double arrow

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МОЙ ТАКОЙ ТАЛАНТЛИВЫЙ ЗАТЫЛОК 8 страница


Четыре скучных, лежащих кучкой на темном от копоти полу камина, камешка. Небольшая кучка – такую мог бы сложить ребенок. При виде их, какая-то часть моей души решила, нет, здесь ничего не осталось. Другая же шепнула, что все здесь, на месте, и не просто в самих этих камнях, а в том, какие они – их цвет и форма, то, каковы они на ощупь, то, что они здесь и сейчас, и то, что мне пришлось пережить, прежде чем я добрался сюда, и то, что мне еще предстоит сделать. Все здесь. Именно эти слова крутились у меня в голове, пока я стоял, уставившись на них – ВСЕ. Да и сынишка Истерлингов говорил мне: «Не удивляйся тому, что все слова – это Бог». Может, он и хотел сказать: «Не удивляйся тому, что Бог – это все: все слова, формы, предметы…»? Я никогда не верил ни в Дао, ни в Единство Бытия. Если я сейчас и испытал момент озарения или обретения веры, то это было довольно забавно, поскольку уже в следующее мгновение мне на ум пришла старая шутка – дурак хочет продать свой дом и поэтому прихватывает с собой в качестве образца один из кирпичей. Именно в том, КАК лежали эти четыре камня в камине, заключалась точная форма Собачьего музея, который мне предстоит построить в Австрии. Теперь я могу увезти их с собой, и совершенно не играет роли, как я сложу их потом, поскольку эта форма навсегда запечатлелась у меня в памяти.




– Ну и активность, Радклифф. Я считал, для одного дня вам с лихвой хватит и перелета в Калифорнию. Но вы никак не могли удержаться, чтобы не проехать еще полштата и навестить эти развалины.

Я поднял глаза и увидел приближающегося Хазенхюттля. На сей раз на нем была куртка-сафари и штаны цвета хаки. Спрашивать, как и зачем он здесь появился, было бессмысленно.

– У меня к вам есть вопрос. Подойдите-ка сюда, – велел я.

На расстоянии нескольких футов я уловил исходящий от него легкий запах одеколона и пота. Под мышками на курте виднелись темные круги.

– Видите эти камни в камине? На что они, по-вашему, похожи?

– Ни на что. Просто камни. А я должен увидеть в них что-нибудь еще? – Ни тон его голоса, ни выражение лица не давали оснований думать, что он подначивает или испытывает меня.

Я вытащил из кармана блокнот, автоматический карандаш и сделал быстрый набросок. Линия, линия, линия, штриховка, диагональ, арка… Готово.

– Ну, а это на что похоже?

Он нагнулся, снял темные очки и принялся разглядывать рисунок.

– Похоже на… На эти же четыре булыжника, только опутанные проволокой. И еще какая-то арка. – Очки вернулись на место, он покрутил головой. – Когда долго путешествуешь, всегда ужасно затекает шея. В чем дело, Гарри, я что – дал неправильный ответ?

– Вы и вправду не видите здесь ничего другого? Прошу вас, только честно.

– Нет, ничего.



– Вы имеете какое-нибудь отношение к моему сегодняшнему приезду сюда?

– Нет, я думал, вы поедете прямо домой. А это что?

Разговаривая с ним, я перевернул страницу и снова стал рисовать. На второй рисунок у меня ушло добрых минут десять. Но дался он мне значительно легче, чем первый, поскольку я уже совершенно ясно и полно представлял, что должен изобразить. Меня беспокоил только вопрос о возможном влиянии на меня Хазенхюттля. Интересно, правду он говорит или нет? Был этот приезд в Санта-Барбару моим собственным решением, или кто-то физически и психически дергал меня за веревочки – Хазенхюттль или те, кто за ним стоит? Мне страшно хотелось, чтобы это оказалось не так! Я готов был примириться даже с тайной его появления, но только в том случае, если он появился откуда-то из-за меня самого, а не был послан Ими.

Мы сидели рядом среди царящего вокруг покоя и ароматов сумерек. Откуда-то из-за холма до нас время от времени доносились негромкие голоса и смех – Билл Розенберг и его подружка Викки жарили барбекю. Продолжая рисовать, я вспомнил свой последний приезд сюда с Биллом и Бронз Сидни.

– Вы что, так и будете ходить за мной по пятам до тех пор, пока я не закончу работу?

– Только если сами захотите. Вы же знаете, я могу приносить вам пользу, и довольно нешуточную. Я оторвался от рисунка и взглянул на него.

– Правда? И какую же?

– В основном, давать ответы на вопросы. Разумеется, в пределах допустимого.

– А я думал, вы здесь исключительно в качестве сторожевого пса.



– Не только. Я действительно могу помочь. Поверьте, будут моменты, когда вам обязательно потребуется моя помощь.

– Звучит довольно зловеще. Я-то думал, мое дело спроектировать здание.

– Так-то оно так, но у вас есть враги. Хассан был не совсем искренен, когда говорил, будто Ктулу наплевать, если музей построят не в Сару. Ему вовсе не наплевать.

– Ну вот. Взгляните-ка на это. – Я передал ему блокнот. Он снова снял очки и поднес рисунок к самому лицу. Мой дальнозоркий Надсмотрщик.

– Этого я не понимаю.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, я вижу, что это – здание, но не понимаю его.

– Дайте-ка сюда! – я выхватил у него блокнот. – Это Собачий музей.

– Допускаю. Но что поделаешь? Мне все равно этого не понять.

Зато Клэр поняла. На обратном пути в Лос-Анджелес (Хазенхюттля я с собой приглашать не стал) я позвонил ей сначала домой, а затем в магазин и, сообщив, что вернулся, спросил, как насчет совместного обеда? Она охотно согласилась и мы договорились встретиться попозже вечером. В Лос-Анджелесе нет такого понятия, как часы пик, поскольку оно подразумевает, что в какие-то определенные промежутки времени добраться из пункта А в пункт Б труднее всего. В Городе же Ангелов всегда один сплошной час пик, изредка прерывающийся относительными затишьями.

Домой я попал, когда уже совсем стемнело. Квартира, как всегда, выглядела заброшенной, и единственным живым существом, которое меня поприветствовало, был мигающий красный огонек на автоответчике, безмолвно настаивающий, чтобы я прослушал записанные им звонки. Представьте себе мое удивление, когда первым, что я услышал, нажав кнопку, было: «Гарри, ты козел! Эгоистичный, бесчувственный козел». Щелк. Голос Фанни Невилл. За этим следовал деловой звонок, а за ним: «И вот еще что: больше не звони мне, ладно? Даже не снимай трубку и не пытайся». Затем опять деловой звонок, потом: «Я только сейчас сообразила, что ты, наверное, злорадствуешь по поводу моих предыдущих звонков. Но это лишь доказывает, что в отношении тебя я совершенно права, ведь верно?»

Автоответчик отключился, но я еще некоторое время стоял над ним, недоуменно подняв брови. Наконец мой взгляд упал на стоящий у противоположной стены музыкальный центр, и я решил, что хорошая музыка, пожалуй, будет лучшим средством проветрить комнату от напущенного Фанни дыма.

Кумполу никогда не нравились собачьи игрушки, зато он просто обожал кости, они до сих пор валялись в нескольких стратегических местах на полу. Иногда, заскучав, он начинал бродить от одной к другой, погладывая понемножку каждую. Я с тяжелым чувством собрал их и бросил в корзину для бумаг. Нет больше Фанни. Нет больше Кумпола. Любовницы, любимцы и привычки – все покидало меня. Строительство Собачьего музея займет довольно долгое время, но что я буду делать потом? Вопрос о возврате к прежней работе вообще не стоял – воздух вокруг меня был буквально насыщен волшебством и вдохновением, и мне не терпелось посмотреть, что будет дальше, пусть даже это и означало бы столкновение с воинами Ктулу в Австрийских Альпах. Допустим, я и из этой стычки выйду живым, тогда еще интереснее, что произойдет потом.

Перестань биться головой об стену и пойди спокойно поужинай с Клэр – это, пожалуй, был лучший совет, который я дал сам себе за много дней. Рой Орбисон[70] заполнил гостиную, а Радклифф пошел и наполнил ванну.

Помимо аппетита четырехсотфунтового борца-сумоиста, Божественная мисс Стенсфилд обладала еще способностью не только выдерживать, но и наслаждаться любым, даже самой невероятной остроты соусом или блюдом. Я не раз становился свидетелем того, как она удивляла поваров-индусов, официантов-мексиканцев и подавальщиков-корейцев своим пристрастием к самым острым и жгучим блюдам, какие только им удавалось соорудить. Иногда я с внутренним трепетом заимствовал из ее тарелки крошечные кусочки и тут же едва не умирал от полыхающего во рту и во внутренностях пламени, которое она поглощала разве что с легким вздохом удовлетворения. Однажды я даже попросил ее показать мне язык, желая окончательно убедиться, что она не с другой планеты. Но язык оказался вполне нормальным, и единственным заключением, к которому мне оставалось придти, стало то, что некоторые с виду нежные создания способны питаться раскаленной лавой и получать при этом удовольствие. Может быть, нежность каким-то образом гасит пламя? Возможно, нежность души просто маскирует бушующий внутри огонь совсем иного рода, какие-то чудовищные адские костры? А может, я несу всякую чушь, а у нее просто стальной желудок.

Как бы то ни было, мы встретились с ней в «Гунга-Дин». Мы неоднократно бывали здесь и раньше, так что персонал отлично знал, что у леди асбестовый и совершенно бездонный желудок, в то время как ее приятель больше похож на привередливую старую деву и обычно не заказывает ничего кроме скучного куриного тандури или мяса с карри.

Когда я появился в ресторане, Клэр уже сидела в баре. Новая рука была забинтована и висела на перевязи. Перевязь, бинты и кроссовки были белыми. Все остальное – черным. Пока она меня не заметила, я немного постоял у входа, чтобы получше рассмотреть ее. При тесном общении люди обычно начинают очень умело прикидываться – лицо, голос, жесты – все может служить косметическим прикрытием их истинного лица, известного только им самим.

Она выглядела старше и симпатичнее. Одежда с виду была новой, и я мог представить себе, как она выходит из больницы и направляется прямиком в магазин за покупками. Она всегда любила краски – желтые туфли, яркие юбки. Сейчас же она была в черном, и запросто можно было принять это за траур, хотя, зная Клэр, я и мысли такой не допускал. Она верила в жизнь и считала ее своим другом. Я не знал большего оптимиста. Если она оделась в черное, то это было просто ее способом сказать: «Сейчас я просто пустой сосуд. Но, дайте время, и я снова наполнюсь». Забавные белые кроссовки были светом, пробивающимся из-под ее черного занавеса, брошенной напоследок усталой улыбкой. Она обернулась и наконец заметила меня. Машинально подняв забинтованную руку, чтобы помахать мне, она вдруг взглянула сначала на нее, а потом снова на меня. Поспешно подойдя, я обнял ее и крепко прижал к себе.

– Я знаю, что выгляжу глупо, но носить это мне придется очень долго.

– Ничего страшного. Так у тебя очень крутой вид. Я, пожалуй, не рискнул бы с тобой связываться. Рад тебя видеть, дружок.

– Я тоже, я тоже, я тоже!

– Проголодалась?

– По тебе. Кажется, готова проговорить с тобой ближайшие три недели. Мне очень жаль, что так получилось с Фанни и Кумполом. Но я просто счастлива, что ты вернулся, Гарри. – Она снова притянула меня к себе и стиснула в объятиях. Я хотел ответить тем же, но побоялся случайно повредить ей руку.

Немного позже, в постели, она рассказала мне одну историю. Хотя с тех пор прошло тридцать лет, она по-прежнему не давала ей покоя, и Клэр не рассказывала об этом ни единой живой душе. Когда она училась в четвертом классе, у них была контрольная и где-то в середине урока ей вдруг страшно захотелось по-маленькому. Она всегда была пай-девочкой и никогда бы не позволила себе нарушить дисциплину. Но когда она встала и спросила, можно ли ей выйти, учитель, всегда очень хорошо относившийся к ней, ответил нет, придется потерпеть до конца контрольной. Тогда она стыдливо, по-детски попыталась дать ему понять, что она больше не может терпеть, но ответом по-прежнему было нет. И тогда маленькая хорошая девочка Клэр Стенсфилд села обратно за парту, уронила голову на руки и написала прямо под себя. По ее словам, звук льющейся на пол жидкости запомнился ей на всю жизнь. Я даже не знал, что ей сказать, открыл было рот, но она перебила меня.

– Как это ни смешно, но я дала себе зарок не рассказывать об этом никогда и никому, разве только человеку, которого посчитаю своим самым близким другом. И рассказала я тебе эту историю вовсе не потому, что ты одолжил мне эти деньги, Гарри, а потому, что, когда ты был далеко-далеко, а я валялась в больнице и жалела себя, я вдруг поняла: единственный человек на свете, кому я готова ее рассказать, – это ты.

В последний раз перед тем, как Фанни исчезла за горизонтом моей жизни, я видел ее у ее любимого ресторана в центре города. Я отправился с Папом Лонгвудом позавтракать и договориться о присылке строительных бригад для музея. За неделю до этого я встречался с Хассаном и его людьми, и он преподнес мне первый из множества сюрпризов, который сразу превратил это строительство в настоящую головную боль. Новый султан хотел бы, по крайней мере, треть рабочих набрать из сарийцев, даже несмотря на то что музей предстояло строить в Австрии. Таким образом, после окончания строительства он сможет заявить, что музей был построен для его страны ее же жителями. Не было смысла объяснять ему, насколько это его требование осложнит работу, поскольку другая треть строителей должна быть австрийцами, а я к тому же хотел привезти с собой много американских строителей, с которыми уже привык работать. В конце вечера я спросил, не надеется ли в глубине души его Его Высочество удостоиться Нобелевской премии за международное сотрудничество? Но он просто отмахнулся – Сару, мол готова оплатить все связанные с этим издержки.

Когда я рассказал об этом Папу, он едва не поперхнулся своими оладьями и заявил, что большей чепухи в жизни еще не слыхивал. Арабы в Австрии? И с австрийцами-то, которым по закону разрешено пить на работе пиво, иметь дело – не сахар. Я был с ним совершенно согласен. Уже выходя из ресторана, он все продолжал твердить, что в жизни не слыхивал большей чепухи. А когда мы оказались в нескольких шагах от ресторана, я бросил взгляд на противоположную сторону улицы и заметил будущую султаншу с ее прической от Херджа и с видом «не тронь меня»[71]. Я, конечно, мог бы обойти ее стороной, но мне очень хотелось посмотреть, как она поступит, увидев нас.

Загорелся зеленый, и мы двинулись через улицу. Я понял, что она уже заметила меня, поскольку лицо ее сразу окаменело, но, когда мы подошли ближе, она уставилась куда-то поверх моей головы. Я начал было улыбаться, рассчитывая получить, от нее в ответ хотя бы презрительное пожатие плечами. Я буквально горел желанием отпустить ей что-нибудь этакое сочное и остроумное, но, как на грех, в голову ничего не приходило. При этом я точно знал, что через какие-нибудь полчаса мне на ум придет по меньшей мере пять совершенно замечательных фраз. В результате я так ничего и не сказал, и продолжал молча идти навстречу, глядя ей в глаза в надежде, что она ответит мне хоть мимолетным взглядом. Напрасно. Продолжая идти вперед, я подумал: «По крайней мере у меня хватило духу посмотреть ей в глаза», – и тут вдруг моя нога за что-то запнулась, и я, как подрубленное дерево, рухнул на тротуар.

– Слышь, Гарри, эта стерва поставила тебе подножку! Эй, ты!

Стоя на четвереньках, я со смехом ухватил Папа за лодыжку и посоветовал ему забыть об этом. А эта стерва, даже не обернувшись посмотреть, что со мной стало, спокойно перешла улицу и все с тем же неприступным видом скрылась за углом.







Сейчас читают про: