double arrow

Глава двадцать первая 20 страница


— Занятная теория, Призрачные Руки, — протянула Фелисина. — Но в ней ничего не сказано о Семи Городах, Семи Священных Книгах, о пророчестве Апокалипсиса Дриджны…

Геборий фыркнул:

— Культы питаются друг другом, девочка. Целые мифы присваиваются, чтобы разжечь веру. Культуру Семи Городов породили кочевые племена, однако наследие их предшественников происходит из древней цивилизации, которая, в свою очередь, зыбко опиралась на фундамент ещё более старой цивилизации — Первой империи т’лан имассов. Что сохранится в памяти или поблекнет и исчезнет совсем — зависит лишь от случая и обстоятельств.

— Поэтов терзает голод, — сухо прокомментировала она, — но историки — пожирают. И тем — убивают язык, делая его мёртвым.

— В том вина не историков, девочка, но критиков.

— Зачем цепляться к словам? Скажем проще: учёных.

— Ты возмущена тем, что моё объяснение разрушает тайну пантеона? В мире есть и более удивительные вещи, Фелисина. Предоставь богов и богинь их собственной болезненной одержимости.

Смех Фелисн вновь прервал его речь:

— О, ты забавный собеседник, старик! Жрец, изгнанный своим же богом. Историк, закованный некогда в цепи за свои труды. Вор, которому нечего воровать. Я не из тех, кому нужно удивляться.




Геборий услышал, как она поднимается.

— В любом случае, — продолжила она, — меня послали найти тебя.

— В самом деле? Ша’ик снова понадобились советы, которые она, несомненно, проигнорирует?

— Не в этот раз. Леом.

Геборий нахмурился. Где Леом, там скоро будет и Тоблакай. Единственное достоинство этого головореза в том, что он соблюдает обет никогда со мной больше не разговаривать. Тем не менее я опять почувствую на себе взгляд его глаз. Глаз убийцы. Если и есть в лагере кто-то, кого нужно изгнать…

Он медленно выпрямился.

— Где мне его искать?

— В храмовой яме, — ответила она.

Разумеется. И что же ты, дорогая девочка, делала в обществе Леома?

— Я бы взяла тебя за руку, — добавила Фелисина, — но нахожу её прикосновение слишком поэтичным.

Она шла рядом с ним вниз по склону, между двумя огромными загонами, что в данный момент пустовали, — коз и овец на день увели на пастбища к востоку от развалин. Они прошли сквозь широкий пролом в стене погибшего города, пересекли одну из главных улиц, что вела к нагромождению просторных, массивных зданий, от которых сохранились только фундаменты и боковые стены, — этот район стали называть Храмовым Кругом.

Глинобитные хижины, юрты и шатры из шкур стали новым городом на руинах. Соседствующие рынки суетились под широкими, длиной в улицу навесами, заполняя горячий воздух бесчисленными голосами и благоуханием кухонных ароматов. Местные племена, следующие за вождём Матоком — он занимал положение, сравнимое с должностью полководца в окружении Ша’ик, — смешались с «Живодёрами», с пёстрыми бандами городских перебежчиков, с безжалостными бандитами и освобождёнными преступниками из бесчисленных малазанских крепостных тюрем. Маркитанты были столь же разношёрстны: причудливое замкнутое племя, которое кочевало внутри импровизированного города, двигаясь по велению скрытых прихотей, имевших, несомненно, политический характер. Сейчас некое невидимое расстройство делало их более скрытными, чем обычно, — старые шлюхи, что вели стайки практически голых, худых детей, оружейники и лудильщики, повара и золотари, вдовы и жёны, несколько мужей и ещё меньше отцов и матерей… связи скрепляли большинство из них с воинами армии Ша’ик, но эти нити в лучшем случае были непрочными, легко рвущимися и часто увязшими в паутине прелюбодеяния и незаконнорождённости.



По мнению Гебория, этот город был микрокосмом Семи Городов. Доказательством всех зол, которые малазанцы — сперва покорители, а затем оккупанты — взялись искоренять. По всему выходило, что мало добродетели было в свободах, которым бывший жрец стал здесь свидетелем. Но он подозревал, что одинок в своих предательских мыслях. Империя объявила меня преступником, но я, тем не менее, остался малазанцем. Сыном империи, пробудившимся поборником принципа старого Императора: «меч рождает мир». Так что, дорогая Тавора, веди свою армию в сердце мятежа и порази его насмерть. Я не стану оплакивать эту потерю.



По сравнению с переполненными улицами, которые они только что миновали, Храмовый Круг был практически безлюден. Дом старых богов, забытых божеств, которых когда-то чтили забытые народы, не оставившие после себя почти ничего, кроме раскрошившихся руин и дорог, по щиколотку засыпанных пыльными черепками. Тем не менее что-то священное, похоже, всё ещё держалось в этом месте, где нашли себе убежище калеки и немощные.

Кучка младших целителей бродила среди этих немногочисленных бедолаг — старых вдов, так и не нашедших себе пристанища в качестве третьей или даже четвёртой жены воина или торговца, бойцов, потерявших конечности, прокажённых и других жертв заразы, не способных прибегнуть к целительным силам Высшего Деналя. Когда-то среди них было много брошенных детей, но Ша’ик положила этому конец. Начиная с Фелисины, она приняла их всех под свою опеку — как свою личную свиту, служителей культа Вихря. Согласно беглому подсчёту Гебория, за последнюю неделю их число превысило три тысячи, от младенцев до ровесников Фелисины — близких к настоящему возрасту самой Ша’ик. Для всех них она стала матерью.

Этот жест не вызвал широкого одобрения. Сводники потеряли своих овечек.

В центре Храмового Круга находилась широкая восьмиугольная яма, глубоко залёгшая в слоистом известняке. Её дно, которого никогда не касалось солнце, теперь было очищено от поселившихся тут змей, скорпионов и пауков и захвачено Леомом Молотильщиком. Леомом — некогда самым надёжным телохранителем Ша’ик Старшей. Но Ша’ик Возрождённая, заглянув ему глубоко в душу, нашла её пустой, лишённой веры и склонной из-за какого-то природного изъяна отвергать всякое твёрдое убеждение. Новая Избранная решила, что этот человек недостоин доверия — во всяком случае, не настолько, чтобы приблизить его к себе. Его подчинили Матоку, хотя, казалось, делать на этой должности ему было практически нечего. А Тоблакай остался личным телохранителем Ша’ик; этот великан с покрытым татуировкой лицом не отказался от дружбы с Леомом и часто проводил время в его мрачной компании.

Воинов связывала общая история, которую Геборий — он был уверен в этом — чувствовал до мелочей. Ходили слухи, что когда-то они были скованы одной цепью как узники Империи. Геборию хотелось, чтобы к Тоблакаю малазанцы были тогда менее милостивы.

— Я сейчас уйду, — сказала Фелисина, добравшись до обложенного кирпичом края ямы. — Когда в следующий раз захочу поспорить с тобой, я тебя найду.

Поморщившись, Геборий кивнул и двинулся вниз по лестнице. Чем глубже во мрак он спускался, тем холоднее становился воздух вокруг. Сладкий и тяжёлый запах дурханга — одного из пристрастий Леома — заставил бывшего жреца задаться вопросом, не следует ли юная Фелисина по пути своей матери в большей степени, чем он подозревал.

Известняковый пол теперь покрывало тряпьё. Из-за узорчатой мебели — наподобие той переносной, которой пользуются богатые странствующие купцы, — просторное помещение казалось заполненным. Натянутые на деревянные рамы ширмы стояли у стен тут и там; на ткани красовались сценки из племенной мифологии. Там, где стены были открыты, рисунки какого-то древнего художника, выполненные чёрной и красной охрой, превращали гладкий камень в многослойное раздолье — саванны, где бродили прозрачные звери. По каким-то причинам эти изображения оставались ясными и резкими для глаз Гебория, вызывая ощущение движения даже для бокового зрения.

Древние духи скитались в этой яме, навечно пойманные её высокими, отвесными стенами. Геборий ненавидел это место со всеми его призрачными наслоениями катастроф, с его давно вымершими мирами.

Тоблакай сидел на тахте без спинки, втирая масло в лезвие своего деревянного меча, и не потрудился даже взглянуть на Гебория, когда тот достиг основания лестницы. Леом, раскинувшись, лежал среди подушек у противоположной стены.

— Призрачные Руки, — приветственно сказал воин, — у тебя есть хен’бара? Иди сюда, здесь жаровня и вода…

— Я пью чай лишь перед сном, — ответил Геборий. — Ты хотел поговорить со мной, Леом?

— Я всегда этого хочу, друг мой. Не называет ли Избранная нас своим священным треугольником? Нас троих, в этой забытой яме? Или, быть может, я перепутал слова и мне следовало сказать «забытый треугольник» в «священной яме»? Проходи, садись. У меня есть травяной чай, прогоняющий сонливость.

Геборий присел на подушку.

— И чего ради мы должны бодрствовать?

Леом открыто улыбнулся, и это подсказало Геборию, что дурханг смёл обычную сдержанность воина.

— Ах, Призрачные Руки, — пробормотал Леом, — ради того, что на нас охотятся. Как ни крути, именно газель, клюющая носом, достаётся на ужин льву.

Бывший жрец поднял брови:

— И кто же преследует нас теперь, Леом?

Откинувшись назад, Леом ответил:

— Конечно, малазанцы. Кто ж ещё?

— Конечно, тем более мы должны это обсудить, — сказал Геборий с насмешливой серьёзностью. — Я же понятия не имел, что малазанцы собираются вредить нам. Ты уверен в этих сведениях?

— Я говорил тебе, этого старика нужно убить, — сказал Тоблакай Леому.

Леом рассмеялся:

— Ах, мой друг, теперь ты единственный из нас троих, кто может хоть что-то донести до Избранной… некоторым образом… Советую тебе оставить этот предмет. Она запретила, и тут уж ничего не поделаешь. В любом случае я не склонен с тобой соглашаться. И с этой старой песней пора заканчивать.

— Тоблакай ненавидит меня, поскольку я слишком ясно вижу то, что не даёт покоя его душе, — сказал Геборий. — И поскольку он дал клятву не разговаривать со мной, его возможности в беседе, к сожалению, ограничены.

— Я восхищаюсь твоим умением сопереживать, Призрачные Руки.

Геборий фыркнул:

— Если у нас и вправду есть тема для разговора, Леом, — говори. Иначе я уйду обратно к свету.

— Долгий же путь тебя ждёт, — усмехнулся воин. — Ладно. Бидиталь опять взялся за старое.

— Бидиталь, Высший маг? За какое такое «старое»?

— За старое с детьми, Геборий. С девочками. Это его мерзкое… влечение. Увы, Ша’ик не всеведуща. О, ей известно о старых пристрастиях Бидиталя — она, в конце концов, познала их не понаслышке, когда была ещё Ша’ик Старшей. Но сейчас в этом городе около ста тысяч человек. Исчезновение нескольких детей в неделю… легко пройдёт полностью незамеченным. Люди Матока, правда, бдительны от природы…

Геборий нахмурился:

— И что я должен с этим делать?

— Тебе всё равно?

— Конечно, нет. Но я всего лишь, как ты сам сказал, человек, лишённый права голоса. Тогда как Бидиталь — один из троих, принесших клятву Ша’ик, один из её сильнейших Высших магов.

Леом начал заваривать чай.

— Мы — все трое — храним верность, — пробормотал он, — некоему ребёнку.

Он поднял взгляд от котелка с водой на решётке жаровни. Его голубые глаза в упор смотрели на Гебория.

— Ребёнку, который привлёк внимание Бидиталя. Но это — не просто сексуальное влечение. Фелисина — избранная наследница Ша’ик, мы все это понимаем, так? Бидиталь верит, что она должна стать такой же, как её мать — в те времена, когда была Ша’ик Старшей. Ребёнок должен пройти по пути матери, уверен Бидиталь. И, как мать была внутренне искалечена, так и ребёнок тоже должен быть внутренне искалечен.

При словах Леома Гебория охватил холодный ужас. Он бросил яростный взгляд на Тоблакая:

— Нужно сказать об этом Ша’ик!

— Сказали, — произнёс Леом. — Но Бидиталь ей необходим, хотя бы для того, чтобы уравновесить интриги Фебрила и Л’орика. Эти трое действительно ненавидят друг друга. Её известили, Призрачные Руки, и поэтому она поручает нам троим быть… бдительными.

— И как, во имя Худа, я должен быть бдительным? — рявкнул Геборий. — Проклятие, я почти слепой! Тоблакай! Скажи Ша’ик, чтобы схватила этого морщинистого ублюдка и живьём содрала с него кожу, — и плевать на Фебрила и Л’орика!

Огромный дикарь оскалил зубы, повернувшись к Леому:

— Я слышу, ящерица шипит из-под камня, Леом Молотильщик. Такая бравада быстро уходит в пятки.

— Ох, — ответил Леом Геборию со вздохом. — Увы, наша проблема — не Бидиталь. На самом деле он может оказаться спасителем Ша’ик. Фебрил замыслил предательство, мой друг. Кто его сообщники? Неизвестно. Наверняка не Л’орик — он самый хитрый из всех троих и по крайней мере далеко не дурак. Однако Фебрил нуждается в союзниках из тех, кто обладает могуществом. Заключил ли с этим ублюдком союз Корболо Дэм? Мы не знаем. Камист Рело? Его подручные маги — Хэнарас и Файелль? Даже если они все сделали это, Фебрил всё равно нуждается в Бидитале — либо чтобы тот стоял в стороне, либо чтобы присоединился к ним.

— Тем не менее, — прорычал Тоблакай, — Бидиталь верен.

— По-своему, — согласился Леом. — Он знает, что Фебрил планирует предательство, и теперь ждёт приглашения. После чего расскажет об этом Ша’ик.

— И затем все заговорщики умрут, — сказал Тоблакай.

Геборий покачал головой:

— А что, если в числе этих заговорщиков состоит всё её окружение?

Леом пожал плечами и начал разливать чай.

— У Ша’ик есть Вихрь, мой друг. Командовать войском? У неё есть Маток. И я. Л’орик тоже останется, это наверняка. Побери нас Семеро, Корболо Дэм в любом случае — наше слабое место.

Геборий молчал довольно долго. Он не шелохнулся до тех пор, пока Леом жестом не пригласил его к чаю.

— Итак, ложь раскрыта, — наконец пробормотал он. — Ша’ик ничего не сказала Тоблакаю. Ни ему, ни Матоку, ни тебе, Леом. Ты пытаешься таким способом вернуться к власти. Подавив заговор и уничтожив тем самым всех своих соперников. И теперь ты просишь меня участвовать в обмане.

— Не такой уж большой обман, — ответил Леом. — Ша’ик сообщили о том, что Бидиталь снова охотится на детей…

— Но не на Фелисину лично.

— Избранная не должна позволить личным привязанностям поставить под угрозу всё восстание. Она может начать действовать слишком поспешно…

— И ты думаешь, меня заботит это проклятое восстание, Леом?

Воин улыбнулся, откинувшись на подушки:

— Тебя ничто не заботит, Геборий. Даже ты сам. Но это неправда, верно? Тебя заботит Фелисина. Ребёнок.

Геборий поднялся на ноги.

— Мне здесь нечего делать.

— Счастливо, друг. Знай, что тебе тут всегда рады.

Бывший жрец развернулся к лестнице. Дойдя до неё, задержался.

— А я уж начал верить, что змеи исчезли из этой ямы.

Леом рассмеялся:

— Холодный воздух заставляет их впадать в спячку. Осторожнее на лестнице, Призрачные Руки.

После того как старик ушёл, Тоблакай вложил меч в ножны и встал.

— Он направится прямо к Ша’ик, — произнёс он.

— Правда? — спросил Леом, пожимая плечами. — Нет, не думаю. Не к Ша’ик…

 

Из всех храмов исконных культов Семи Городов только один, возведённый во имя особого божества, демонстрировал архитектурный стиль, в котором можно было увидеть отголосок древних руин Храмового Круга. И Геборий подозревал, что Бидиталь выбрал это место своим жилищем не случайно. Если бы над фундаментом храма, занятого сейчас Высшим магом, всё еще сохранялись стены и потолок, он смотрелся бы как низкий, странно вытянутый купол, укреплённый полуарками, похожими на рёбра огромного морского создания, или, может быть, на скелетоподобный каркас ладьи. Покрытые парусиной иссушенные и растрескавшиеся остатки крепились к нескольким уцелевшим вертикальным секциям. Вида этих секций и планировки было достаточно, чтобы понять, как здание выглядело изначально; в Семи Священных Городах, как, впрочем, и в других, менее людных поселениях, только один вытянутый храм по своему стилю близко напоминал эти развалины.

И в этих истинах, как подозревал Геборий, крылась тайна. Бидиталь не всегда был Высшим магом. Во всяком случае, не в смысле титула. На дхобрийском языке он именовался Рашан’эйс. Верховный жрец культа Рашана, существовавшего задолго до того, как Трон Тени был снова занят. Извращённым людским умам казалось, что нет ничего предосудительного в поклонении пустому Трону. Не более странно, чем преклонять колени перед Вепрем Лета, перед богом войны.

Культ Рашана не слишком хорошо принял восхождение Амманаса — Трона Тени — и Узла в качестве высшей силы на Пути Тени. Хотя сам Геборий знал об этом не много, но, похоже, в культе произошёл раскол. В стенах храма пролилась кровь, и среди верных остались только те, кто признал власть новых богов. Ожесточённые и зализывающие раны, изгои отступили в тень.

Изгои вроде Бидиталя.

Хоть и потерпевшие поражение, но, как подозревал Геборий, не окончательное. Потому-то храмы Меанаса в Семи Городах слишком подражают этим руинам своим архитектурным стилем… будто бы они — прямые наследники ранних культов этих земель…

Изгнанный Рашан’эйс нашёл убежище у Вихрь. Ещё одно доказательство веры Гебория в то, что Вихрь — всего лишь фрагмент рассыпавшегося Пути, и этим рассыпавшимся Путём была Тень. И если это так, что за скрытая цель удерживает Бидиталя рядом с Ша’ик? Вправду ли он верен Апокалипсису Дриджны, этому священному пожарищу во имя свободы? Ответы на такие вопросы приходят не скоро, если приходят вообще. Неизвестным игроком, незримым течением под этим восстанием — на самом деле под само́й Малазанской империей — являлся новый правитель Тени, вместе со своим смертоносным спутником. Амманас, Трон Тени, в прошлом — Келланвед, император Малаза и завоеватель Семи Городов. Котиллион, в прошлом — Танцор, глава Перстов и самый смертоносный из имперских убийц, более смертоносный, чем сама Угрюмая. Нижние боги, что-то кроется за этим… И мне теперь интересно — чья же это война?

Встревоженный такими мыслями, беспокоившими его на пути к жилищу Бидиталя, Геборий не сразу понял, что кто-то окликает его по имени. Он напряг зрение, чтобы приглядеться и отыскать зовущего, и внезапно оцепенел оттого, что чья-то рука опустилась ему на плечо.

— Извини, если напугал тебя, Призрачные Руки.

— А, Л’орик, — ответил Геборий, наконец узнав высокую фигуру в белой мантии. — Вот уж никак не ожидал здесь твоего появления.

Слегка огорчённая улыбка.

— Печально, что моё присутствие для тебя — явление неожиданное и пугающее… Если только ты не употребил это слово по невнимательности.

— По небрежности, ты хотел сказать. Верно. Я побывал у Леома и невольно надышался дымом дурханга. Я имел в виду, что редко вижу тебя здесь, вот и всё.

— Потому-то у тебя такое встревоженное лицо, — пробормотал Л’орик.

Из-за встречи с тобой, дурханга или Леома? Долговязый маг — один из троих чародеев Ша’ик — по своей природе не был склонен ни к общительности, ни к пафосу. Геборий не имел ни малейшего представления, какой Путь этот человек использует для чародейства. Возможно, это знала только Ша’ик.

Спустя мгновение Высший маг продолжил:

— Направление твоих шагов указывает на визит к определённому обитателю Круга. Кроме того, я чувствую в тебе яростную бурю эмоций, по которой можно догадаться о надвигающемся столкновении, явно гневном.

— Хочешь сказать, я могу повздорить с Бидиталем, — проворчал Геборий. — Проклятье, ну да, ещё как могу.

— Я сам только недавно от него, — сказал Л’орик. — Позволь тебя предупредить: он чем-то очень встревожен и оттого вспыльчив.

— Возможно, чем-то из сказанного тобой, — дерзко заметил Геборий.

— Вполне возможно, — неохотно согласился маг. — И коли так, приношу извинения.

— Клыки Фенира, Л’орик, что ты делаешь в этом проклятом гадючьем войске?

Снова огорчённая улыбка, затем пожатие плеч.

— В племенах Матока есть мужчины и женщины, танцующие со змеями-огнешейками — теми, которых иногда находят в густых травах. Это сложный и, несомненно, опасный танец, посему он и обладает определённым очарованием. В таких упражнениях есть своя прелесть.

— Ты наслаждаешься риском, даже если рискуешь своей жизнью.

— Могу ли в свою очередь спросить, почему ты здесь, Геборий? Ищешь ли возможности вернуться к своему ремеслу историка и тем самым гарантировать, что рассказ о Ша’ик и Вихрь будет поведан? Или ты и вправду попался в сети верности благородному делу борьбы за свободу? Не можешь же ты, в самом деле, сказать, что одновременно делаешь и то и другое, так ведь?

— В самом лучшем случае я был посредственным историком, Л’орик, — пробормотал Геборий, отказываясь уточнять остальные причины — ни одна из которых не была по-настоящему важной, поскольку Ша’ик в любом случае вряд ли его отпустила бы.

— Ты нетерпелив по отношению ко мне. Ладно, не смею тебя задерживать, — Л’орик слегка поклонился и отступил назад.

Геборий ненадолго замешкался, глядя уходящему вслед, затем продолжил свой путь. Бидиталь встревожен, вот как? Спором с Л’ориком или чем-то иным — скрытым? Перед ним предстало жилище Высшего мага — выгоревшие на солнце, закопчённые стены и остроконечная крыша шатра фиолетовым пыльным пятном нависли над приземистыми, массивными камнями фундамента. Прямо у полога съёжилась грязная, обгоревшая на солнце фигура, бубнящая что-то на чужеземном языке из-под скрывающих лицо длинных засаленных прядей каштановых волос. У фигуры не было кистей и ступней, на обрубках виднелись старые рубцы, тонкие, но всё ещё сочащиеся молочно-жёлтым гноем. Одной из своих культей человек рисовал в густой пыли широкие узоры, окружая себя изображением цепей — виток за витком, и каждый покрывал те, что были нарисованы прежде.

Этот принадлежит Тоблакаю. Его шедевр… Сульгар? Сильгар, натий. Этот человек был одним из многих искалеченных, больных и обездоленных жителей Храмового Круга. Геборию стало интересно, что привлекло натийца к шатру Бидиталя.

Он подошёл ко входу. Полог был откинут на племенной манер: традиционный знак искреннего гостеприимства, сообщение о радушии хозяина. Когда Геборий наклонился, чтобы войти внутрь, Сильгар зашевелился и резко вскинул голову:

— Брат мой! Я видел тебя раньше, да! Калека — мы родичи! — выкрикнул он на путаной смеси натийского, малазанского и эрлинского.

Натий улыбнулся, обнажив ряд гнилых зубов:

— Плоть и дух, да? Мы, ты и я, единственные честные смертные здесь!

— Как скажешь… — пробормотал Геборий и вошёл в обитель Бидиталя, сопровождаемый кудахтаньем Сильгара.

Для того чтобы очистить просторные внутренние покои, не предприняли никаких усилий. На песчаном полу валялись вразброс кирпичи и щебень, растрескавшиеся куски затвердевшего раствора и черепки. Там и тут среди вместительного пространства находилось с полдюжины предметов мебели. Здесь стояло большое, низкое дощатое ложе, покрытое толстыми тюфяками. Перед кроватью выстроились неплотным рядом четыре трёхногих складных стула со спинками, как если бы Бидиталь имел привычку выступать перед служителями или учениками во время аудиенций. Дюжина небольших масляных ламп занимала почти всю поверхность стоявшего рядом столика.

Высший маг замер спиной к Геборию в самой длинной комнате. Факел, закреплённый на вертикально установленном копье, конец древка которого удерживала кучка камня и щебня, нетвёрдо держался позади левого плеча Бидиталя и отбрасывал тень мага на стену шатра.

Гебория прошиб озноб: казалось, Высший маг разговаривает на языке жестов с собственной тенью. Возможно, он изгой только по названию. Всё ещё жаждет играть с Меанасом. От имени Вихрь или своего собственного?

— Высший маг, — позвал бывший жрец.

Древний, увядший человек медленно повернулся.

— Подойди ко мне, — прохрипел он. — Я хочу поэкспериментировать.

— Не самое обнадёживающее приглашение, Бидиталь. — Но тем не менее Геборий приблизился.

Бидиталь нетерпеливо махнул рукой:

— Ближе! Я хочу видеть, отбрасывают ли твои призрачные руки тень.

Геборий остановился, шагнул назад и покачал головой.

— Верю, что хочешь, но не подойду.

— Подойди!

— Нет.

Тёмное морщинистое лицо исказилось гримасой, чёрные глаза заблестели.

— Ты слишком яростно стремишься сохранить свои тайны.

— А ты — нет?

— Я служу Вихрю. Всё остальное — неважно…

— За исключением твоих аппетитов.

Высший маг склонил голову и сделал небольшой, почти женоподобный жест рукой:

— Телесные потребности. Даже когда я был Рашан’эйсом, мы не считали необходимым отказываться от плотских наслаждений. Более того, сплетение теней обладает огромной силой.

— И поэтому ты изнасиловал Ша’ик, ещё когда она была ребёнком. Лишил её возможности испытать в будущем те удовольствия, которым сам ныне предаёшься. Я не вижу в этом никакой логики, Бидиталь, — только болезнь.

— Мои цели превыше твоего разумения, Призрачные Руки, — заявил Высший маг с самодовольной ухмылкой. — Ты не сможешь задеть меня столь неуклюжими оскорбленьями.

— Мне дали понять, что ты встревожен и расстроен.

— А, Л’орик. Ещё один глупец. Он принял восторг за тревогу, но я не буду об этом говорить. Не с тобой.

— Позволь мне быть столь же кратким, Бидиталь, — Геборий подошёл ближе. — Если ты хотя бы одним глазом посмотришь в сторону Фелисины, я тебе своими руками голову оторву.

— Фелисина? Любимое дитя Ша’ик? Ты действительно веришь в то, что она девственница? До того, как вернулась Ша’ик, она была беспризорницей, лагерной сиротой. О ней совершенно никто не заботился…

— Это всё не имеет значения, — сказал Геборий.

Высший маг отвернулся:

— Как скажешь, Призрачные Руки. Видит Худ, тут полно других…

— Сейчас все они — под защитой Ша’ик. Неужели ты думаешь, что она позволит тебе так оскорблять её?

— Ты можешь спросить её об этом лично, — ответил Бидиталь. — А сейчас — оставь меня. Ты более не гость здесь.

Геборий колебался, с трудом сопротивляясь желанию убить этого человека прямо сейчас, в это самое мгновение. Сделать ли это ради упреждения? Раз он, считай, признался сам в своих преступлениях? Но здесь нет места малазанскому правосудию, так ведь? Единственный закон здесь — это закон Ша’ик. Сверх того, я буду не одинок в этом деле. Даже Тоблакай поклялся защищать Фелисину. Но что насчёт других детей? Почему Ша’ик вообще это терпит, уж не по причине ли, озвученной Леомом? Ей нужен Бидиталь. Нужен, чтобы тот разоблачил козни Фебрила.

Но что мне до всего этого? Эта… тварь не заслуживает жизни.

— Замышляешь убийство? — пробормотал Бидиталь, снова отворачиваясь; его тень сама собой плясала на стене палатки: — Не ты первый и, думаю, не ты последний. Должен предупредить: этот храм освящён заново. Сделай ещё шаг ко мне, Призрачные Руки, и узришь, какова его мощь.

— И ты веришь, будто Ша’ик позволит тебе преклонить колени перед Трон Тени?

Бидиталь обернулся с почерневшим от ярости лицом:

— Трон Тени? Этот… чужеземец? Корни Меанаса — в Старшем Пути! Когда-то им правил… — он оборвал себя, потом улыбнулся, показав тёмные зубы. — Тебя не касается. О нет, не тебя, бывший жрец. У Вихрь есть особое предназначение — тебя здесь терпят, но не более того. Брось мне вызов, Призрачные Руки, и познаешь священный гнев.

Ответная ухмылка Гебория была твёрдой.

— Я знал это раньше, Бидиталь. Однако остаюсь. Предназначение? Возможно, моё предназначение — остановить тебя. Советую задуматься над этим.

Снова выйдя наружу, он на мгновение остановился, моргая от яркого солнца. Сильгара нигде не было видно, но натий закончил выводить сложный узор в пыли у мокасин Гебория. Цепи, окружающие фигуру с культями вместо рук… но с целыми ступнями. Бывший жрец нахмурился, раздражённо пнул ногой рисунок и направился прочь.

Сильгар не был художником. Глаза самого Гебория видели плохо. Возможно, он заметил лишь то, что подсказал ему собственный страх — и, в конце концов, это сам Сильгар находился внутри кольца цепей. В любом случае, это было не настолько важно, чтобы заставить Гебория обернуться и посмотреть снова. Да и его собственные шаги, без сомнения, испортили рисунок.

Но всё это не объясняло дрожи, охватившей Гебория под палящим солнцем.

Змеи извивались в яме, и он был среди них.

 

Старые шрамы на повреждённых связках сделали его лодыжки и запястья похожими на древесную кору. Каждый след от широких зажимов на руках и ногах напоминал о прошедших временах, обо всех оковах, обо всех цепях, что сковывали его. В снах боль, как живая, вздымалась снова, накатывала завораживающими волнами сквозь шум спутанных, безумных картин.

Старый малазанец, безрукий, с блестящей, почти целиком татуированной головой, несмотря на свою слепоту, видел достаточно ясно. Видел вереницу смертей, строй призраков, чьи схожие с завываниями ветра стенания преследовали Тоблакая днём и ночью: достаточно громкие, чтобы заглушить голос Уругала в его сознании, достаточно близкие, чтобы скрыть каменный лик бога под многочисленными покровами смертных лиц, — и каждое из них искажено агонией и страхом, запечатлёнными в момент смерти. Однако старик понимал не всё. Дети среди этих жертв — дети в том смысле, под каким нижеземцы подразумевают недавно рождённых — пали вовсе не от кровного меча Карсы Орлонга. Они были, все и каждый, несостоявшимся потомством, родовой ветвью, отсечённой в заваленной трофеями в пещере теблорской истории.

Тоблакай. Имя прошедшей славы, имя расы воинов, стоявшей наравне со смертными имассами, наравне с хладнокровными джагатами и демоническими форкрул ассейлами. Имя, под которым Карса Орлонг известен теперь, как если бы он один был наследником древних правителей юного, сурового мира. В прежние годы такое имя наполнило бы его сердце жестокой, кровожадной гордостью. Теперь же оно изнуряло, как песчаная чахотка, ослабляло до самых костей. Он видел то, чего не видели остальные, — его новое имя было прозвищем, исполненным блестящей, ослепительной иронии.







Сейчас читают про: