double arrow

АБСУРДНОСТЬ АПОКАЛИПСИСА


 

Несмотря на две тысячи лет, прошедшие после пришествия Христа, современный мир не стал ни более безопасным, ни более здравомыслящим, ни более гуманным, чем он был во времена земной жизни Иисуса, равно как не стал он и более ответственным и зрелым. Утверждать это – значит принижать христианство или его истинность на уровне индивидуальной, личной веры. На уровне исторических фактов вряд ли можно сомневаться в том, что Иисус как «спаситель» потерпел тотальный крах. Это, разумеется, не Его вина, ибо Он отнюдь не имел намерения выступать в роли Спасителя в том смысле, который впоследствии Ему стали приписывать. Однако на протяжении двух тысяч лет люди постоянно возлагали на Него неисполнимые ожидания и пытались найти рациональное объяснение того, почему Он не в состоянии выполнить их. Необходимо было найти кого‑то или что‑то, чтобы возложить на них вину за все свои разочарования.

В этом отношении изменилось очень мало, люди усвоили очень и очень немногие из так называемых «уроков истории», и менталитет, сложившийся в эпоху Последних времен I в. н. э., остался столь же суровым, как и прежде. Однако сегодня, как и тогда, невозможно просто игнорировать тот факт, что что‑то идет совершенно не так, и виновен в этом отнюдь не Бог, а само человечество. Следствием этого сегодня, как и в прежние времена, является всеобъемлющее чувство вины. Однако вина эта переносится и проецируется на других, чьи ценности и установки отличаются от наших собственных и потому смело могут быть охарактеризованы как «греховные». Во всем, естественно, виноваты другие, а не мы сами. И люди стремятся спасти не весь мир и не души других, а в первую очередь свою собственную душу. Остальному человечеству предоставляется свобода страдать и претерпевать судьбу, которой грешная совесть втайне опасается. «Ад – для нечестивых, – повторяют такие как свой девиз, – а не для меня».




Ранее мы уже говорили о различии между родовым мифом и мифом‑архетипом. Мы обсуждали вопрос о том, как мифы ар‑хетипического плана ведут к борьбе с самим собой и признанию того, что сближает и объединяет людей, тогда как родовые мифы, создавая козла отпущения и образ врага, ведут к само‑возвеличиванию и самопрославлению и акцентируют внимание на различиях между народами. Любой миф, как мы уже говорили, сам по себе может стать либо родо‑племенным, либо архетипическим, в зависимости от того, какие именно аспекты он подчеркивает и как он это делает.

По своей сути христианская мифология носит архетипический характер. Именно в этом архетипическом измерении заключается универсальность и привлекательность христианства. Независимо то того, признаем ли мы Божественную природу Иисуса или нет, сама история христианства в том виде, как она изложена в его учении, в Евангелиях и Деяниях Апостолов, представляет собой неиссякаемый кладезь архетипов и их вариантов. На этом уровне христианство может многому научить, в частности – пониманию природы и смысла жертвоприношений, отношений человека с богом (богами), цельности собственной личности, одиночества провидца, несовместимости духовных прозрений с земным планом, и состраданию, милосердию, прощению, гуманности и множеству других ценностей, отражающих лучшие, самые светлые стороны человеческой природы. Если делать акцент на этих сторонах христианства и их воплощении в конкретных людях, например матери Терезе, то христианство приобретает выраженный архетипический характер, становясь системой взглядов, обращенной ко всему человечеству и объемлющей его в целом. В таком понимании оно становится истинной и уникальной религией в истинном смысле этого слова, подтверждающей свои установки реальным опытом, способствуя постижению смысла бытия, что ведет не только к обретению познаний, но и к реальной мудрости – мудрости во взглядах на себя самого, на других, на мир в целом.



С другой стороны, можно выделить и родо‑племенные черты христианства – элементы, которые сводятся к авторитарному нажиму на других, навязыванию им своих ценностей, что дает христианской элите (иерархии) чувство уверенности в своей правоте, святости и избранности. Именно такова ориентация представителей американского фундаментализма и связанных с ним организаций за рубежом.



Фундаментализм базируется не на признании таких христианских добродетелей, как милосердие, всепрощение и готовность понять другого, а на войне – точнее, воображаемом и ожидаемом сражении между самозваным «воинством Божьим» и Его врагами. Многообразие реальности сводится к упрощенным категориям типа «мы» и «они». Вера идентифицирует себя, отталкиваясь от противного и определяя своих адептов по всему тому, кем и чем они не являются. Все то, что противостоит неким базовым принципам и персонам – естественно, не Самому Иисусу, но определенной конгрегации «христиан» и их идиосинкратической версии толкования Священного Писания, и ipso facto[165] предаются проклятию.

В результате всего этого христианство резко утрачивает свою универсальную применимость. Вместо этого оно становится выражением куда более узкой и ограниченной системы ценностей. Таким образом, христианство становится синонимом системы ценностей средних американцев. Бог воспринимается как своего рода патрон, скажем, городка Пиория в штате Иллинойс, и такие провинциальные местечки начинают рассматриваться как отражение неба на земле. Знаменитая легенда Достоевского о Великом инквизиторе становится как ничто другое все более и более актуальной, несмотря на то, что с момента написания романа «Братья Карамазовы», в состав которого она входит, прошло уже более века. Если бы Иисус действительно возвратился, пришел в Пиорию и начал проповедовать, Он был бы немедленно арестован, помимо всего прочего, как лицо без американского гражданства, ведущее подрывную пропаганду. Даже если бы Его узнали и Его личность была бы установлена, Он все равно был бы подвергнут аресту и выслан. Нет никакого сомнения, что Его реальная проповедь вступила бы в противоречие с «верой», распространяемой от Его имени. Лидеры этой веры, которая обрела статус общественного, культурного и политического института, не пожелали бы рисковать подвергнуться осуждению в результате Его прихода или, что более вероятно, публично отреклись бы от Него.

Но хотя в современном фундаментализме есть немало такого, что Сам Иисус – все равно, историческая личность или объект веры – счел бы ужасным, нелепым, прямо кощунственным и решительно аморальным по отношению к Его собственным взглядам, есть один важный аспект, который Он мог признать и счесть вполне уместным. Этот аспект – мессианские ожидания, апокалипсическая истерия, напоминающая те самые Последние времена I в. н. э., в которые Ему пришлось жить.

Таким образом, посредством весьма упрощенного подхода, возникшего почти две тысячи лет назад и с тех пор практически не изменившегося, безнадежно отстав от исторического развития, многие американцы в наши дни стремятся постичь смысл бытия современного мира. Сам факт, что они пытаются это делать, отражает отсутствие других альтернатив, иных принципов оценки реальности в целом, которая все больше выходит из‑под контроля.

Как мы уже отмечали, апокалипсическая истерия может выполнять и вполне функциональную роль, связывая основную мифологему с конкретной эпохой и наделяя неким подобием смысла фрагментарную, рассыпающуюся реальность. Несомненно, так обстояло дело в прошлом, и происходило это – в зависимости от исторической конкретики – с большей или меньшей эффективностью. Однако мы не можем допустить, чтобы эта же модель стала и основной мифологемой в наши дни, потому что, как мы уже подчеркивали, человечество сегодня вполне способно устроить своими собственными силами апокалипсис, Армагеддон и возложить на Бога ответственность за хаос и катастрофу. И если истерии американского фундаментализма позволено иметь статус исполнившегося пророчества, признанного и даже одобренного в самых высоких сферах (в Белом доме), результатом этого, и притом вполне буквально, может стать конец света, который будет ознаменован не возвратом давно отошедших в мир иной садокитов, разгуливающих рука об руку по полям Элизиума, а медленно задыхающейся агонией ядерной зимы. Тот факт, что мы, как авторы, можем спокойно и без надрывного драматизма писать о подобной перспективе, является критерием того, что человечество вплотную подошло к признанию реальной возможности массового самоистребления. Если вывод об итогах XX в. сводится именно к этому, тогда человечество действительно является банкротом, и Бог, независимо от конкретных особенностей деноминации, понапрасну теряет с ним время.

А теперь хотелось бы высказаться более определенно. Конечно, вопрос о «самоистреблении человечества» пока не стоит. «Человечество» не имеет никакого желания устраивать подобные катаклизмы. Арабы в своем большинстве вовсе не горят желанием истребить израильтян в «массовом масштабе», равно как и большинство израильтян не жаждут оккупировать Айван. Аргентинцы также не проводили референдума по вопросу о том, оккупировать ли и Фолклендские острова. То же самое можно сказать и о русских в Афганистане, и об американцах во Вьетнаме. Точно так же отнюдь не все американцы стояли за акциями Рональда Рейгана, не все советские люди – за авантюрами Михаила Горбачева, не все британцы – за силовыми действиями Маргарет Тэтчер, и не все французы единодушно поддерживали акции Франсуа Миттерана. И никоим образом не все человечество, а пугающе узкий круг политических фигур, некоторые из которых были избраны более или менее «демократическим» путем, другие – нет, будет реально решать вопросы жизни и смерти на всей нашей планете в целом. Некоторые из них – вполне интеллигентные и ответственные люди, другие же начисто лишены воображения, бесчувственны и попросту глупы. Иные откровенно некомпетентны. Есть среди них и люди с явно нездоровой психикой, и душевнобольные. И тем не менее именно они одним росчерком пера на документе могут посылать многие тысячи людей в бой, решать вопрос о национальности того или другого человека, определять условия, в которых живут миллионы людей, судить о том, куда человек может пойти, а куда – нет, что он может делать и чего не может. Именно они, прочертив на бумаге линию, вправе устанавливать границы – условные барьеры между государствами, столь же реальные и непроницаемые, как и настоящая стена. Они могут приказать возвести реальную стену, чтобы придать материальную осязаемость той фиктивной «границе», которую они сами же проложили. И именно они, а не «человечество», способны устроить на земле самый настоящий апокалипсис.

Вряд ли стоит говорить о явной дикости и нелепости подобной ситуации. Если судить по строгим меркам морали, в существовании такого рода кружка людей есть что‑то недостойное, коварное, ибо именно им позволено не просто выступать от имени всего рода человеческого, но и фактически решать его будущее, особенно если учесть, что такая закулисная элита постоянно оказывается не в состоянии подтвердить свою компетентность и квалификацию. В то же время крайне маловероятно, что существующее положение дел может измениться. Многие режимы как в прошлом, так и в настоящем просто не имеют выбора вариантов, и, даже если такой выбор порой существует, он чаще всего сводится к выбору различных вариантов бездарности. Мы у себя, в странах западной демократии, все чаще убеждаемся в собственной беспомощности, подобно тому как мы смиряемся с неожиданными перепадами климата. Чем более непонятным и далеким от народа становится государственная власть, тем больше она напоминает стихийные силы природы. В конце концов, «засуха» мнений в духовной сфере мало чем отличается от засухи, вызванной изменением климата.

Но хотя очень приятно слышать хотя бы несколько трезвых голосов, не следует банальным молчанием в знак согласия санкционировать невежественность и некомпетентность. Даже засухи (или неурожаи), вызванные непогодой, порой можно отмолить, как то продемонстрировал крестовый поход «Живая помощь» Боба Джелфорда – самый настоящий крестовый поход от имени всего человечества, в основе которого – то общее, что объединяет людей, а не племенные различия и враги в роли козла отпущения. Если бы мы обладали такой же энергией, как «Живая помощь», чтобы справиться с «природными катастрофами», разве мы не смогли бы мобилизовать подобные силы, чтобы справиться с теми бедами и препятствиями, которые мы сами, своей собственной небрежностью, создали себе в своих делах? Это, разумеется, не означает «революций», стачек, маршей, петиций и прочих «массовых движений», в основе которых лежат лозунги – столь же пустые, как и та политическая риторика, которой они стремятся противостоять. А это означает личную ответственность за создание и формирование мнений.

Большинство политических и религиозных лидеров в наши дни сами испытывают страх и неуверенность, не имея четких и ясных целей. Многие из них в состоянии предложить своим приверженцам лишь временные суррогаты смысла. Если мы отнесемся к этим подменам некритично и примем их, мы так и останемся в плену у собственной беспомощности. Если вера возникает слишком беззаботно и напоминает скорее моду, она непременно будет обманута и превратится в ненависть к тем, кто рассчитывал воспользоваться доверием людей. Именно в такие моменты люди не берут ответственность за формирование общественного мнения на себя, а просто пассивно пользуются второсортными подержанными суррогатами. Чем больше самостоятельных решений мы принимаем, тем меньше возможностей мы оставляем другим решать все за нас.

В то же время мы, как авторы, понимаем, что подобные попытки предпринимаются еще с незапамятных времен, но так и не сумели ничего изменить. Мы не столь наивны, чтобы полагать, что наши собственные усилия окажутся более успешными. Общество по‑прежнему будет жаждать получить такую реальность и ее осмысление, так сказать, в готовом виде. Общество будет стремиться выявить свои недостатки. Наконец, общество будет продолжать опираться на тот или иной свой «столп». Если дело обстоит именно так, то главное – правильно выбрать адекватный «столп». Остается решить: какой же столп – и притом один или несколько – предлагает нам Приорат Сиона.

 

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ТАЙНЫЕ СИЛЫ

 

17







Сейчас читают про: