double arrow

Как не надо воспитывать детей


 

31 января 1931 года родилась Нелла. Это была здоровенькая девочка, но Энрико не решался ни взять ее на руки, ни даже дотронуться до нее. Он только посматривал на нее издали, опасливо и удивленно и называл ее bestiolina (зверушка).

Маленькие дети нередко чем-нибудь болеют; случалось болеть и Нелле.

Когда она лежала притихшая в своей колыбельке, такая слабенькая и вялая, Энрико очень расстраивался.

— Эти маленькие зверушки, — говорил он, — должны всегда быть здоровы. Невыносимо смотреть, как они мучаются!

Шести месяцев bestiolina очень походила на отца. У нее было даже его выражение лица — необыкновенно вдумчивое, как у человека, глубоко погруженного в размышления. Я решила, что она будет во всем походить на Энрико, и сообразно с этим старалась и воспитывать ее. Когда в ее жизни наступило первое лето, мы сняли домик в деревушке у подножия Монблана. В полной уверенности, что Нелла унаследовала все черты Энрико, а значит, ей очень понравится прогулка в горы, я уговорила Энрико позволить мне взять ее с собой в наш поход к леднику Бренва, который очень низко спускается по склону Монблана. Нянюшка Неллы, здоровая молодая крестьянка, бойко катила ее коляску вверх по крутой тропинке среди скал и утесов. Но не могу сказать, чтобы я была в восторге от своей выдумки, шествуя рядом с Энрико позади няни и коляски с малюткой. Всякий раз, как нам попадались туристы, я, чувствуя, что на нее все смотрят с любопытством, не знала, куда девать глаза от смущения, и не отрывала взгляда от нежных щечек Неллы, которые скоро стали красными от морозного воздуха, тянувшего с ледника.




Чуть ли не с момента ее рождения я старалась обнаружить у нее признаки раннего развития. Но когда ей было уже год и два месяца и она училась ходить, ее все еще приходилось обманывать и позволять ей держаться за край собственного платьица, чтобы заставить ее идти самостоятельно.

Считая, что она вся в отца, я ждала, что у нее очень рано проявятся математические способности; едва только она начала говорить, я всячески старалась обнаружить их.

— Нелла, а ну-ка, скажи, сколько у этого стула ножек?

— Две или три.

Ведя ее за ручку по лестнице, я приставала к ней:

— А ну-ка, Нелла, давай будем считать ступеньки! Одна…

— Одна…

— Две…

— Две…

— Три!..

— Нет! Это не три! Я тебе говорила: у этой лестницы нет три, это четыре! — Переубедить Неллу было невозможно.

К вопросом экономики она проявила несколько больше интереса. Чтобы отучить ее от привычки выпрашивать новые игрушки, Энрико очень наглядно объяснил ей, из чего складывается семейный бюджет. После, когда ее спрашивали: — Что делает твой папа? — она отвечала: — Он ходит в лабораторию доставать денежки. — И это все, что он делает? — Нет, он потом раскладывает их на маленький кучки: одну кучку — кушать, одну кучку — платьица покупать, одну — мне на игрушки. А еще одну кучку он кладет в банк, и там денежки растут к растут. — И, говоря это, она вытягивала свою пухлую ручонку и поднимала ее от самого пола все выше и выше, как только могла дотянуться, чтобы показать, как быстро растут денежки.



Без малого пяти лет она начала ходить в детский сад. Воспитательница в детском саду, молоденькая женщина, вряд ли помнила дофашистские времена и во всем, что касалось религии или политики, была заражена общим пылом.

Нелла еще не испытала на себе воздействия ни политики, ни религии. В отношениях с нами ее ярко выраженная личность всегда одерживала победу; она низводила нас на свой собственный уровень и никогда не делала попыток подняться до уровня взрослых или ввязаться в их разговор. Когда с ней не разговаривали, она была поглощена игрой своего воображения, своим собственным вымышленным мирком. О таких предметах, как политика или религия, мы с ней никогда не говорили, и она не имела о них никакого представления.

Когда ей сразу с одинаковым фанатическим пылом преподнесли и католическую религию, и фашизм, когда она у себя в классе впервые увидели распятие и портреты короля, королевы и Муссолини — все это висело рядом на одной стене, — она была поражена и все у нее в голове перепуталось.

Как-то раз, вскоре после того, как она поступила в школу, Нелла, вернувшись домой, пришла ко мне в комнату и мы уселись рядом на зеленом диванчике прямо против большого окна, выходившего на балкон. Косые лучи солнца, проникавшие через окно, поблескивали золотыми искорками в каштановых волосах Неллы.



— Ну, рассказывай, что вы делали в школе нынче утром? — спросила я.

Она была в форменном холстинковом белом платьице с большим светло-голубым воротником.

— Сначала мы читали маленькие молитвы, — сказала она. Нелла всегда очень точно употребляла слова и выговаривала их так отчетливо, что каждое слово звучало раздельно, словно дождевые капли, падающие на камень.

— Сколько же маленьких молитв вы читаете каждое утро?

— Одну маленькую молитву младенцу Христу, одну маленькую молитву королю и одну Муссолини. Они их услышат и…

— Младенец Христос, может быть, и услышит тебя, но король и Муссолини — такие же люди, как мы с тобой и папа. Они не могут услышать…

— Нет, могут, — сказала Нелла строгим и решительным тоном.

— Если бы они случайно шли мимо вашей школы, — продолжала я, — и очутились под вашим окном, когда вы читали молитвы, а окна были бы открыты, тогда они могли бы вас услыхать, а иначе нет.

— А я знаю, что они всегда могут меня слышать. И разве учительница заставила бы нас читать молитву Муссолини, если бы он не мог нас услышать?.. — Ее темно-синие глаза смотрели на меня пытливо и серьезно.

Эту путаницу религии и политики я наблюдала у нее не раз. Всем детям в школах предлагалось, как правило, вступать в фашистские юношеские организации, на которые была возложена забота об их физическом воспитании. Пятилетняя Нелла входила в самую младшую группу и называлась «figlia della lupa» — «дочь волчицы», той легендарной волчицы, которая вскормила Ромула и Рема и положила начало основанию Рима. Нелле велели купить форму, которую полагалось носить на уроках гимнастики.

— Я надену мою новую синюю юбку и белую блузку, — говорила она с упоением накануне того дня, когда ей в первый раз надо было надеть новую форму. — Ты мне завяжешь бант?

— Завяжу, милочка.

— А черную шапочку я сама могу надеть.

Я знала, что к ее разлетающимся косичкам очень идет этот черный шелковый вязаный колпачок, вроде тех, что носят рыбаки.

— И все другие девочки будут так же одеты, как я. И мы будем маршировать: раз, два! раз, два! Ты как думаешь, им будет приятно смотреть на нас, мы им понравимся: и королю, и Муссолини, и младенцу Иисусу?

Как-то раз в воскресенье она пришла с прогулки со своей няней очень недовольная.

— Я так хотела пойти в церковь, все туда шли, столько народу, все фашисты…

— Ты, наверно, хочешь сказать — католики?

— Ну да, я спутала. Все католики шли в церковь через такие большие двери. Мне так хотелось посмотреть, что там, за этими дверями. А няня говорит: нельзя. Почему мне нельзя пойти в церковь? А почему вы с папой никогда в церковь не ходите?

Тут я допустила ошибку. То, что называется — перемудрила. Я попыталась объяснить ей, какие бывают разные верования у христиан, у евреев, у католиков, у протестантов. Нелла слушала меня внимательно и, казалось, понимала то, что я говорю.

— Ну, а ты, — спросила она меня, когда я кончила свои объяснения, — ты веришь, что Иисус был сын божий?

— Нет, я верю, что он был очень хороший человек, который учил людей любить друг друга, но в то, что он сын божий, я не верю.

— А папа? Он верит?

Я не была подготовлена к этому вопросу. Трудно объяснить ребенку мировоззрение человека, который именует себя агностиком и полагает, что с помощью науки можно объяснить все на свете, исключая разве себя самого, но который рассматривает духовные нужды других с точки зрения объективного разума.

— Ну… — сказала я, — папа — он ученый… Как и многие ученые, он не так уж уверен, что бог на самом деле существует.

— А он уверен, что Муссолини в самом деле существует?

Мне пришлось сдаться.

 

Нелла много времени проводила в Пинетино, маленькой сосновой рощице в конце нашей улицы; там устроили нечто вроде парка. Дети играли на узких, посыпанных песком аллейках, на поблекших лужайках. Сосны были еще молодые, тени от них было мало, а жадные их корни высасывали досуха всю почву.

Молодые матери вязали мягонькие детские вещицы из розовой или голубой шерсти или что-нибудь вышивали, слушая рассуждения старика инвалида, которого каждое утро вывозила в кресле в Пинетино его заботливая дочь. Собравшись в сторонке от матерей, няньки и служанки судачили друг с дружкой, бросая робкие взгляды на карабинеров в шляпах с петушьими перьями, расхаживавших взад и вперед по тротуару вдоль стены Виллы Торлониа.

Вилла Торлониа была резиденцией Муссолини, и Нелла, конечно, знала это. Стена, идущая вокруг всего громадного парка Виллы, была очень высокая, много выше человеческого роста, и в ней не было ворот ни в Пинетино, ни на ту улицу, по которой Нелла ходила в школу или к моим родным. Она видела только стену, карабинеров и шпиков в штатской одежде. Нелла знала, что Муссолини существует где-то там, за этой стеной, но никогда в жизни не видела его; он был для нее не более реален, чем младенец Иисус. И мне часто приходило в голову: а может быть, рай для нее — это нечто вроде Виллы Торлониа — высокая оштукатуренная стена, залитая солнечным светом, изъеденная временем и дождями, заросшая старым пропыленным плющом; и единственные знаки тех великих чудес и тайн, которые, несомненно, скрываются за ней, — это густая листва каменных дубов, громадные зонты пиний, острые верхушки темных кипарисов — стройных гигантов, стоящих на страже парка, да шагающие взад и вперед снаружи вдоль стены карабинеры… или ангелы?

 

Джулио родился 16 феврали 1956 года. Это был крепкий мальчишка. В маленькой больничной кроватке около моей постели он кричал неумолчно, пробуя силу своих легких, а монастырские сиделки в белых халатах суетились кругом, тщетно стараясь угомонить его.

Вопли ребенка заглушались иногда громкими выкриками мальчишек-газетчиков, продававших под окнами внизу «Мессаджеро роза» — экстренный выпуск «Мессаджеро» на розовой бумаге, выходивший только с важными сообщениями. В эти дни «Мессаджеро роза» выходил часто, возвещая о победах в Абиссинии.

«Остатки армии Раса Мулугета обращены о бегство!» — выкрикивали газетчики под окнами моей палаты. — «Наши войска заняли Галлу!» «Итальянские знамена развеваются над Амба-Алаги!»

Трудно не приветствовать победу, когда она приходит, даже если это означает успех затеи, которую вы считали бессмысленной. Лежа в постели, я радовалась этим известиям и без сожаления поглядывала на свое обручальное кольцо, которое из золотого превратилось в стальное. Этот фокус совершила не волшебная палочка и не опыты Энрико с превращением элементов. Это сделал Муссолини. Дуче был большой мастер придумывать разные пропагандистские трюки. Он ловко играл на суевериях неграмотных итальянцев, которые больше жаждали верить, чем понимать, и рады были, когда их заставляли поверить с помощью какой-нибудь символики или пышных обрядов. Мундиры, парады, митинги, марши — все это было частью огромного театрального представления, в котором еще сохранилось что-то от древних мистерий. Во время войны в Абиссинии Муссолини сумел вернуть себе популярность тем, что преподнес народу за его же деньги еще одни мистический обряд.

Война была непопулярна. Никто ее не хотел. Экономические санкции Лиги наций на время объединили итальянцев вокруг дуче. Когда Лига наций объявила экономические санкции, Муссолини кричал на митинге:

— Если к нам применят санкции, мы затянем пояса потуже!

— Затянем потуже! — вторила восторженная толпа.

Вскоре затянутые пояса дали себя почувствовать, а итальянские войска в Африке все еще сражались без всякого успеха. К концу осени 1935 года популярность фашизма заметно упала. На улицах открыто ворчали, поговаривали о революции, и даже заядлые фашисты выражали свое неодобрение партии, подготовляясь к перемене режима.

Вот тут-то Муссолини и пустил в ход свою мистическую выдумку. Он понимал, что если народ подбить на «добровольную» жертву, то тем самым легче будет добиться от него и других жертв, которые сейчас требуются. И он обратился с воззванием ко всем итальянским женщинам, чтобы они сами, по доброй воле, без всякого принуждения отдали «родине» свои золотые обручальные кольца в обмен на стальные. Для этой жертвы он придумал целый ритуал, великолепное мистико-религиозное зрелище.

18 декабря 1935 года, ровно через месяц после того, как все почувствовали, что такое экономические санкции, женщины во всех городах и селах без различия общественного положения или звания двинулись колоннами менять обручальные кольца. В Риме бесконечную процессию женщин возглавляла королева Италии Елена. В сером свете раннего декабрьского утра гордая красавица королева остановилась на Пьяцца Венециа перед белой мраморной лестницей, ведущей к Алтаре делла Патриа, алтарю отчизны, под которым погребен неизвестный солдат. Здесь она возложила венок на гробницу. И в то время, как вдовы и матери погибших воинов, стоявшие на верхних ступенях, с волнением смотрели на нее, она с умилением перекрестилась, поцеловала свое золотое кольцо и кольцо короля и опустила их в чашу, водруженную на треножнике, под которым курился ладан. Священник благословил и надел ей на палец стальное кольцо. А оркестр карабинеров тем временем не переставая играл национальный гимн.

Церемония превратилась в бурную восторженную демонстрацию. Возможно, что она спасла фашизм.

Я, как и другие женщины, обменяла свое кольцо, хотя невольное чувство гордости от того, что я участвую в общем усилии, отравлялось сомнениями, что это усилие помогает неправому делу. Но сейчас веселые выкрики газетчиков о наших победах, доносившиеся в мою палату с улицы, рассеяли мои сомнения, и я без угрызений совести смотрела на это кольцо, к которому еще не совсем привыкла.

 

Нелле очень хотелось иметь маленького братца. Едва только она научилась говорить, она постоянно просила купить ей братца. Как-то раз, вернувшись с прогулки со своей няней, она влетела ко мне, запыхавшись:

— Мамочка! — кричала она. — Давай же скорее денег! Там внизу в магазине маленький мальчик! По-моему, он продается!

Когда наконец-то маленький братец должен был вот-вот появиться, мы решили выбить у нее из головы этот вздор о покупке маленьких детей. После этого она стала рассказывать своим маленьким подружкам, что их-то, может быть, и купили, но сама она родилась у мамы.

Когда Джулио появился на свет, нам не понадобилось дарить Нелле новую куклу, чтобы, по совету умных людей, возместить ей утрату родительского внимания, которое в значительной мере было перенесено на нового малютку. Новый братец сам стал этой куклой. Нелла по-матерински держала его на руках, гладила его нежную шелковистую головку, укачивала его, помогала мне купать его и заботилась о нем, как настоящая мамаша.

У Неллы были пухлые щечки и спокойные вдумчивые глазки, но при всей этой кажущейся невозмутимости она была способна глубоко переживать и легко приходила в возбуждение. А может быть, мы недостаточно щадили ее нервную систему. Наверно, любой психолог мог бы нас предостеречь: нельзя примерять пятилетнему ребенку противогаз и объяснять ему, что все должны быть готовы к войне. Мы так напугали ее этим, что потом несколько часов ее никак нельзя было успокоить. В наше оправдание могу сказать только одно: когда надвигается опасность, то чувство беспомощности, которое неизбежно испытывают отдельные лица во время диктатуры, побуждает их действовать. Им необходимо хоть что-нибудь делать, предпринять какие-то определенные шаги, иначе они неизбежно приходят в состояние нравственной опустошенности. В марте 1936 года Гитлер, нарушив Версальский договор, занял Рейнскую область. Тогда Энрико, видя, что миру в Европе вот-вот наступит конец, почувствовал необходимость сделать что-то для семьи и достал всем нам противогазы.

Нелла была в смятении. Она хотела знать про войну решительно все. Дойдет ли война до Рима? И с кем нам надо воевать?.. На эти вопросы было не так-то легко ответить, когда война в Абиссинии еще не кончилась, когда против Италии действовали санкции Лиги наций, а Муссолини пока что еще противился возраставшей мощи Германии.

Видя, в какое возбужденное состояние приходит Нелла, мы с Энрико старались как-нибудь приуменьшить ужасы войны, мы говорили ей, что у народов, так же вот как у детей, бывают ссоры и они затевают драки, и это и есть война. Но Нелла уже понимала больше, чем следует, и не верила нам. Раз немцы заставляют ее надевать противогаз, значит, они злые и их нельзя не бояться. Она спрашивала, что они с ней сделают, долго ли надо будет носить маску и можно ли есть, пить и спать с этой штукой на лице. Но больше всего ее беспокоил маленький братец Джулио: он был такой крошка и для него невозможно было подобрать противогаз.

Может быть, и Джулио тоже беспокоился, но он не мог сказать об этом. Реакции его еще были ограниченны. Он любил, когда его укачивали в колыбельке, когда его держали заботливые руки, любил пищу, компанию и дневной свет. Как только он научился улыбаться, он не переставая улыбался целый день, а ночью вопил. Он терпеть не мог одиночества, и его всегда тянуло к людям. Все чувства свои он отдавал отцу, а вместе с ними — свою самую сияющую улыбку. Как-то раз, когда ему было четыре или пять месяцев, я вошла в детскую с одним из наших знакомых, который фигурой немного напоминал Энрико. Джулио издали заулыбался ему, но когда тот подошел ближе и Джулио понял, что это чужой, он разревелся вовсю.

Малютка Джулио интересовался исключительно внешним миром и не обнаруживал никаких признаков интеллектуальности. Но однажды, когда он еще не умел стоять, а только ползал, он совершил подвиг — открыл дверцу буфета в столовой, вытащил из вазы банан, очистил его и засунул в рот. Очистить банан — это было, на мой взгляд, несомненное доказательство большого ума. Но Энрико не придал этому никакого значения.

Малютка рос и становился живым, любознательным, непоседливым существом, которое ни минуты не оставалось в покое; карие глаза его всегда были широко открыты, и весь он был настороженное внимание, ему нужно было все знать, во все соваться; со взрослыми он держался, как с равными, прислушивался к их разговорам и прерывал серьезную беседу своим детским лепетом. Я давала ему всякие винтики и гвоздики, которые он забивал в свои деревянные игрушки — металлических не было, весь металл пошел на пушки, — и радовалась, что он унаследовал от Энрико его ловкие руки. Насчет его умственных способностей я не беспокоилась — воспитание Неллы было для меня полезным уроком. И прежде, чем Джулио научился говорить достаточно связно, чтобы можно было судить о его способностях, мы покинули Италию и перебрались в Америку. У меня в то время было по горло всяких забот, и мне некогда было следить за развитием Джулио так, как я когда-то следила за развитием Неллы.

 

За десять месяцев до нашего отъезда из Италии мы перебрались в новую большую квартиру. Весной 1938 года Нелла переболела корью, а Джулио видел сразу и Муссолини, и Гитлера..

Наша новая большая квартира находилась рядом с Виллой Боргезе, главным римским парком. Мы купили ее, потому что меня прельстила ванная комната, облицованная зеленым мрамором. Это вполне отвечало моим представлениям о роскоши, которая все сильней соблазняла меня, по мере того как улучшалось положение Энрико. Как он и говорил, деньги, за которыми он никогда не гнался, сами текли к нему: жалованье из университета и из Королевской академии, авторский гонорар за книги, персональный оклад как члену правления E.I.A.R. — системы радиовещания, контролируемой правительством, сбережения, оставшиеся после поездок в Америку, проценты на некоторые разумно помещенные вклады — словом, за 1937 год, который мы до конца провели в Италии, наш общий доход равнялся семи с половиной тысячам долларов, а это немалая сумма для Италии. Когда мы в начале 1938 года переехали в нашу новую квартиру, мне казалось, что мы богатые люди и что у нас прекрасное, прочное положение в Риме. Наша новая квартира была расположена, так, что, когда Нелла заболела весной корью, ее нетрудно было изолировать от всей остальной семьи и соблюдать карантин. Все ее вещи, белье и посуду я мыла в облицованной зеленым мрамором ванной комнате, а для Джулио была другая, менее роскошная ванна, облицованная простым белым мрамором. Для большей безопасности я как можно чаще выпроваживала его из дома. Он почти целые дни проводил в Вилле Боргезе со своей няней, и вот тут-то он однажды увидел Гитлера и Муссолини.

Гитлер посетил Италию в начале мая. К его приезду тщательно готовились. Вдоль дороги, по которой он следовал с севера в Рим, все крестьянские домишки были выкрашены заново за государственный счет, а фашистские лозунги на них выведены свежей черной краской:

 

 







Сейчас читают про: