкой. Ему могло быть и восемь и тринадцать. По лицу судить было невозможно – ни детской невинности, ни умудренности опытом двенадцатилетнего подростка. К сожалению, и весьма привлекательные черты родителей соединялись в нем не лучшим образом: невыразительные голубые глаза Уокера над крошечным носиком и крупными зубами Марис.

– Сколько тебе лет, Николас?

Он бросил взгляд на родителей и, прикрывшись ладошкой, чтобы скрыть улыбку, ответил:

– Годик.

– Для годовалого малыша ты довольно рослый.

Подошел официант, и мы сделали заказ. Марис достала из сумочки бумагу и цветные карандаши и дала их Николасу, который тут же начал рисовать, заслонив рисунок рукой, чтобы нам не было видно, что он рисует.

Я завел разговор о шамане и о том, почему я так хотел встретиться с Истерлингом. Тот бросил на меня испытующий взгляд. В это время принесли еду.


Сейчас читают про: