double arrow

Пятьдесят шесть дней после Казни Ша'ик 42 страница


Они решили вернуться в лагерь.

 

* * *

 

Лейтенант Прыщ следил за Крюком. Пастуший пес мчался к дороге, и пыль завивалась по его следу. Лейтенант уловил бешеный блеск глаз на уродливой морде — и пес исчез из виду. "Пришлось дойти до океана, чтобы узнать: они боятся воды. Ну и отлично. Можно оставить уродцев позади". Он покосился на линию виканцев и сетийцев, грузящих своих тощих лошадей. Немногие переживут морское путешествие. Ценный источник свежего мяса. Тоже хорошо. "Моряки называют едой то, что соскребли с днища и смыли с палуб". Да, всадники станут плакаться — но на раздаче мясной похлебки окажутся в числе первых.

Добряк очень старался во всех знойных подробностях донести до Адъюнктессы свое недовольство некомпетентным кулаком Кенебом. Всем известны дерзость и неуемная мегаломания капитана. Но сейчас он в чем-то прав. Из — за Кенеба они потеряли полтора дня. Какому Худу нужна проверка снаряжения каждого взвода — причем посередине трапов? Боги, что за хаос был! Кенеб потерял разум? Как раз это первым делом спросил Добряк. Что-то в ответной гримасе жалкой бабы подсказало Прыщу: она ничего не знала и явно не может дать разумного объяснения проделкам Кенеба.




Чему тут удивляться? Она слишком занята — боги знают чем — в палатке с холодной красоткой Т'амбер. Даже адмиралу от этого не по себе. По войскам ходит слух, что Тавора в шаге от понижения, что в И'Гатане она могла бы управиться и получше. Когда доходит до тактики, каждый чертов солдат становится знатоком. Прыщу уже не раз пришлось делать отбивную из любителей изменных речей. Не так важно, что Нок и Тавора враждуют; не так важно, что Тэне Баральта превратился в рассадника мятежных настроений среди офицерства; не так важно, что сам Прыщ еще не решил, могла бы Тавора управиться в И'Гатане получше… Слухи сами по себе хуже любой Полиэлевой заразы.

Он предвкушал нелегкую посадку на транспорты и долгий, скучный поход к дому. Бездельные солдаты опаснее червя в килевом бревне — так говорят матросы, с ужасом взирая на пропыленных бранящихся мужиков и баб, вбегающих по трапам, чтобы замереть, сгрудившись в тесных трюмах подобно овцам и заводя унылые песни. Хуже всего, что для солдата моря и океаны безмерно враждебны. Пехота встретит смертельную опасность не моргнув глазом, если есть возможность сражаться или хотя бы отступать; но море неуязвимо для острых мечей, не боится свиста стрел и стены щитов. "Видит Худ, мы уже достаточно наглотались беспомощности. Словно еж в горле сидит".

Вот даже проклятые овчарки с цепи сорвались.

"Что дальше?" Прыщ пошагал туда, куда скрылся Крюк. Он сам не понимал, зачем. На восточную дорогу мимо шатра командующей, через внутренние посты, к выгребным ямам — там лейтенант увидел уже дюжину собак. Они собрались пестрой неопрятной кучей, бегая и бешено лая — по дороге приближался источник их возбуждения. Пеший отряд.



"Кто такие, во имя Королевы?" Разведчики уже вернулись — он уверен, он недавно видел сетийцев, блюющих с трапов. Они заработали морскую болезнь от одного вида отмелей! А виканцы давно отдали лошадей погрузочной команде.

Прыщ завертел головой и нашел солдата, ведущего к берегу трех коней. — Эй! Стой где стоишь. — Он подошел ближе. — Дай одного.

— Сэр, они не оседланы.

— Неужели? Как ты догадался?

Солдат удивленно показал на конские спины.

— Идиот. Дай мне поводья. Нет, не этого.

— Это конь Адъюнктессы…

— Я сам знаю. — Он вырвал поводья и влез на коня, направив его на дорогу. Найденыш Свищ составил ему компанию. Подмышкой он тащил мелкую гадость, похожую на мохеровый шарфик, пережеванный и выплюнутый коровой. Не обращая на них внимания, Прыщ пришпорил коня, направившись на восток.

Он уже мог назвать имя идущей во главе отряда. Капитан Фаредан Сорт. Дальше — Верховный Маг Быстрый Бен, жутковатый ассасин Калам и… "о боги, они все здесь… нет, не все. Морпехи. Проклятые морпехи!.."

Он слышал крики от шатра Адъюнктессы: в лагере объявили тревогу.

Прыщ не верил глазам. Выжившие в огненной буре — такое невероятно! "Хотя они выглядят страшно. Фактически полумертвые. Будто Худ прочищал ими свои волосатые уши". А вот Лостара Ииль… она не так плоха, как все остальные…



Лейтенант осадил коня около Фаредан Сорт. — Капитан…

— Скорее воды, — сказала она. Слова с трудом выскочили из обожженных, потрескавшихся, искусанных губ.

"Боги, вот ужас". Прыщ так резко повернул коня, что чуть не выпал из седла. И как мог скорее поскакал к лагерю.

 

* * *

 

Кенеб и Темул добрались до главного прохода, когда полог шатра откинулся, явив Тавору и Блистига, а мгновением позже — адъютант Т'амбер. С восточного конца доносились неразборчивые выкрики солдат.

Адъюнктесса заметила подходящих кулаков. — Кажется, мой конь пропал.

Кенеб вздернул брови: — И поэтому подняли тревогу? Адъюнктесса…

— Нет, Кенеб. На восточной дороге замечен отряд.

— Отряд? Нас атакуют?

— Не думаю. Ну, за мной. Придется идти пешком. Что даст вам, Кулак Кенеб, достаточно времени для объяснения причин задержки ваших отрядов на погрузке.

— Адъюнктесса?

— Не прикидывайтесь непонимающим.

Он бросил косой взгляд. На спокойном, сухом лице появилась тень некоего переживания. Намек, не более того… он не смог определить, что она чувствует. — Свищ.

Адъюнктесса наморщила лоб: — Полагаю, вам надо объяснить подробнее.

— Он сказал, Адъюнктесса, задержать погрузку.

— Совет безграмотного, полудикого мальчишки — для вас основание достаточное, чтобы ослушаться моего приказа?

— Не то чтобы… Трудно объяснить… но он что-то знает. То есть то, чего не может знать. Например, он знал, что мы плывем на запад. Назвал все порты, в которые…

— Подслушивал за шатром, — бросил Блистиг.

— Вы видели, чтобы он когда-нибудь где-нибудь прятался?

Кулак ощерился: — Не видел. Потому что хорошо прятался.

— Адъюнктесса, Свищ сказал, нужно задержаться на день — или мы умрем. Все. В море. Я начинаю верить…

Она подняла руку в перчатке так резко, что Кенеб замолчал. Тавора прищурилась, разглядывая…

Всадника, рьяно погоняющего неоседланного коня.

— Это лейтенант Добряка, — подсказал Блистиг.

Вскоре стало ясно: всадник не намерен останавливаться или хотя бы снижать темп. Командиры посторонились.

Лейтенант торопливо отдал честь — его едва было видно в клубе пыли — и промчался мимо, выкрикивая что-то вроде: — Воды! Им нужно воды!

— И ваш конь, Адъюнктесса, — добавил Блистиг, отмахиваясь от пыли.

Кенеб смотрел на дорогу, борясь с жжением в глазах. Какие-то фигуры. Еле идут. Непонятно… это же Фаредан Сорт или…

— Возвращается дезертир, — буркнул Блистиг. — Глупо с ее стороны, ибо побег карается смертью. Но кто те люди за ней? Что они несут?

Адъюнктесса замерла, едва заметно пошатнувшись.

Быстрый Бен. Калам. Еще лица, в пыли, словно белые духи — "духи и есть. Кому еще там быть?" Скрипач, Геслер, Лостара Ииль, Буян — он узнавал одно знакомое лицо за другим. Невозможно. Обожженные, шатающиеся как пьяные. На руках дети, усталые, дрожащие…

"Мальчик знает то, чего… Свищ…"

А вот и он, в окружении беснующихся собак беседует с Синн.

"Синн! Мы думали, ты сошла с ума от горя… потерять брата… потерять и снова обрести".

Фаредан Сорт правильно утверждала, что Синн бредит по иной причине. Подозрение достаточно сильное, чтобы толкнуть на дезертирство.

"Боги! Мы слишком легко сдались. Но город… пожар… мы ждали несколько дней, ждали, пока не остыли треклятые руины. Мы почти что просеяли пепел. Никто не мог выжить".

Отряд подошел к Адъюнктессе.

Капитан Сорт выпрямила спину, чуть вздрогнув, и отдала честь, прижав кулак к груди. — Адъюнктесса, — проскрежетала она, — я взяла на себя смелость сформировать новые взводы…

— Это должен одобрить Кулак Кенеб, — невыразительным голосом ответила Тавора. — Не ожидала увидеть вас вновь, капитан.

Кивок. — Адъюнктесса, я понимаю необходимость поддержания дисциплины. Потому сдаюсь на ваш суд. Прошу лишь оказать милость Синн — учтите ее тогдашнее состояние, молодость…

На дороге застучали копыта — вернулся Прыщ с другими всадниками. У седел качались, словно сосцы, бурдюки с водой. Целители, все до одного, включая виканцев Нила и Нетер. Кенеб видел, что на их лицах написано полное смятение.

Вперед вышел Скрипач. На руках его спал — или был без сознания? — крошечный мальчик. — Адъюнктесса, — прошептал он сухими губами, — без капитана никто не покинул бы чертов город — ловушку. Она вырыла нас своими собственными руками. От нас остались бы тлеющие кости… — Он подошел ближе, но не сумел понизить голос. Кенеб расслышал: — Адъюнктесса, если повесите капитана, приготовьте побольше веревок. Мы покинем сей жалкий мир вместе с ней.

— Сержант, — по видимости невозмутимо ответила Адъюнктесса. — Я так понимаю, что вы и эти вот взводы были похоронены под И'Гатаном в разгар огненного шторма, но не поджарились, а выбрались наружу под землей?

Скрипач наклонил голову и сплюнул кровью, а затем улыбнулся жуткой улыбкой — по сторонам рта раскрылись красные трещины. — Да, — захрипел он. — Мы пошли на охоту… в самый костяк проклятого города. А потом выкарабкались из могилы при помощи капитана.

Адъюнктесса отвела взгляд от оборванного воина и медленно осмотрела ряд высохших лиц. Мрачные как смерть глаза, розовая блестящая кожа под слоем пыли. — И вправду Охотники за Костями. — Помолчала, подождав, пока Прыщ разнесет бурдюки. — Добро пожаловать назад, солдаты.

 

 

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

ОХОТНИКИ ЗА КОСТЯМИ

 

Кто станет отрицать, что нам свойственно доверие самым мерзким слухам о ближних? Как раз когда культы Кольтена Крылатого (он же Черное Перо), а также всей Собачьей Упряжки распространились по всему Семиградью, сливаясь в единую религию; когда капища росли прямо на пустошах вдоль злосчастного пути, бывших местами сражений, и в этих капищах прославлялись павшие герои — Балт, Лулль, Кеннед, Сормо Энат, даже Бариа и Мескер Сетралы из Алых Клинков, а также кланы Глупого Пса, Горностая, Вороны и Седьмая Армия как таковая; когда в древнем монастыре, увенчивающем Гелорский хребет (неподалеку от места одного из боев) возник новый культ, посвященный коням — именно тогда, в разгар этой духовной лихорадки, в самом сердце Империи таинственные агенты распространяли легенды противоположного свойства. Они говорили, что Кольтен предал Империю; что он был изменником, тайно связанным с Ша'ик. Они твердили: если бы малазанские колонисты остались в городах, мирно приняв власть мятежников, если бы Кольтен и кровожадные виканцы не потянули их за собой; если бы не исчез при загадочных обстоятельствах лучший кадровый маг Кульп, тем самым оставив Седьмую армию на потребу подлым и злокозненным виканским ведьмам и ведунам — ничего страшного не произошло бы! Не было бы резни, не было бы жестоких испытаний, когда люди брели через половину континента, подвергаясь нападениям многообразных дикарских племен пустыни. Но самое ужасное Кольтен (якобы) оставлял под конец: он в союзе с предателем — имперским историком Дюкром выманил из Арена местный гарнизон, что повлекло вероломное истребление всей Армии во главе с беспомощным Верховным Кулаком Пормквалем, который стал первой жертвой мерзкой измены. Отчего же еще, прибавляли агенты, мятежные жители Семиградья поклоняются таким деятелям, если не оттого, что видят в них героических союзников […] В любом случае яростные преследования виканцев, даже если их не инспирировала власть, вспыхнули организованно и умело подпитывались подходящим топливом.

 

Год десяти тысяч клевет,

Кайессан

 

Глава 17

 

Что тут непонятного? Выбор — иллюзия. Свобода — заблуждение. Руки, контролирующие каждую вашу мысль, каждый шаг, тянутся не от богов, ибо боги не менее нас беспомощны. Нет, друзья мои, эти руки тянутся к нам… от каждого из нас.

Вы, может быть, думаете, что цивилизация оглушает нас тысячами голосов. Но вслушайтесь в этот гвалт: каждый новый взрыв мириад отдельных криков пробуждает древнюю силу, и она сближает голоса, пока не образуются два враждующих хора. Кровавые линии проведены, и отворачиваются лица, затыкаются уши, нарастает холодное отречение. Все понимают наконец, что словесный спор не стоит медного гроша.

Неужели вы, друзья мои, всё еще верите, будто вера способна изменять нас изнутри? Что воля и разум превозмогают холодное отречение?

Всё, всё уже понятно. Безумный водоворот держит нас неослабно; ты, с копьем и в боевой маске; ты, со слезами и протянутой рукой; ты, прячущий трепет и ненависть к себе под сардонической ухмылкой; даже ты, стоящий в стороне безмолвным свидетелем катастрофы нашего растворения, слишком беспомощный, чтобы действовать — вы все заодно. Вы все — одно. Мы все — одно.

Так идите ближе, друзья мои, и загляните в мою скромную тележку. Что за прекрасный товар! Эликсир Забвения, Настойка Бездумных Танцев… а вот моя любимица Мазь Бесконечной Мужской Удали. Если бы я к тому же смог гарантировать вам, солдатики мои, бесконечное возвращение с полей брани…

 

Речь разъездного торговца,

Записано Вайлан Виндер, в Малазе, в год переполнения городской канализации (1123 Сна Бёрн)

 

Ручейки смешанной с мочой воды текли по ступеням, ведущим к постоялому двору "У Повешенного", одному из низкопробных заведений в Портовом Квартале Малаза. Банашар, бывший жрец Д'рек, стал завсегдатаем этой таверны, принадлежащей некоему Щупу. Впрочем, с недавних пор он перестал отличать одно заведение от другого: разочарование и нарастающая паника прорвали плотину его решимости, парализовали дух. Последовавший за этим потоп оказался неожиданно приятным, пусть его воды и заливали с головой.

Это мало чем отличается, думал он, шагая по предательски скользким ступеням, от проклятого дождя. Или того, что называют дождем местные старожилы. Ведь небо над головой чистое! Обыкновенно вода течет сверху вниз, говорили ему, но иногда она сочится из-под земли, сквозь искрошенные плиты мостовых; тогда подвальные заведения вроде Щупова обращаются в болотные омуты. Вход в них охраняют тучи ноющих москитов, а запашок поднявшихся стоков становится таким густым, что завсегдатаи встречают его словно гостя — пусть не долгожданного, но вполне терпимого для этой гнусной компании парня по имени Воняй.

Да, Банашар нашел себе на редкость гнусную компанию. Отставные солдаты, убегающие от трезвости, словно от проклятия; шлюхи, давно истощившие золото сердец — если считать, что у них когда-то было такое золото; плюгавые юнцы со скромными амбициями; сползающиеся с окрестных переулков бандиты — неудачники… Бывал тут и главарь воров, явно одержимых хронической нищетой; и отвратительный мошенник с "четками" из пятидесяти узлов на веревке — каждый узел отмечал персону, имевшую неосторожность довериться ему. Разумеется, не обходилось без типичного набора мускулистых телохранителей, в ту или иную пору детства переживших недостаток доступа воздуха в мозги, контрабандистов и псевдоконтрабандистов, стукачей и тех, кому они стучали: имперских шпионов и шпионов за шпионами. Заходили многочисленные коробейники с запрещенным товаром, а также любители нырять при помощи их товара в Бездну забвения. Иногда попадались люди непонятного разряда, никогда не выдававшие прошлого, своих историй и тайн.

И сам Банашар в прежние дни мог отнести себя к этой категории. Но с недавних пор он уже не претендовал хоть на какое-то прошлое величие. Сегодня он с вечера поспешил в таверну, надеясь протянуть до наступления ночи, обильно смачивая горло; а это в свою очередь гарантировало долгий и благословенно легкий период бессознательности в одной из набитых вшами крысиных дыр на втором этаже.

Совсем легко, подумал он, нырнув под притолоку и замерев у порога, счесть слитный шум единым существом, выпускающим множество голов, или принять здешний гул за рев грязной воды, текущей с крыши прямиком в канализацию. Но сегодня Банашар нашел новое сравнение для шума, исторгаемого людскими глотками. Большинство болтают, чтобы не думать, меньшинство — словно хватаются за спасательную веревку слов, чуть не утонув в минуту ужасной, чреватой отчаянием паузы. Но есть и третья категория. Ее представители используют окружающий гвалт как барьер, создав место уединения, отрезав от себя внешний мир.

Банашар довольно часто искал сомнительного удовольствия их компании — ведь прежде он был жрецом, привыкшим парить в потоке голосов, повторяющих молитвы и славословия.

Сквозь дым дурханга и ржавого листа, сквозь столбы кислого чада от фитильных ламп и густого тумана, обосновавшегося под самым потолком, он увидел знакомую фигуру, скрючившуюся у стола за одной из перегородок. Знакомую в том смысле, что Банашар не раз сидел с этим типом за одним столом, хотя так и не узнал ни подробностей его жизни, ни даже имени, довольствуясь кличкой Иноземец.

Действительно иноземец, говорящий по-малазански с незнакомым акцентом. Само по себе странно, ведь бывший жрец немало странствовал, повидав Натилог и город Птенцов на Генабакисе, добравшись на юге до Корелри, Тефта и Маре, на севере до Фалара и Арена. В странствиях своих он встречал иноземцев, передававших истории о странах, даже не обозначенных на картах храма: Немиле, Напасти, Шел-Морзинне, Элингарте, Юдоли, Джакуруку, Стратеме. Однако мужчина, к которому Банашар сейчас приближался, отмахиваясь от дыма и расталкивая полуденную толпу матросов, убийц и ветеранов, изъясняется с совершенно неслыханным выговором.

И все же приближение к тайне завораживает сильнее, чем миг откровения; Банашар готов был смириться с незнанием. В других вопросах он очень даже сведущ — и что, много он имел от этого благ?

Скользнув на скамью напротив высокого чужака, бывший жрец пошевелил плечами, освобождаясь от плаща. Раньше — кажется, так давно! — собственное равнодушие к непрезентабельному виду мятой одежды ужаснуло бы его; но с той поры, как он провел пару ночей на нечистой мостовой, храпя на этом самом залитом рвотой плаще, приличное поведение перестало казаться моральной необходимостью. Увы и ах. Так что он повозился, уютнее прижимаясь спиной к сброшенной рванине.

Тем временем одна из девок Щупа поднесла кружку водянистого, забродившего эля (сорта, весьма подходяще названного хозяином "Пиявкин Сблёв"). В соответствии с новейшей местной модой Банашар прищурился перед первым глотком, взглянув одним глазом на медно — желтое пойло.

Иноземец поднял голову, когда Банашар подсел к нему, криво улыбнулся, вскоре вернувшись к созерцанию глиняной кружки с вином, которую держал обеими руками.

— Джакатаканская лоза очень хороша, — сказал беглый жрец. — Но вот местная вода превращает вино в змеиную мочу.

— Да, похмелье от него тяжкое, — согласился Иноземец.

— А тебе что, нравится?

— Да. Оно будит меня каждый звон, и каждый раз пузырь чуть не лопается. Если бы я не просыпался — он бы взаправду лопнул!

Банашар кивнул и огляделся. — Тут больше лбов, чем обычно.

— Ты так думаешь, потому что давно не забегал. Три дня назад пришли три транспорта с Корелри.

Бывший жрец начал рассматривать посетителей пристальнее. — Они много болтают?

— Кажется.

— О новой компании?

Иноземец пожал плечами: — Иди сам спроси, если хочешь.

— Нет. Слишком много усилий. Вопросы плохое дело…

— Потому что на них получаешь ответы. Да, ты уже говорил.

— И это тоже плохо. Мы повторяемся и повторяемся.

— Ты, а не я. Ты каждый раз все дурнее.

Банашар глотнул и вытер рот рукой: — Дурнее. Точно подмечено.

— Неприятно видеть человека в спешке.

— В гонке, — ответил Банашар. — Добегу я до края и упаду, или подмога приспеет раньше? Поставь пару монет. Я бы ставил на первое, но это только тебе, по секрету.

Здоровяк (он редко встречался взором с собеседниками, и руки его были покрыты множеством рубцов и кольцевых шрамов) покачал головой: — Если спасение — женщина, только дурак станет ставить на тебя.

Банашар состроил гримасу, поднял кружку. — Отличная мысль. Друг, поднимем тост за погибшую любовь. За все погибшие страсти мира. Что стряслось с твоей? Или это слишком интимный вопрос для случайного знакомого?

— Ты не на тот камень прыгнул. Моя любовь не умерла. Может быть, иногда я замышляю поменяться местами с тобой. Но не сегодня. Не вчера и даже не позавчера. Подумай сам…

— Да ладно. Мое спасение не в женщине. А если и в женщине, то не в женском естестве. Ты меня понимаешь?

— Мы просто гипотетически болтаем или как?

— Ты учил малазанский у образованного моряка? Думаю, слово "гипотетически" плохо подходит к теме. Лучше скажем "метафорически".

— Уверен?

— Разумеется, нет. Но разве в этом дело? Женщина — это разбитое сердце. Или грязь, проваливающаяся под ногами, пока не похоронит тебя. Всех нас. — Банашар прикончил эль, помахал кружкой в воздухе и поставил, громко рыгнув. — Слышал, как напанский моряк выдул десять галлонов "Пиявки", а потом пёрнул, стоя слишком близко к свечке? Снесло всю заднюю стену. Как думаешь, в городе стало больше света?

— Да. Но ненадолго.

Банашар молча удовлетворился ответом. Служанка принесла кувшин и наполнила кружку бывшего жреца. Он следил, как она уходит, расталкивая толпу. Женщина, у которой есть срочные дела.

Легко счесть этот остров изолированным — многие его обитатели разделяют такую, узкую точку зрения, порожденную смесью наглости и пустого самомнения — но изоляция эта лишь видимая, совершенно иллюзорная. Осушите море — покажется соединяющее континенты каменистое дно; последователи Д'рек Осенней Змеи хорошо понимают это. Слухи, привычки, мода и религиозные убеждения связывают мир цепями, носящимися над водой легко, как ветер; то, что придется по вкусу местным жителям, быстро окажется "само собой разумеющимся". Они даже станут утверждать, что их островок был прародиной всего ценного.

Недавно прошла чистка, и воздух все еще вонял гарью над Мышатником, где толпа напала на несколько обитавших там виканских семей — конюших, седельщиков, изготовителей кожаных доспехов и попон; досталось и старухе, целившей мулов и коней. Всех яростно и ретиво тащили из хижин — детей и взрослых; растащив все имущество, толпа пустила огонь. Затем виканцы были забиты камнями.

Кольтен не умер, вопили эти люди. Вся его история — вранье, как и рассказы о Ша'ик, убитой Адъюнктессой. Самозванка, жертва, призванная обмануть армию карателей. Ее мятеж так и не подавлен. Мятежники скрылись, предатели снова замаскировались, спрятав оружие под телабами. Да, Адъюнктесса сейчас гонится за Леомом Молотильщиком, она зажала его в И'Гатане… но и это обман. Алые Клинки освобождены в Арене, кости преданного Кулака Пормкваля разбросаны по Аренскому тракту, высокие травы проросли сквозь курганы его армии.

Разве пронырливые жители Арена не выходили на место, известное как Курганы Павших? Разве не копали могилы в поисках костей проклятого Кольтена? А также Балта, Кеннеда, Лулля? Что же нашли они? НИЧЕГО! Эти предатели просто скрылись, в том числе Дюкр, имперский историк. Его измена Императрице — и самой империи — стала самой позорной.

Потом пришли новые вести. О несчастной осаде. О чуме в Семиградье. Разрозненные догадки падали, словно дрова в костер, разбрасывая искры повсюду. Повсюду шепчутся тихо, но убежденно: объявилась Ша'ик Возрожденная, созывает сторонников, и они приходят в ужасающем количестве.

Словно последняя соломинка в повозке.

В Мышатнике толпа действовала самочинно. Ей не понадобились вожди и имперские директивы — толпа нуждается в правосудии, а на этом острове, колыбели Империи, правосудие всегда обагряет руки. Порванные, освежеванные тела сбросили в реку, но местный поток оказался слишком медленным, слишком забитым грязью и мусором, узкие пролеты мостов не дали телам уплыть в море.

Это также приняли за знамение. Старший бог морей отверг жертву. Маэл, вернувший силы благодаря оживлению веры островитян, не принимает трупы в соленый залив. Каких еще доказательств вам надо?

Во дворе Мертвого Дома видели дух Императора. Призрак питался душами убитых виканцев.

Из храмов Д'рек в Джакате и Малазе исчезли жрецы и жрицы. Шептались, что их послали выслеживать в ночи последних виканцев острова — тех, что сумели избежать чистки — ибо сама Осенняя Змея возжаждала их кровушки.

Гражданское ополчение собралось на старых границах виканских земель, на материке, дабы пойти в поход и разгромить предателей в собственных вонючих, гнилых хижинах. Разве имперские легионы пошли разгонять их? Нет. Потому что Императрица РАЗРЕШИЛА…

 

Имперский Верховный Маг Тайскренн на острове, укрылся в Замке Обманщика. Что привело его сюда? К чему публичный визит — странный колдун славится умением передвигаться скрытно, действовать за сценой ради блага империи. Он же главная основа власти Ласэны, левая ее рука, если правой считать Коготь. Если он здесь, то следит за…

"Он здесь". Банашар чувствовал мерзавца — нависшую над Замком зловещую ауру. День за днем, ночь за ночью. "Почему? О, какие вы дураки. Он здесь потому же, что и я".

Шесть посланников. Шесть, и всем заплачено щедро, чтобы обеспечить верность. Все клялись, что свободно вошли и передали срочные послания стражу ворот, согбенному существу, которое считается таким же древним, как и сам Замок Обманщика. Он кивал каждый раз, обещая передать письма лично Верховному Магу.

Но никаких ответов. Никакого вызова.

"Кто-то перехватывает мои письма. Чем еще объяснить? Да, я писал уклончиво — но разве можно иначе? Тайскренн опознал бы мою руку, понял бы… и сердце застучало бы в груди, пот потек по коже, затряслись ладони… он все понял бы. Сразу".

Банашар не понимал, что делать. Последний вестник вернулся неделю назад.

— В твоих глазах отчаяние, — произнес сидевший напротив и криво улыбнулся, сразу же отвернувшись.

— Ты мною очарован?

— Нет, скорее заинтересован. Слежу уже месяц. Ты сдаешься. Постепенно. Большинство делают это за миг. Встают с постели, подходят к окну, смотрят не видя, тупо стоят, пока внутри все падает и сворачивается с едва слышным шорохом, не поднимая пыли, и остается пустота.

— Лучше бы ты продолжал изображать гребаного моряка, — буркнул Банашар.

— Чем больше пью, тем умнее становлюсь.

— Дурной знак, дружище.

— Я обожаю дурные знаки. Не ты один дуреешь от ожидания.

— Месяцы!

— Для меня — годы. — Собеседник сунул палец в кружку, выуживая приводнившуюся моль.

— Наверно, ты должен был сдаться давным — давно.

— Может быть. Но я обрел нечто вроде веры. Уже недолго, клянусь я себе. Скоро.

Банашар фыркнул: — Тонущий беседует с шутом, ночь бродячих акробатов, клоунов и плясунов, один за другим, два гроша купят тебе бесконечное — я точно говорю, бесконечное — развлечение.

— Друг, я слишком близко знаком с утопленниками.

— То есть?

— И что — то мне подсказывает: у тебя те же отношения с шутами.

Банашар поглядел в сторону, заметил другого здоровяка — пониже ростом, но столь же широкого в плечах. Его лысина была покрыта темными пятнами, на теле виднелись бесчисленные шрамы. Он как раз взял кружку "Темного Малазанского". Бывший жрец возвысил голос: — Эй, Темп! Тут есть местечко! — Он подвинулся, пока крепкий старикан — без сомнения, бывалый воин — пробирался к ним.

Уж теперь беседа скользнет в безопасное русло бессмысленности.

И все же… "Еще один ублюдок, ждущий… чего-то. Но для него все обернется худо. Предсказываю".

 

* * *

 

Где-то в подвале далекого города гниет настенный ковер. Смотанный, ставший домом для мышей, плод гения ткачей медленно проигрывает войну против хруща, тавринской моли и шерстяных червей. И все же темнота сохранила свежесть красок, там и тут, и некоторые сцены громадного ковра не утеряли смысл рассказанного. Он проживет еще лет пятьдесят, прежде чем сдаться напору небрежения.

Алрада Ан знал: мир равнодушен к необходимости сохранения истории, важных и значительных сказаний о прошлом. Ему нет дела до забытого, до памяти и знания, не способных остановить вечное возвращение злодейской глупости, раз за разом поражающей племена и цивилизации.

Тот ковер некогда украшал целую стену справа от Обсидианового Трона, с коего до аннексии отдавал свои приказы Высокий Король Синей Розы, Верховный Служитель Чернокрылого Лорда; рядом сидел Совет Ониксовых Колдунов, облаченных в мантии из волшебного жидкого камня. Но нет, не эти чудеса, а ковер завладел воображением Ана.

Сказание его начиналось в дальнем конце зала. Три фигуры на темном фоне. Братья, рожденные в чистой Тьме, возлюбленные матерью. Сейчас все они отринуты ей, каждый в свое время. Андарист, в котором она увидела предателя — все знали, что обвинения ложны, но сеть обмана сжималась все крепче, и разорвать ее должен был только сам Андарист… а он этого сделать не смог или не захотел. Он исполнился великого горя и принял изгнание, сказав так: любимый или отвергнутый, он станет продолжать служение Матери Тьме, и оно станет смыслом одинокой жизни его. Но даже услышав такое, она отвернулась. Второй ее сын не стерпел такого вероломства и прямо бросил вызов. Какими словами обменялись они — никому неведомо, но ужасное следствие видели все. Аномандер Рейк отвернулся от матери. Он ушел, отрицая Тьму своей крови и призывая Хаос, вечно бурлящий в жилах. Сильхас Руин, самый загадочный из братьев, казался нерешительным. Он попался в ловушку непосильных усилий смягчения и примирения; не преуспев, он свершил самое ужасное злодейство. "Союз с Тенью. И между Тисте началась война, ведущаяся до сего дня".







Сейчас читают про: