double arrow

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МОЙ ТАКОЙ ТАЛАНТЛИВЫЙ ЗАТЫЛОК 5 страница


– Интересно, почему? Это что – секрет?

Хассан нагнулся, взял пригоршню земли и просеял ее через пальцы.

– Когда отец еще был жив и задумал выстроить здесь музей, он запретил мне рассказывать вам о нашей стране, о ее истории. Все это, по его мнению, вы должны были узнать сами. Он говорил, что, если вы действительно хороший и вдумчивый архитектор, вы сами выясните о Сару все необходимое. Будете читать книги, ездить, расспрашивать местных жителей… Он считал, что только так вы сможете выстроить наш музей, как надо.

– Послушайте, принц, вы начинаете действовать мне на нервы. Если я и возьмусь строить этот музей, а ведь я еще не сказал, что возьмусь, то буду делать это по-своему.

При всем уважении к вашему отцу, должен заметить: то, что он от меня хотел, является примерно лишь третьим пунктом из доброй сотни вещей. Из всего того, что я обычно делаю до того, как по-настоящему приступить к работе. Я всегда читаю книги, разговариваю с людьми и стараюсь понять страну. Но это еще просто детский сад. Знаете, что я должен выяснить помимо этого? Например, откуда здесь чаще всего дует ветер? Какого цвета становится земля в сумерках? Каков будет средний возраст приходящих сюда людей? Предвидите ли вы, когда будут застроены окружающие земли, и если да, то каким образом? Будут здесь промышленные предприятия или жилые кварталы? Хотите ли вы, чтобы музей сразу бросался в глаза, или лучше пусть он естественно вписывается в окружающую местность…

– Ладно, Радклифф, я все понимаю. Я просто передал вам слова отца. Но теперь это не имеет значения, поскольку мы все равно не сможем строить музей здесь, в Налиме. Тут стало слишком опасно. Ктулу обязательно нападет, что бы мы ни начали строить в Сару. Любой объект будет для него символизировать моего отца.

– И где же вы тогда собираетесь строить музей?

– В Целль-ам-Зее. В Австрии.

В Австрии? Собачий музей султана Сару в Австрии?

– Да, таково было желание отца. Для этого есть две причины. Во-первых, с музеем ничего не случится, если он будет построен за пределами Сару, пусть даже идея строительства и принадлежит отцу. Ктулу интересует только то, что происходит здесь. Насколько я его знаю, если мы построим музей где-то в другом месте, он, скорее всего, сочтет это своей победой. Но гораздо более важной причиной…




Не знаю, что я услышал раньше – рычание или грохот выстрела. Все это время Кумпол неподалеку от нас нюхал землю. Я не смотрел на него, но краем уха слышал знакомые посапывание и похрюкивание. Потом они неожиданно оборвались, и он зарычал так громко, что я мгновенно обернулся.

Стоящий у подножия холма привратник целился в нас из пистолета. Первая пуля ушла куда-то влево, зато следующая, не подпрыгни пес на месте, угодила бы прямо в меня. Не подпрыгни он прямо передо мной. Пуля разнесла ему голову. Большущую замечательную голову, которую я столько раз похлопывал и гладил. С глубоким «ух» Кумпол рухнул мне на ногу.

Хассан и его телохранитель стреляли в привратника так быстро и так долго, что возможность, вздрагивая, простоять на ногах еще несколько секунд дала ему не жизнь, а удары их пуль.

Я услышал свой собственный крик:

– Ты же верз, не умирай! Ты же верз, не умирай!

Но, оказывается, верзы тоже умирают. У них дергаются задние лапы, а то, что осталось от челюстей, клацает разбитыми зубами, и из их голов вытекает так много крови, что даже непонятно, откуда ее столько берется. А потом они оказываются мертвы, и вы кладете их голову себе на колени и, прижимаясь к ней лицом, умоляете: «Посмотри на меня! Посмотри! Ну посмотри же, черт тебя побери». Но один глаз выбит пулей, а второй уже никогда ни на что не посмотрит. Моя щека лежала на его мокрой морде и, крепко прижимая его к себе, я раскачивался вместе с ним из стороны в сторону.



Другие двое что-то говорили по-арабски, но я не обращал на них внимания. Поднял я голову, только когда услышал громкое глухое «вух». Телохранитель стоял возле мертвого старика с металлической канистрой из-под бензина. Труп полыхал, в небо рвался высоченный столб пламени резко отдающего бензином. И еще кое-чем. До тех пор мне еще ни разу не доводилось слышать запах горящей человеческой плоти, но сейчас я явственно чувствовал этот смрад, перебивающий химическую вонь. Я даже не представлял, что смогу узнать этот запах, но когда ощутил, то безошибочно определил его. Горящая плоть. Мертвый пес. Пустыня.

В Сару сожжение – величайший позор для человека. Согласно бытующему здесь поверью в огне сгорает не только тело, но и душа, не оставляя таким образом человеку никакой надежды на спасение.

В этот день перед тем, как покинуть развалины, мы втроем некоторое время стояли над обугленными дымящимися останками и плевали на них. Еще один сарийский обычай.

«Если тот, кто последним видел человека живым, плюнет на него, то покойный предстает перед Богом с оплеванным лицом. Это первое, что увидит Господь».

Я на руках донес Кумпола до машины. Мертвый, он показался мне гораздо тяжелее, чем живой. Я всю дорогу прижимал его к груди. Вся моя одежда была в его крови, но я об этом не думал. Я вспоминал, как он медленно хрумкал картофельными чипсами в патио в Санта-Барбаре; как он появился в отеле во время землетрясения. Венаск очень любил этого пса, и ему никогда не надоедало говорить о нем.

«Кумпол не то чтобы очень умен, просто иногда у него бывают просветления. В этом вы с ним очень похожи. По правде говоря, вы с ним вообще очень во многом похожи.

– Интересно, в чем же? – В другой ситуации я мог бы обидеться, что меня сравнивают с каким-то бультерьером, но пес шамана – совсем другое дело.

– Кумпол очень много знает, но не умеет говорить. Ты тоже много знаешь, но не пользуешься своими знаниями.

– Венаск, но ведь я – знаменитый архитектор. Считается даже, что я гений.

– Ты и есть гений, но только пока так и не построил ничего гениального. Ты и в этом точь-в-точь как Кумпол – вы оба способны на большее, но не стремитесь к этому, поскольку удовлетворены существующим положением вещей. Он – невозможностью говорить, ты – своей гениальностью.

– Я? Удовлетворен? Венаск, но ведь мы с вами и познакомились именно потому, что у меня был нервный срыв. По-моему, это уж никак не признак человека, удовлетворенного существующим положением вещей!

– Верно, но стоило тебе прийти в себя, как единственное, что продолжало тебя беспокоить, так это нежелание и дальше оставаться архитектором. Велика важность! Было бы гораздо важнее, если бы ты задумывался о том, хочешь ли ты оставаться личностью или нет.

– Вы имеете в виду покончить с собой?

– Неее… Такой вещи, как самоубийство, вообще не существует. Неужели ты думаешь, что у человека есть выбор, расстаться с жизнью или нет? Мы даже не знаем, как жить-то толком. Думаешь, Бог позволил бы нам самим решать, жить дальше или нет? Да это было бы все равно что сдавать выпускные экзамены в самый первый. день занятий в школе!

– А как же тогда самоубийцы?

– Они как дети, вызванные с урока в кабинет директора. Тебе кажется, ты знаешь, почему тебя вызвали, но ошибаешься».

Этот разговор промелькнул у меня в памяти, пока я укладывал тело пса в кузов машины.

– Погодите-ка. – Я обернулся. Хассан и его телохранитель стояли в нескольких футах позади меня. – Думаю, его следует похоронить здесь. Что скажете? Ведь именно здесь должен был быть построен музей?

Они переглянулись, и принц кивнул.

– Для нас было бы большой честью, Радклифф, если бы вы согласились оставить его здесь. Я просто уверен, что отец одобрил бы это.

– Хорошо. Думаю, место подходящее. Здесь ему будет, где побродить и что понюхать.

В машине нашлась саперная лопатка. Принц вооружился ею и отправился обратно на холм к высокой груде камней. Шатры бедуинов все еще были видны, выделяясь темными пятнышками на фоне красноватого горизонта. Там не существовало времени. Там просто не было места ни часам, ни этой когда-то использовавшейся для охоты крепости. Шкура и кости Кумпола постепенно растворятся в этой земле. Некоторое время они еще будут как те черные шатры – едва заметны, но в один прекрасный день исчезнут окончательно.

– Где бы вы хотели похоронить его? – В голосе Хассана слышалось сочувствие, и говорил он гораздо тише, чем обычно.

– Даже не знаю. Желательно там, откуда открывается хороший вид. Кумпол всегда любил поглядывать на окружающее, даже когда лежал.

– Тогда позвольте, я вам покажу. Пойдемте со мной.

Мы обошли развалины и оказались на другой стороне холма. Мир отсюда казался одной безмолвной бескрайней пустыней, расползающейся во все стороны и где-то вдали вливающейся во что-то еще более пустынное. От этого зрелища мне вдруг стало как-то тоскливо, и я особенно остро ощутил собственную незначительность. «Должно быть, ночью, когда греют лишь звезды, здесь очень холодно».

– Место, которое я хотел вам показать, вон там, – прервал мои мысли Хассан. Мы перебрались через груду камней и оказались на небольшой ровной площадке на самом краю холма.

– Это оно, – сказал я. – Откуда…

Мы переглянулись. Хассан поднял брови. – Вы знаете это место? – ничуть не удивившись, спросил он.

– Да, знаю. Ко вот откуда?

Он перевел взгляд на тело пса у меня на руках.

– Это верз привел вас туда, где он хочет быть похоронен.

В самом последнем написанном им завещании султан Сару настоял на возможно более скромных и скорых похоронах. В соответствии с ритуалом, его сын и двое ближайших друзей обмыли тело, затем обернули грубым белым полотном и со столь же минимальными церемониями предали земле. Я был одним из тех немногих, кто присутствовал при том, как тело султана опустили в могилу, и, хотя вообще-то плачу я редко, в этот день я плакал вместе со всеми остальными. Я совсем недавно познал доброту и ум этого человека, но кроме самой горечи утраты, я еще и осознал, насколько обидно и жестоко понять, чего в действительности стоит человек только после его смерти. Это как сокровища, которые ты уже держал в руках, но, сам того не зная, упустил, дав им проскользнуть сквозь пальцы.

Однако нельзя сказать, что в тот день я оплакивал только мертвых. В последнее время вся моя жизнь была похожа на какие-то американские горки в увеселительном парке: тебя так же швыряет из крайности в крайность, и едва успеваешь перевести дух после очередного крутого спуска, как впереди уже или головокружительный поворот, или мертвая петля, и вот ты несешься вверх тормашками, пытаясь понять, где ты, и взглянуть на окружающий мир под новым, совершенно непривычным углом. Само собой, я оплакивал и султана, и Кумпола не только потому, что лишился их любви и благородства, но еще и потому, что чувствовал себя виноватым, испуганным, даже растерянным. Погибли два хороших и, несомненно, наделенных волшебными силами существа, причем одно из них – спасая мне жизнь. Теперь же, когда со мной больше не было их доброты и их волшебства, как мне защититься от того самого мира, который их убил? Вид первой лопаты пустынной земли, брошенной в могилу Кумпола, а затем султана, покоящегося в своей могиле, были настолько ужасны и в то же время так завораживали, что я буквально почувствовал, как всего за какой-нибудь час изменилась температура моего духа.

После похорон мы с новым султаном Сару стояли на обширной парковке возле королевской резиденции. Здесь, наверное, вполне можно бы было устраивать родео. Хотя вокруг хватало машин, на стоянке мы с Хассаном оказались одни. Все остальные сейчас находились в резиденции, принося соболезнования членам королевской семьи. Еще совсем недавно кругом буквально кишели солдаты и охранники, но в данный момент они куда-то исчезли.

Не глядя на меня, Хассан вдруг отрывисто фальшиво хохотнул.

– А я-то думал, вы действительно любили отца! Говорили, что построите музей в память о нем. Но теперь, похоже, стала очевидной истинная причина, да? Я, конечно, знаю, насколько вы знамениты, но, если по-честному, неужели вы действительно считаете, что кто-то заслуживает такой огромной суммы за проект одного-единственного дурацкого здания?

Я облизнул губы и сжал в кулаки засунутые глубоко в карманы руки.

– Думаю, вам лучше было бы сначала познакомиться с фактами, а то ваши слова звучат довольно наивно. Все архитекторы получают определенный процент от стоимости здания, Ваше Высочество. А я еще даже не начинал работать, но уже сказал вам, что возьму лишь половину причитающейся мне суммы. Можете навести справки, и любой подтвердит, что никто и никогда таких скидок еще не делал. И уж тем более такой известный архитектор, как я. Мне действительно нравился ваш отец, но зато совсем не нравитесь вы. И эти пятьдесят процентов я готов скинуть исключительно в память о нем. И все, что мне предстоит сделать для осуществления этого проекта, я тоже буду делать для него, в память о нем. А на вас и Сару мне ровным счетом наплевать. Лично мне вообще кажется, что ваш отец просто оскорбился бы, если бы я согласился строить музей за меньшую сумму, чем принято. А вы, значит, хотите, чтобы я построил его бесплатно? Не верю. Бесплатно достается только то, что вообще никому не нужно. Да еще смерть. Смерть тоже бесплатна.

– Ха! Само собой, все самые важные вещи в жизни бесплатны. Взять хотя бы любовь! Разве за нее нужно платить?

– Нет, но добившись ответной любви, мне всегда приходилось платить чертовски высокую цену за то, чтобы ее удержать. Вот поживете некоторое время с Фанни Невилл и сами поймете, что я имел в виду.

– Думаю, будет только честно, если я скажу вам, Радклифф, что я попросил Фанни стать моей женой.

Не знаю уж, ощущал он себя султаном или нет, но смотрел он на меня с чисто юношеским сомнением и неуверенностью.

Наверное, услышав такое, я должен был бы почувствовать себя потрясенным или оскорбленным, но мысль о том, что мисс Невилл с ее гадючьим язычком станет супругой главы пустынного королевства, показалась мне столь забавной, что я, вместо того, чтобы выхватить шпагу и вызвать его на дуэль, с трудом подавил улыбку.

– И что же она ответила?

Он расправил плечи и выпятил вперед подбородок. – Сказала, что подумает. Впрочем, я нисколько не удивлюсь, если она скажет «да».

– Но как вы решаетесь жениться на ней? Ведь у нее ужасно вспыльчивый нрав. Кроме того, не рановато ли делать предложение?

– Нет. Я надеюсь, что наша с ней жизнь будет прекрасной и мирной. Я знаю, она все еще немного влюблена в вас, но я готов потерпеть. Люди меняются. И со временем она обязательно поймет, насколько я подхожу ей больше, чем вы. Она даже сама как-то сказала, что вы терпите людей вокруг себя только с целью чем-нибудь занять себя, пока снова не приступите к работе над своими зданиями. По ее мнению, на самом деле вы любите только свою работу.

– Неужели она так говорила?

– И не раз. – Он сказал это очень просто и с достоинством человека, изрекающего истину. Он мог бы позлорадствовать, но не стал. Я не мог не оценить этого. Мы с Фанни частенько ссорились, и при этом она высказывала мне немало обидных вещей, но сейчас, в устах человека, который так любил и желал ее, эти ее слова ранили меня гораздо сильнее, чем ей когда-либо это удавалось во время наших баталий.

– Слушайте, а что если вместо денег я предложил бы вам нечто гораздо более ценное, то, что, скорее всего, заставило бы вас сильно удивиться?

Все еще не опомнившись от новости по поводу Фанни, я уловил только последнюю часть его вопроса, да и та в сознании толком не уложилась.

– Что? О чем вы?

– Денег у вас и без того предостаточно. А что, если вместо гонорара за вашу работу я заплатил бы вам чудом?

Где-то неподалеку пела одинокая птица. Солнце поднималось все выше и начинало припекать, а этот парень только что сделал мне совершенно реальное предложение – в голосе его не было ни издевки, ни подвоха. В жизни бывают настолько важные моменты, что кажется, будто вокруг тебя все замирает– и день, и сердце, и судьба, – словно пораженные случившимся или тем, что вот-вот должно произойти.

– Интересно. Продолжайте. Он двинулся к центру стоянки.

– Еще в детстве меня обучили некоторым вещам, которые могут потребоваться человеку, если он когда-нибудь станет султаном Сару. Это умел и мой отец, и все предыдущие султаны. Одну из таких вещей я покажу вам прямо сейчас, и это подтвердит, что я говорю правду. Только не думайте, будто я хочу похвастаться! Уже на самом первом уроке вам говорят: если ты хоть когда-нибудь используешь это умение из каких-то несправедливых или эгоистических побуждений, желая получить что-то лично для себя, то для тебя все кончено. Например, я бы с удовольствием воспользовался своим умением, чтобы завоевать Фанни, но об этом и речи быть не может. Как ни досадно. Давайте-ка, Радклифф, покажите мне, какая из машин вам больше всего нравится. – Он обвел руками стоящие вокруг нас автомобили. Сейчас он больше всего напоминал одного из этих часто появляющихся на телеэкране очаровательно-неистовых торговцев, которые, нахлобучив ковбойскую шляпу или натянув огромные сапоги для верховой езды, пытаются убедить вас просто «заглянуть» на их стоянки подержанных автомобилей.

Вокруг нас в сверкающем великолепии теснились «мерседесы», «линкольны» и вездесущие в Сару «рэндж-роверы». Мне страшно хотелось посмотреть, что он собирается Делать, поэтому я обвел ряды лимузинов пристальным взглядом, как самый настоящий приценивающийся покупатель. На фоне всего этого металлического великолепия безвкусным пятном выделялась карамельно-зеленая «лада», русский автомобиль, который и выглядит и ездит, как телефонная будка на колесах. Я указал на нее.

– Как насчет «лады»?

Хассан посмотрел на зеленую машину, слегка склонив голову и как будто прислушиваясь к каким-то ему одному слышным голосам. Затем он едва заметно кивнул и направился к ней обходя другие машины.

Как будто стыдящаяся или чувствующая себя парией из-за неуклюжести и дешевизны среди куда более импозантных товарок, «лада» стояла чуть поодаль от остальных – там, где кончалось асфальтовое покрытие и начинался гравий.

Хассан положил руку на крышу машины и похлопал по ней ладонью.

– Машина моя, но это неважно. Это настоящая машина – они недорого стоят, хорошо сделаны, и во время езды прекрасно чувствуешь дорогу. Мне это нравится.

– А я-то думал было, что вам принадлежит один из этих красавцев… – Я вспомнил его фотографии в модных журналах.

– Нет, нет. К отчаянию отца, мне всегда нравились «лады». Отец… – Он немного помолчал, опираясь руками на зеленую крышу, потом вздохнул – Отец всегда любил красивые вещи. Можно даже сказать, что он верил в них. Ему всегда было очень трудно сдержаться и не купить лишнего. – Заглянув в салон, Хассан посмотрел на меня и обошел вокруг машины. Продолжая говорить, он медленно обходил машину по кругу. Раз, другой, третий… Сначала я думал, что он осматривает ее, ищет какие-нибудь вмятины на кузове или еще что-нибудь – но после третьего или четвертого круга я начал замечать кое-что необычное.

– Когда у тебя карманы с детства битком набиты деньгами и с самого рождения люди преклоняют перед тобой колени, очень трудно оставаться человеком. Мой отец сумел стать великим правителем, но, к сожалению, он с молодых лет познал вкус к красивым вещам. Я – другой, поскольку меня очень рано отослали из дома учиться в частную школу.

Круг, еще круг, и еще. Я приглядывался к нему все пристальнее и пристальнее. Что-же-такое-он-делает?

– В этой самой школе я учился вместе с американскими детьми, многие из которых были довольно испорченными, но испорченными в том смысле, что, имея кучу денег, они могли позволить себе роскошь ненавидеть и школу, и своих родителей, и среду, из которой они вышли. Мы все носили кожаные куртки, курили травку, когда удавалось ее достать, и говорили «эти богачи, мать их так! „ В принципе, ничего такого мы не думали, но продолжали повторять эту фразу, она давала нам хоть какую-то отдушину в жизни. Все эти ребята знали, кто я и откуда, но для сына президента „Юнайтед Стейтс Стал“ или, скажем, „Форда“ какой-то там принц – не более чем курьез. Поскольку я не привык, чтобы ко мне относились как к равному, это стало для меня хорошим опытом, но совсем не тем, чего ожидал отец. Он хотел чтобы я научился хорошему английскому языку и изучил западную экономику. Всему этому я, конечно, научился, но, кроме того, еще и полюбил «Пинк Флойд“ и научился ходить в джинсах с дырами на заду.

«Лада» начала уменьшаться.

Я внимательно слушал его и поэтому не сразу заметил то, что происходило прямо у меня под носом. Его печальная повесть о бедном богатом мальчике, отправленном в частную школу, отвлекла меня как раз в тот момент, когда фокус начался. Но стоило мне это осознать, я сразу же понял: то, что делает этот человек, просто не может быть ни фокусом, ни иллюзией. Он действительно уменьшал настоящий большой автомобиль лишь тем, что ходил вокруг него. И никакой тебе магической абракадабры, никаких дурацких пассов руками, лишь круг за кругом вокруг зеленой русской тачки весом около тонны, и с каждым кругом она становится все меньше и меньше.

– Что вы делаете, Хассан?

Он продолжал ходить вокруг машины.

– Даю вам возможность сделать выбор, мистер Великий Архитектор. Показываю, что такое возможно и предлагаю выбирать.

Машина уже уменьшилась до размеров «фольксвагена-жука». Принц продолжал что-то говорить. Но теперь я только смотрел и почти его не слушал. Какая же машина меньше «жука»? Вот такая маленькая. Нет, даже еще меньше. А теперь… Да, в такую ни одному взрослому человеку не забраться, даже если бы сложился пополам, как складной нож. Разве что ребенку... Да, ребенок, пожалуй, еще залез бы. Но вот еще круг и все – машина стала слишком мала даже для ребенка. Теперь, пожалуй, поместилась бы только собака. Вернее, собачка.

Хассан продолжал кружить вокруг машины, продолжая негромко говорить. Теперь машина стала размером с банкетку. Еще круг. Теперь на нее уже не сядешь. Пуфик. Еще круг и еще. Радиоприемник. Буханка хлеба. И неизвестно, чем это кончится. Мы по-прежнему были одни. По-прежнему пела птица. На лице Хассана теперь было выражение, скорее, не спокойствия, а какой-то проказливости, как если бы у него в рукаве было припрятано еще кое-что и он вот-вот это достанет.

– Ну, что скажете, Радклифф? – Он наконец остановился, когда машина уменьшилась до размера трех то ли лежащих рядом сигарет, то ли игрушки, то ли половинки ломтика хлеба. Теперь ее противоестественная зелень казалась просто зеленым пятнышком на белом гравии, как будто кто-то капнул на него краской. По цвету пятнышко почти ничем не отличалось от травы. Машина стала такой маленькой, что в траве ее можно было и не заметить. Запросто.

Хассан нагнулся, поднял ее и подал мне. Когда я неуверенно потянулся к ней, он отдернул руку и покачал головой.

– Нет, смотрите. – Он положил ее целиком в рот, немного пожевал и проглотил. Все.

Слава Богу, я пробыл рядом с Венаском достаточно долго и повидал множество удивительных вещей. Иначе я бы, наверное, не удержался и бросился бежать.

– Ничего этого не было. Вы не съели свою машину… Вы… Вы… только что съели свою машину!

– Да, я съел свою машину, мистер Радклифф. Прямо у вас на глазах.

– Вы съели свою машину. Сначала она была во-от такой, потом стала вот такусенькой, а потом вы проглотили ее! Я видел, как вы это сделали. – Я начал задыхаться. В голове у меня вдруг стало как-то легко, глаза заволокла розовая пелена, и я почувствовал головокружение. Я говорил и никак не мог остановиться. Венаск любил повторять, что никогда не следует сомневаться в чудесах– сомневаться следует только в собственной реакции на них.

– Понимаете, Ваше Высочество, это крайне, мать ее, пугающая ситуация. Вы только что уменьшили здоровенную, мать ее, машину и СЪЕЛИ ее! Просто, понимаете, это не совсем то, что мне хотелось бы сегодня увидеть. Поэтому, будьте, будьте, будьте так добры и объясните, как вы это сделали, иначе у меня сейчас просто отвалится голова. Очень вас прошу, ладно? Я хочу убраться из этой страны. Нет, правда, я действительно хочу поскорее убраться…

– Тише, тише. Успокойтесь. Все в порядке. Я сделал это исключительно для того, чтобы вы все увидели собственными глазами и могли мне верить. А теперь я предлагаю вам выбор. – Он вытянул вперед левую руку, держа ее на уровне груди. – Здесь деньги. – Правую руку. – А здесь чудо. Я заплачу вам тем, что вы выберете.

– Какое чудо? Что вы имеете в виду?

Он прижал локти к бокам, напоминая теперь ковбоя, наставившего на меня два револьвера.

– Все очень просто. Я могу заплатить вам деньгами столько, сколько вам причитается, или гарантирую, что выполню одно ваше желание. И больше никакой платы – всего одно желание, но зато любое.

– И вы действительно это можете?

– Сами же видели, что могу. Да, я наделен такой силой. – Тогда почему же ваш отец не использовал ее для спасения своей жизни?

– Потому, что этого нельзя делать. Я же вам объяснял. Мы можем использовать это только во благо Сару. А если вы строите музей, то тем самым помогаете стране.

Во рту у меня страшно пересохло. Я несколько раз пытался облизать губы, но тщетно. Я взглянул на солнце. Я взглянул на Хассана. Он опустил руки и пожал плечами.

– Если согласны строить, выбирайте, что хотите.

Я еще раз шершавым, как пемза, языком попытался облизнуть губы.

– Поклянитесь честью своего отца.

Он воздел вверх правую руку и прикрыл глаза.

– Клянусь честью моего отца, что сделаю это. – Еще я хочу надежный контракт, в котором было бы оговорено, что если вы не сможете, то заплатите деньгами.

– Согласен.

Венаск, моя жизнь, нервный срыв, работа – все это всплыло у меня в сознании, как сеточка кровеносных сосудов, становящаяся видимой в глазу, когда смотришь на свет под определенным углом. Все взаимосвязано, все на своем месте.

– Я согласен, но за два желания. Он покачал головой.

– Невозможно.

– Но одно из них я использую для другого человека. Не для себя. Это честно. Одно для меня и еще одно для Другого.

– А кто этот другой? Фанни?

– Нет, кое-кто другой.

– Клэр Стенсфилд?

– А вы ее знаете?

– Фанни мне все рассказывает, – гордо сообщил он. – Торгуясь, как на базаре, вы только позорите себя! Я ведь не баклажаны или ковры продаю. И не собираюсь приглашать вас в лавку, чтобы за стаканчиком мятного чая обсудить условия. Я предлагаю вам чудо, Гарри Радклифф. Одно-единственное желание. Если вы хороший человек, вы просто согласитесь и отдадите его этой девушке. Поможете своей подруге.

– Зачем вы вообще предлагаете мне этот выбор, Хассан? Почему бы просто не заплатить мне? Вы ведь вполне можете себе это позволить. Зачем же предлагать мне еще и желание?

– Потому что я дал обещание отцу незадолго до его гибели. Это была его идея. Он считал, что вы хороший человек и заслуживаете право выбора. Я возражал, но он настоял на своем. Он был моим отцом, и я уважаю его последнюю волю.

– Я и в самом деле ему нравился, да?

Я спросил это, чтобы поддеть его, но, к моему удивлению, он совершенно спокойно ответил:

– Вы ему очень нравились. Он говорил, что у вас талантливый затылок.

– Что это значит?

– Это старое сарийское поверье. У нас здесь считают, что внутри каждого из нас два человека, только они не знают, что делят одно и то же тело. Один смотрит в одну сторону, другой – в другую.

– Что-то вроде Януса?

– Нет, насколько я понимаю, Янус – это один человек, глядящий одновременно как вперед, так и назад, и использующий в жизни все увиденное. Здесь же у нас говорят, что цель жизни в том, чтобы заставить обе «стороны» своей головы – этих своих двоих – «осознать, что их двое и что было бы гораздо полезнее, если бы они начали действовать сообща. Говорят, что именно поэтому люди и ведут себя так странно – иногда решение принимает тот человек, что впереди, а иногда он спит и все решает тот, что сзади. Человек в передней части головы логичен и прагматичен, а человек в затылке – мечтатель и художник. У нас так и говорят: „Хороший лоб“, или „Какой у Радклиффа талантливый затылок!“ Это позволяет сразу определить характер любого человека.

– По мне, так это больше всего смахивает на какого-то разбавленного водичкой Фрейда.

– Почти то же самое, только здесь так говорили и за тысячу лет до Зигмунда Фрейда.

– Туше. Я согласен.

– Значит, вам больше не нужно времени на раздумья?

– Нет, я уже решил. Как мы это сделаем?

– Просто скажите: «Я согласен на желание и сделаю все, что в моих силах».

– И только?

– И только.

– Для такого рода сделки звучит как-то не очень внушительно. Вы предоставляете мне чуть ли не космическое желание, я вам – здание стоимостью в миллиард долларов, а всего-то и нужно произнести какую-то жалкую фразу?

– Это сделка между Богом, вами и Сару. А Богу ни к чему тридцатистраничный контракт.

– Или нотариус, да? Ладно, вот еще что. Пожелай я вашей смерти, Хассан, что бы случилось тогда?

– Ничего. Пока я защищен.

– Вы уверены?

Уверен он не был. По тому, как блеснули его глаза, было ясно: он не уверен ни в чем.

– Так, значит, это и есть ваше желание? Чтобы я умер?

– Для этого я слишком плохо вас знаю, Ваше Высочество. «Я согласен на желание и сделаю все, что в моих силах».

Ничего не произошло. Небеса не разверзлись, океан не взревел. Единственное, что я почувствовал, так это струйку пота, медленно стекающую между лопаток.

Заказать ✍️ написание учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Сейчас читают про: