double arrow

Идущие в ночь (Роман о Каменном лесе)


Владимир Васильев. Анна Ли.

 

Пролог

 

Меар медленно клонился к подёрнутому полупрозрачной голубоватой дымкой горизонту. Вдалеке виднелись островерхие крыши небольшого городка и потемневшая от недавних дождей стена. Выпуклые, как панцири гигантских черепах, створки ворот были сомкнуты.

Путник остановился и утёр со лба выступивший пот. Под ногами его тёмной лентой лежала дорога; тянулась она, рассекая поле пшеницы синего посева, прямо к воротам городка.

«Охраны что-то не видно, — озабоченно подумал путник. — Что там у них творится-то?»

Путник был стар. Но ещё крепок — шагал легко и не горбил спину. Морщины покрывали его лицо, уподобляя кожу коре акации, но глаза выдавали ясность мысли и недюжинную волю. Поклажи у путника не было.

Шум толпы донёсся до него лишь у самых ворот городка. Голоса и топот, азартные крики и лязг оружия. Прислушавшись, путник зашагал дальше. Ворота оказались незапертыми, левая створка, сплошь покрытая резными оберегами, бесшумно подалась лёгкому толчку. Пройдя ворота, путник по обычаю низко поклонился.

— Мир вашим семьям, люди, и да не взглянет на вас с небес Тьма!




Голос его никто не решился бы назвать старческим.

Никто не ответил.

Только после обязательного приветствия городу путник обернулся и некоторым удивлением разглядел пустую караулку. У полуоткрытой двери стояла, прислонённая к тёмному дереву стены, ритуальная пика стража. Мощёная булыжником кольцевая площадь отделяла окраинные дома от городской стены. Шум доносился откуда-то из глубины квартала и становился всё громче. Вслушавшись, путник неторопливо, как и раньше, направился к мосту через ров, полный зеленоватой воды пополам с тиной; в тине кишмя кишели тритоны. За мостом начиналась уже настоящая улица, на которую глядели закопчёнными фасадами приземистые, но аккуратные домишки.

— Таверна «Весёлый фыркан», — еле шевеля губами, прочёл старик.

Дверь в таверну была заперта на внушительный засов, а засов крепился к массивному кольцу, ввинченному в дверной косяк, тяжёлым висячим замком.

— Рановато закрылись, — проворчал старик. — Или поздновато открываются…

Впрочем, хозяин таверны мог жить по красному циклу и открывать своё заведение только с восходом Четтана, красного солнца. Тогда он — законченный олух и никудышний делец, потому что у умного дельца таверна не закрывалась бы вообще. Ведь в мире и в этом городке полно людей живущих по синему циклу Меара, и не меньше, верно, живущих по красному.

Покачав головой, путник свернул на улицу, ведущую к центру, и зашагал в направлении главной площади. Шум и гомон катились ему навстречу.

Толпу путник заметил спустя несколько минут. Плотное кольцо разгорячённых людей сомкнулось вокруг нескольких тесно стоящих домов. Двигались люди стремительно и слаженно, сжимая в руках ножи, копья, топоры, а то и просто палки. В толпе виднелись лиловые балахоны Чистых братьев.



— Быстрее! Окружайте, не то снова прорвётся!

— Хомма, наверх!

— Тьма, не по ногам же!

— Мать, с дороги, затопчут!

— Вон он, вон, за забором!

Громкий разбойничий свист, от которого заложило уши.

Путник уже понял, что происходит, и это его явно не радовало. Прищурившись, он вгляделся.

Одинокая юркая фигурка перемахнула через невысокую плетёную ограду, метнулась вдоль ряда приземистых сарайчиков и свернула за угол, исчезнув на миг из поля зрения. Всего на миг, потому что почти сразу она показалась вновь: за углом, очевидно, поджидали охваченные охотничьим азартом загонщики. Затравлено озираясь, фигурка вернулась к сараям и едва не наткнулась на такую же источающую ненависть шеренгу.

Ненависть толпы путник ощутил даже на расстоянии.

Фигурка, вышибив с неожиданной лёгкостью дверь сарая, канула в синеватый полумрак — в сарае, конечно же, не было окон.

— Хомма, давай факелы!

— Не могу, они внизу, — крикнул человечек с крыши соседнего дома, взмахнув кривым хадасским клинком.

— Вот, вот факелы!

— Огня!

Две шеренги сомкнулись перед сараем с отворённой дверью. Беглец оказался в кольце. Несколько человек с пылающими факелами в руках сунулись в сарай, но свирепый рёв перекрыл гомон толпы, и их вышвырнуло наружу, словно пробку из бутылки с игристым джурайским вином.



— Тьма! Поджигай, поджигай, Рута!

Пронзительный женский голос с нотками истерики выплеснулся из толпы:

— Ой, миленькие, не жгите, это ж мой сарай!

— Отстань, мамаша, построим новый…

— Там же мука! И курта вся там, у меня ж дети с голоду помрут!

Пламя уже лизало бревенчатый бок сарая. Обезумевшую женщину, кинувшуюся прямо в огонь, подхватили под руки, она всё продолжала вырываться и голосить, но стенания её заглушались рёвом толпы и гулом пламени.

Беглец внезапно появился на крыше сарая; толпа взревела с новой силой. Жадные языки освобождённого пламени рвались в небо, окрашивая его в красноватый цвет. Как раз вовремя — навстречу восходящему красному светилу.

Бесцельно покружив по крыше, беглец вдруг разогнался и, перемахнув через языки пламени, взвился в воздух. Прыжок его был вызван отчаянием и болью.

Толпа выдохнула. Припечатавшись к резному карнизу, беглец повис над толпой; на секунду показалось, что он вот-вот сорвётся и упадёт, и тогда его разорвут на части сотни людских рук. Но он удержался и ловко полез на крышу.

Путник подумал, что это лишь отсрочка, потому что дом всё равно окружён толпой. Здоровенные мужики из охраны и особо ретивые добровольцы, вооружённые и нет, гурьбой пёрли в дом, толкаясь и матерясь у крыльца.

Беглец вскарабкался к самому скату, влез на кровлю и с ненавистью посмотрел вниз, на теснящихся внизу людей. В тот же миг из слухового окна на черепицу выбрался первый из преследователей. За ним — второй, третий…

Беглец безнадёжно захрипел и застыл, словно изваяние, беспомощно растопырив руки. Полтора десятка охотников, вытянув вперёд пики и копья, теснили его к краю. Внизу бесновалась толпа, обратив к небу искажённые ненавистью лица. Ревело пламя, пожирая сарай несчастной горожанки, и готово было перекинуться на соседний, но никого это сейчас не интересовало.

Одновременное «Ох!» — и затравленный беглец сорвался с крыши. Всего миг он оставался свободным, в падении, а потом грянулся о камень.

Он был ещё жив, когда первая пика вонзилась ему в грудь, и он успел увидеть пустые глаза людей.

— В огонь! В огонь его, Тьма в селезёнку! — надсаживался на соседней крыше Хомма.

Близился пересвет, охотники торопились.

Путник, наблюдавший за этим со стороны, тяжело вздохнул. Впрочем, такое он наблюдал не в первый раз. К сожалению.

Оборотня сожгли ещё до того, как одно солнце на небе сменило другое. Он умер до пересвета — и, значит, восходящий Четтан его не исцелит.

Теперь он мёртв. Мёртв навсегда.

 

Глава первая

Четтан, день первый

 

Я никогда не видела синего солнца.

Говорят, это дивно прекрасное зрелище — синий восход. Небо ещё тлеет багровым жаром, закат красного дня последними каплями крови стекает за горизонт, и вдруг… Ослепительная вспышка! Из-за восточного края небес выхлёстывает первый синий луч. Ещё один! Ещё! Тёмно-голубое зарево всползает на небосклон, а следом величественно выкатывается Меар. И начинается синий день.

Так описал мне однажды появление синего солнца Унди Мышатник. Надо было заодно спросить его про красный восход, было бы, с чем сравнить. А то ведь набрехал, небось, старый Унди — да упокоит Тьма его нетрезвую душу. Ну не может синее утро так уж отличаться от красного.

А красное что? Розовеет себе потихоньку небо над крышами, потом в комнате вдруг становится немного светлее. А потом — уж и вовсе светло, и сразу видно, какая наша конура грязная, и сколько в ней ненужного хлама. Плюнуть хочется. Вот тебе и весь восход.

Вообще-то такие, как я, долго не живут, так что и Четтана, красного солнца, толком разглядеть не успевают. На вторые или, скажем, третьи сутки после рождения приходят Чистые братья и уносят поганое отродье. А то и прямо на месте кончают младенца. Бывает, что и роженицу тоже — если она сдуру сопротивляется.

Вот не знаю, защищала бы меня мать, или нет. Я про неё вообще мало что знаю. Когда я подросла настолько, чтобы поинтересоваться её судьбой, в шайке Беша уже толком и не помнили, куда она делась. Третий круг моей жизни выдался на редкость засушливый и голодный. В синий урожай почти ничего с полей не собрали. То ли померла моя мать, не дождавшись красного урожая, то ли продали её северянам за жратву вместе с другими лишними женщинами. Она вообще-то совсем молодая была — моложе, чем я сейчас. Унди говорил, невзрачная такая белобрысая девчоночка, и вспомнить-то нечего. Ну и ладно. Она, если до сих пор жива, тоже, наверное, обо мне и не вспоминает.

Надо полагать, был у меня и отец. Беш сначала думал, что это кто-то из своих — может, даже он сам. Но таких огненно-рыжих, как я, в шайке ни одного нет. Значит, кто-то из заезжих гостей подарок оставил. В наших краях рыжих вообще мало. Если девчонка рыжая, считается, что счастья ей в жизни не будет — ни ей, ни её семье. Ну, я-то не человек, эта примета меня как раз не касается.

Что же до счастья… Замнём, а?

То, что я осталась жить, целиком и полностью заслуга Беша. Или вина — это как посмотреть. Беш, которого в шайке за глаза называли Душегубом, а в лицо величали не иначе, как Хозяином, с первого же синего дня моей жизни стал мне мамочкой, папочкой и доброй динной в одном лице.

Я думаю, в этот день всё началось с того, что закричали женщины. Женщины у Беша вместо сторожевых шавок. Сразу поднимут вой, если что-то стряслось…

…В полутёмной комнате, где запах немытых тел смешивался со стойкой вонью дешёвого самогона и курительной травы, заплакал младенец. Одна из женщин, спавших на куче тряпья в углу, что-то промычала во сне и пихнула соседку в бок. Та беспокойно зашевелилась, но продолжала спать.

Свет синего дня просачивался в комнату через щели в скособоченных ставнях. Младенец заплакал громче и заворочался в колыбели, подвешенной к балке низкого потолка.

— А, чтоб тебя Тьма забрала! — послышалось из дальнего угла.

Кряхтя и охая, встала со своей лежанки старая повариха Фонья — единственная женщина в шайке, которую звали по имени, а не «эй, ты!» В синем полумраке старуха подошла к столу, взяла какую-то тряпку, окунула её в кружку с недопитым пивом. Младенец заскулил и захныкал с подвыванием.

— Сучки ленивые, — пробурчала Фонья, глядя на спящих женщин.

Отжимая тряпицу, она шагнула к колыбели и, не глядя, сунула пропитанный пивом жгут ребёнку в лицо.

Острые зубки впились старухе в ладонь.

Фонья от неожиданности даже не заорала. Она коротко, полузадушенно ойкнула, отдёрнула руку и склонилась над колыбелью.

Выпроставшись из старой юбки, которая должна была служить младенцу пелёнками, в колыбели лежал новорождённый котёнок карсы. Рыжая шёрстка была влажной, крошечные ушки плотно прижаты к голове. Как известно, кошки рождаются слепыми, но зубастыми — и маленькая карса не была исключением. Веки детёныша были плотно сомкнуты, зато в розовой пасти виднелись мелкие и острые зубки. Наверное, взрослая самка карсы сочла бы малышку очаровательной.

Старая Фонья громко икнула и выпучила глаза.

На шее зверёныша болтался деревянный оберег, призванный сохранить дитя от оборотней.

Зверёныш снова заскулил, разевая крошечную пасть и поводя мордочкой в разные стороны. Его плач и впрямь легко было спутать с криками человеческого младенца — тем более, что причина была одна и та же. Ребёнок хотел есть.

Кто-то из женщин завозился в углу:

— Что ты там стоишь, дура старая? Дай ей воды!

Фонья закричала. Это был вопль ужаса — животный вопль без слов.

Испуганный младенец тут же ответно завыл в полный голос.

Женщина в два прыжка оказалась рядом, заглянула в колыбельку и завизжала пронзительно:

— А-а! Оборотень! Спасите! Оборотень!

Тут уж проснулись и заголосили все остальные.

Когда хлопнула дверь и на пороге возник Хозяин, женщины даже не сразу его заметили. Небрежно отвешивая тем, кто подвернулся под руку, пощёчины и подзатыльники, Хозяин пересёк комнату и одним рывком сорвал ставню с петель. Свет Меара хлынул в комнату, словно призрачный голубой ливень.

— Тихо, — сказал Хозяин. — В чём дело?

Женщины молча расступились, открывая взгляду Хозяина колыбель. Лишь одна из них, худая и белобрысая, чуть помедлила, прежде чем шагнуть в сторону.

Хозяин пошарил в колыбели и извлёк рыжий попискивающий комочек. Он долго смотрел на маленькую карсу, покачивая её на ладонях — словно взвешивал покупку. Потом поднял голову и обвёл женщин тяжёлым взглядом.

— Кто на стороне вякнет — нос отрежу. Мне нужен этот зверь! Понятно?

Женщины молчали.

Хозяин кивнул белобрысой:

— Твоё?

Не дожидаясь ответа, сунул детёныша ей в руки и пошёл прочь. Уже на пороге Хозяин обернулся, бросил через плечо:

— Фонья! Корми девку, как трёх мужиков. Зверю нужно молоко…

Он хлопнул дверью, и закончил фразу, разговаривая уже сам с собой:

— …пока я не приучил его к мясу.

Беш Душегуб всегда знал, что делает. Иначе не быть бы ему столько кругов главарём.

Всем известно, что карсу приручить невозможно.

То есть можно, конечно, добыть котёнка карсы — хотя не каждый охотник пойдёт на такое опасное дело. Можно затем вырастить его, и три-четыре круга молодая карса будет вести себя миролюбиво и послушно. Будет мурлыкать и тереться об ноги хозяина, как обыкновенная домашняя кошка — только раз в пять побольше размерами. Будет играть с тряпичным мячом и упоённо ловить бабочек. Будет уютно сворачиваться в клубок и засыпать, положив голову на лапы, и остроконечные уши с пушистыми кисточками на концах будут смешно подрагивать, когда зверю приснится сон.

А потом придёт время зрелости. И однажды хозяин карсы обнаружит, что жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрят на него холодно и оценивающе, как на добычу.

Скорее всего, он останется в живых — потому что зверь посчитает добычу слишком жалкой. Карса уйдёт без лишнего шума. Пара небрежных ударов когтистой лапы — и дверь сарая, которая считалась вполне надёжной, слетит с петель. Огромная кошка сожмётся в комок и, распрямляясь в прыжке, бесшумной тенью перемахнёт через забор. Взрослой карсе место в лесу, так же как росомахе, кабану или вулху. Это звери-убийцы, и они не бывают ручными.

Зверь-убийца пришёлся Бешу очень кстати.

Пусть это и глупо звучит, но я до сих пор не знаю, как он добился послушания от моего звериного «я». Может быть, всё дело в том, что человеческий детёныш взрослеет куда медленнее звериного. Я росла не быстрее обычного ребёнка. И потому карса, в которую я превращалась каждый синий день, оставалась котёнком не три и не четыре круга, а целых двенадцать. У Хозяина было время с ней поладить…

Наверное, если в подробностях описать моё детство, оно покажется восхитительным. Такое детство, пожалуй, бывает лишь у детей самых богатых и знатных вельмож.

Я всегда ела досыта, потому что так приказал Беш.

Меня никто никогда не бил. В первые круги моей жизни потому, что так приказал Беш, а после — потому что боялись.

Я могла заниматься чем угодно и болтать с кем угодно. Учиться чему попало или ничему. Весь красный день был в моём распоряжении от восхода и до заката.

Но я ничего не знала — и по сей день не знаю! — о том, как я провожу синие дни. Одно время это доводило меня до бешенства. Когда мне было кругов девять или около того, я стала называть свою звериную половину Карсой с большой буквы, и попыталась сделать вид, что это вообще не я, а совсем постороннее существо. Но после того случая…

Я привычно провела пальцем над правой бровью и дальше, по виску. Гладкая, ровная кожа, на которой нет и не было шрама от зарубцевавшейся раны. В общем, я тогда поняла, что и в зверином облике я — это всё равно я. Я продолжаю любить тех, кого люблю, и ненавидеть тех, кого ненавижу.

Душегуба Беша я в детстве любила, как папочку, мамочку и добрую динну, вместе взятых. Хотя и не особенно слушалась — когда была человеком. А он и не настаивал. Бешу было важнее, чтобы ему повиновался зверь. Карса, которая должна была со временем стать самым надёжным оружием и самым верным телохранителем Хозяина.

Не то, чтобы у кого-то из людей, знающих Беша, повернулся язык назвать его добрым — хоть спьяну, хоть в бреду пятнистой горячки. Но мне он всегда делал только добро… и мне, и Карсе. И мы честно платили ему тем же.

Когда мне исполнилось пятнадцать кругов, Карса вымахала в здоровенную рыжую зверюгу, даже крупнее обычных карс. Я видела отпечатки её лап в грязи нашего двора и отметины когтей на деревьях. Старый пьяница Унди, с которым я без страха разговаривала обо всём на свете, сказал, что теперь Душегуб заживёт вообще отлично, потому что ему ничего не грозит. Так оно и было. Целых шесть кругов.

Проклятье!

Хотела бы я узнать, что же случилось вчера, незадолго до захода Меара?

Как всегда, я очнулась вместе с первыми лучами красного солнца. Одежды на мне не было, зато был ошейник с шипами. С добрым утром, как говорится.

— Тёмное небо! — прошипела я. — Сколько раз говорила…

Тут мой взгляд упал на то, что валялось у меня под ногами, и я сразу заткнулась.

Под ногами у меня валялись три свежих трупа, один из которых при жизни был Бешем. Двое других были мне, кажется, незнакомы. Точно утверждать не берусь, потому что от их лиц осталось не так-то много.

У Беша было в клочья разодрано горло, и оттуда ещё продолжала тонкой струйкой сочиться кровь.

Вдруг у меня в животе возник отвратительный горячий комок и рванулся вверх, к горлу. Я едва успела добежать до ведра в углу — иначе меня бы вырвало прямо на трупы.

Я стояла на четвереньках над вонючим ведром и ругалась самыми чёрными словами, какие могла вспомнить. Перед глазами плавали жёлтые пятна, и я не спешила их прогонять, потому что они мешали мне разглядеть подробности. Впрочем, к джерхам подробности! Главное я уже видела.

Все три покойника были исполосованы клыками и когтями крупного зверя. Скорее всего, карсы. Даже наверняка карсы.

Когда у меня хватило сил подняться на ноги, я старательно осмотрела своё тело. Разумеется, на мне не было ни царапинки. И, разумеется, я ничего не помнила о распроклятом прошедшем синем дне.

Что же такого сделали или пытались сделать эти трое, что я их убила?

Я перестала ругаться, когда обнаружила, что повторяюсь в выражениях.

Вся моя жизнь пошла к свиньям в корыто. Надо было немедленно выбираться из комнаты Беша, из дома, из наших кварталов, из…

В Айетоте мне больше не жить.

Эта мысль ударила меня, как мешком по голове. Айетот — грязный, гнусный, унылый городишко. Что-то вроде постоянного мусорника на перекрестьи двух большаков, один из которых ведёт от южного Латского моря к Северным горам и дальше, а второй соединяет западные земли за рекой Юбен с Запредельным княжеством на востоке. Сколько себя помню, я всегда ненавидела Айетот. Но до сегодняшнего утра у меня здесь было… ну, что-то вроде семьи. Насколько у таких, как я, вообще может быть семья.

Ни на юг, ни на север, ни в Запределье мне дороги нет. Сколько времени я продержусь в чужом городе, прежде чем выдам себя — неважно, проговорившись в человеческом обличье или показавшись в зверином? А тогда начнётся охота на оборотня, в которой я буду дичью, а все остальные — охотниками. В городе без помощи людей от людей не скрыться.

Значит, остаётся одно: заречные Дикие земли.

Я бросила последний взгляд на Беша. Кровь из разорванного горла перестала течь и уже запекалась бурой коркой. Скверная смерть.

Впрочем, смерть — это всегда скверно.

Я бы заплакала над телом того, кому была обязана жизнью, если бы кто-нибудь объяснил мне, чем это поможет. Вместо этого я тихонько заурчала, как урчит опечаленная карса. Кругов шесть назад в Айетоте надолго остановился передвижной зверинец, и я каждый красный день ходила туда, чтобы научиться рычать, ворчать, шипеть и мурлыкать, как карса. Когда владелец зверинца сказал, что у меня врождённый дар к подражанию речи зверей, я промолчала.

— Прощай, Хозяин, — сказала я, — и прости меня. На всякий случай я тебя тоже прощаю. Да упокоит тебя Тьма!

Я тихонько вышла из комнаты Беша и пробралась к себе. Там я оделась по-дорожному, прицепила к поясу хадасский кинжал и кошель, в который пересыпала монеты из тайника, а ошейник расстегнула и бросила под кровать. Больше я никому не принадлежу — вот, пожалуй, единственное, что меня обрадовало.

Вот и я, наконец, повзрослела, и ухожу в леса, как мои звериные сородичи.

Дикой карсе, зверю-убийце, самое место в Диких землях.

В доме, который я ещё вчера считала своим, всегда кто-нибудь спит и всегда кто-нибудь не спит. Так что не было смысла пытаться уйти незамеченной. Надо было только вести себя, как ни в чём не бывало.

У самых ворот меня окликнул долговязый Пакинна, которого Беш взял к себе только пару дней назад.

— Эй, киска! Пошли в сарай, поиграем!

Я остановилась и одарила его самой дружелюбной улыбкой, словно ненароком показав клыки. Пусть человеческие, но острые и крепкие.

— Ну, если это у тебя отрастает, как у ящерицы хвост — почему бы и нет? — мурлыкнула я. — А то ведь могу и заиграться…

Пакинна шарахнулся в тень, так ничего и не ответив. Храбрый парень. Или дурак. Впрочем, какая мне теперь разница?

Я зашагала по улице ленивой, неспешной походкой. В голове у меня были сплошные сумерки, и бестолковые мысли метались там из стороны в сторону, как летучие мыши в пересветном небе.

Куда теперь? Наверное, надо купить коня. Или украсть. Или пристроиться к какому-нибудь каравану, идущему к переправе.

У меня забурчало в пустом животе. Для начала было бы неплохо поесть. И выпить.

Я чуть было не свернула в первую же харчевню, но вовремя спохватилась. В ближайших пивных и тавернах прекрасно знают, кто я такая — в смысле, знают, что я женщина из шайки Беша. Первым делом мне нужно уйти подальше от кварталов, где меня знают.

В конце концов, я нашла то, что меня устроило — суетливую обжорку при постоялом дворе, где было полно приезжих и никто никого не знал и не интересовал. Толстая хозяйка принесла мне сухарей, сыра, большой кусок сильно перченого и ещё круче посоленного мяса и две кружки тёмного пива. Нехитрая, но беспроигрышная игра: мясо требует к себе ещё пива, а пиво — ещё мяса…

Наверное, у меня всё-таки что-то повредилось в голове сегодня утром. Да и пиво подсобило — хорошее пиво, горькое и крепкое. Уже не единожды сменились посетители, мне давно было пора уходить, а я всё сидела, прихлёбывая из очередной глиняной кружки, и размышляла о всяких глупостях.

О синем восходе, например. Или о собственной матери. Или о диких карсах, запертых в клетках передвижного зверинца. Когда владельца зверей не было поблизости, я прижималась лицом к железным прутьям, и хищные карсы с мурлыканьем лизали мне щёки и лоб. Они понимали, что я тоже не человек. И тоже не свободна. От шершавых языков у меня на коже делались ссадины, но на следующий красный день от них не оставалось и следа.

Есть такое присловье: «заживёт, как на оборотне». Какие бы раны не получил оборотень в человеческом обличьи, они исчезнут, когда он превратится в зверя. Если же его ранят в зверином виде, человеческое тело после превращения окажется целёхоньким. Для того, чтобы расправиться с оборотнем, надо убить его до захода солнца.

Хорошее свойство. Но я бы отдала его, не раздумывая, в обмен на память о моих синих днях. Только кто мне предложит такой обмен?

Тьма и все демоны Ночи!

Я хочу знать, что случилось вчера в комнате Беша. Знать хочу!

— Не, вот этого не знаю, — прозвучал чей-то голос из облака мути перед моими глазами. — Кто такой? Ну… посетитель и всё.

Я вскинула подбородок и сосредоточилась. Передо мной с недвусмысленной ухмылкой на лице стояла толстая хозяйка.

— К-кто?

— Ну ты же спрашивала, кто этот старик. Я и говорю, что впервые его вижу.

— Какой старик?

— Который хочет с тобой поговорить и всё такое.

— А-а…

— А деньги у него есть, — обнадёжила меня хозяйка. — Ну?

— Пошла вон! Я т-те кто — шлюха?!

Хмель с меня слетел, и вместе с ним пропало настроение размышлять джерх знает о чём. Хватит, засиделась я тут. Пора идти.

Я легко отодвинула дубовую скамью и поднялась из-за стола. И тут незнакомый, въедливый старческий голос пропел мне в самое ухо:

— Не спеши, госпожа Тури.

Я обернулась. На меня смотрел незнакомый старикашка совершенно пакостного вида. Плешивый, с клочковатой бородёнкой, торчащими в разные стороны усами и маленькими раскосыми глазками. Смотрел и улыбался ехиднейшей из улыбочек. Как будто знал обо мне что-то такое, чего не знаю я сама.

Настроение у меня было в самый раз, чтобы надавать старикашке по шее. Не взирая на почтенный возраст. Или, наоборот, взирая — тогда не по шее надавать, а плешь начистить.

Но цепкий взгляд его маленьких глазок был серьёзен. И я вдруг поняла, что старик интересовался мной не из похабных соображений, как решила дура-хозяйка. У него действительно есть ко мне дело.

А, кроме того, он назвал меня по имени.

— И о чём ты намерен со мной говорить? — ровным голосом спросила я.

— О синих восходах. Или о красных… какая разница? — развёл руками старик. — Я хочу предложить тебе обмен, госпожа Тури.

О синих восходах? Т-тёмное небо! Мои мысли он прочёл, что ли? Я удивилась, но — умеренно. За что я люблю пиво, так это за то, что оно помогает спокойно воспринять самые странные вещи.

— Или я рехнулась, или ты — колдун, — заметила я, опускаясь на отполированную сотнями задов скамью.

Ехидная улыбочка породила такой же точно смешок.

— Говори лучше «чародей», — поправил меня старик и грохнул кулаком по столешнице:

— Хозяйка! Неси-ка ещё мяса. И пива. И сыра. И пива…

— Мне до вечера надо выйти из города, — сказала я.

Чародей покачал головой.

— До вечера тебе надо перебраться через Юбен. Ничего, коня я тебе дам отменного — и выносливого, и быстрого.

Я прищурилась на него поверх кружки с шапкой жёлтой пены.

— Ты говори, чародей, — насмешливо предложила я. — Рассказывай. А там посмотрим.

Пересечь реку — это всегда как будто умереть и родиться заново. Умереть на этом берегу, родиться — на том.

Я стояла на бревенчатом настиле старенького парома, крепко держа в поводу вороного жеребца по кличке Ветер, и смотрела на красный шар Четтана, что уже опустился совсем низко. Золотисто-красные блики протянулись к нам по воде, словно указывая дорогу. Мелкие волны тихо шлёпали о днище парома. Да, уж кто-кто, а я и впрямь оставляла на восточном берегу свою прежнюю жизнь.

Я машинально поправила ошейник, спрятанный под высоким воротом странной одежды. Недолго мне довелось пробыть хозяйкой своей судьбы… И на сей раз ошейник мне придётся носить красным днём так же как и синим. Это входит в условия договора — вместе с конём, незнакомой одеждой, тугим кошельком и другими вещами.

Всем известно, что за рекой Юбен лежат Дикие земли, где нет торных путей, лишь тропы и тропинки — потому что каждый путник выбирает свою собственную дорогу в надежде избежать опасностей. Те немногие, кто благополучно выбрался из Диких земель, рассказывали разное. Но никто при мне не вспоминал места под названием У-Наринна, или Каменный лес.

Старый колдун, которого я встретила в харчевне постоялого двора, отправил меня в далёкое путешествие. Далёкое, но недолгое, потому что я должна быть в Каменному лесу не позднее, чем через двенадцать красных дней.

Волна плеснула о борт и обдала нас холодными брызгами. Вороной укоризненно заржал. Я похлопала его по холке, заглянула в глаза. Потерпи, скоро уже берег, скоро. Незнакомый берег… Прав мой конь, поскорей бы туда добраться. Поскорей бы оказаться как можно дальше от Айетота.

Двое паромщиков работали вёслами с неторопливой размеренностью людей, которым спешить некуда. Мне вдруг явилась шальная мысль — что, если паром не успеет переплыть реку до смены солнц, до пересвета? Рассерженная карса на плоту посреди реки… мда-а, не завидую. Никому из возможных участников. Впрочем, вряд ли этого стоило опасаться. Паромщики не торопились, но и не медлили. Каждый размеренный взмах весла приближал меня к Диким землям.

Мне-то было куда спешить.

До захода Четтана мне нужно добраться к развалинам мельницы чуть ниже по течению от переправы. А дальше? Колдун сказал мне только то, что хотел сказать, и не ответил на вопросы. Где-то в пути меня будет ждать меч. И ещё старик посулил мне спутника.

«Вы договоритесь», — пообещал он ехидным скрипучим голосом. — «Это не человек, госпожа Тури, это вулх. В таком же ошейнике, как у тебя».

Он велел мне поменьше удивляться, этот старикашка с пронзительным взглядом, знающий о моей жизни всё. «Тебе будет сопутствовать магия», — сказал он серьёзно, без обычной ехидцы. — «Понять ты её не старайся, а удивляться тоже не надо». Ну, тут он глупость ляпнул, я ему так и сказала. Карса-оборотень — самое магическое существо в мире. На кой хрен мне удивляться магии? Так что всеведущему колдуну тоже случается ошибиться — и я это запомню.

В общем, сошлись мы на том, что с помощью магии или без оной я за двенадцать дней доберусь до У-Наринны. А платой за выполнение уговора мне будет самое ценное — память. Память о том времени, которое я провожу в звериной шкуре.

Тут кто угодно спросил бы: и как это я поверила старику в том, что он сумеет наделить меня способностью помнить?

Может, я и не очень поверила. Только что мне оставалось делать?

Красный шар Четтана повис над самым горизонтом. Стало прохладно, на близком берегу сгустились тени. Ведущая к солнцу дорожка на воде из золотистой превратилась в червонную. Паромщики уверенными взмахами вёсел гнали паром прямо по ней, как будто пытались догнать Четтан, не дать светилу уйти из мира. Если бы я могла удержать красное солнце! Или уйти вместе с ним туда, куда оно уходит. Чтобы красный день для меня длился бесконечно…

Плоское днище въехало на песчаную отмель и паромщики одновременно вогнали вёсла в песок, останавливая плот.

Оказавшись на берегу, вороной скосил взгляд на паром и коротко, презрительно заржал. Я поняла, что он хочет сказать. И одним движением вскочила в седло.

— Да, Ветер, ты поскачешь гораздо быстрее, — шепнула я, склоняясь к гриве. — Вперёд!

 

Глава вторая

Меар, день первый

 

Я никогда не видел красного солнца. Если честно, то мне никогда и не хотелось его увидеть. Люди говорят, что оно есть — наверное, это правда. Но только я-то не человек, а, значит, мой удел — синий свет Меара. На пустые мечты у меня не хватает ни времени, ни духу.

Иногда мне кажется, что я — трус. Потому что страх не оставляет меня ни на секунду вот уже двадцать третий круг. По большому счёту непонятно вообще — почему я до сих пор жив? Девяносто оборотней из ста умирают после первого же дня своей жизни, ибо трудно скрыть зверёныша в детской колыбели, а пощады нам люди не дают. Из оставшейся десятки девять находят смерть в течение недели, если мать всё-таки решается спасти роковое дитя. Тогда Чистые братья убивают и мать. Уцелевший редко когда доживает до круга, если только кто-нибудь из знати не решит завести диковинку у себя в замке… Но и там оборотням не жизнь, ведь как бы жёстко вельможа не правил в своём домене, случайный нож, десяток дюжих стражников с пиками или яд придворного алхимика в пище уделают и самого оберегаемого.

Тем не менее, некоторым из нас удаётся даже повзрослеть. Но однажды на такого ополчается весь город, и охоту на оборотня помнят потом ещё очень долго. Кончается охота всегда одинаково — кровью и огнём. Цветом нашей свободы: багровым оком Четтана, алым пламенем и алой кровью. Я дважды видел такую охоту — двенадцать кругов назад в Лиспенсе и семь кругов назад — в Гурунаре. До сих пор стынет в жилах моя проклятая нечистая кровь, едва я вспомню глаза затравленных парней перед тем, как толпа раздирала их в клочья… До сих пор я удивляюсь, как у меня хватило выдержки не броситься прочь, расталкивая разгорячённых погоней людей и воя от ужаса.

От ужаса быть узнанным.

Получается, что я — счастливчик. Я выжил, и скоро мне исполнится двадцать три круга. Я единственный, кто уцелел после резни в Храггах. И я до сих пор не узнан людьми… Впрочем, это дорого мне обходится. Никогда я не жил на одном месте дольше, чем круг-полтора. Я уже не помню всех своих имён и прозвищ — сейчас соседи меня зовут Одинец, а сам я считаю себя Мораном. До Дренгерта я жил в Плиглексе, там я прозывался Талгормом, для соседей — Молчуном.

Я ведь не могу позволить себе роскоши подружиться с соседями… От этого тоже хочется выть, потому что я всегда наедине со своими страхами и своим одиночеством — наследием, данным мне родителями-зверьми. Которых я, кстати, совершенно не помню.

Потом мне рассказали в Храггах — тайной деревне, где жили только вулхи-оборотни — что однажды утром обнаружили меня в одном из домов. Хозяева, здоровенный усатый дядька по имени Жош и его жена Накуста, добрейшие люди, каких я когда либо знал, сразу стали относиться ко мне, как к сыну. Ну, я сказал — люди, но понятно, что они были оборотнями. Как и я. Наверное, настоящие родители, увидев, что едва взошёл Четтан, младенец в люльке превратился в волчонка, отнесли меня в лес. А взрослые вулхи подобрали меня и увели в свою деревню. Мораном меня назвала Накуста. Она с улыбкой рассказывала, с каким удивлением они с Жошем рассматривали щенячьи следы у дома в самый первый синий день. А потом нашли меня в доме — сладко спящим под лавкой, на мохнатой шкуре истинного вулха.

Каждый оборотень страдает от вынужденного беспамятства. У нас ведь, по сути, отобрана половина жизни, да и ту половину, что остаётся, жизнью можно назвать лишь спьяну. Разве это жизнь — вечные прятки и вечный страх?

Однако, что-то я размяк.

В тот день я был угрюм с утра, потому что сосед, увидев меня, радостно сообщил, что в пригородной деревушке затравили молодого вулха. Радости мне это не добавило, в Дренгерте я провёл уже достаточно времени, и именно тогда впервые серьёзно задумался о переезде в какой-нибудь другой город. Дело было привычное, я прекрасно представлял, что нужно ещё будет основательно готовиться. А главное — выдумать серьёзный повод. Потому что переезд без повода, да ещё вскоре после охоты на вулха тут же заставит задуматься Чистых братьев, а им только дай повод задуматься. Хмуро выслушав соседа, я побрёл в таверну «Маленькая карса». Место ещё то, скажу я вам, но там всегда подавали прекрасное пиво, а для меня это много значит. В общем, жую оленину, пью чёрное, и размышляю о своей скотской жизни.

Старик возник будто из воздуха, но нельзя сказать, что он застиг меня врасплох.

— Привет, Талгорм. Привет, Молчун.

Я вздрогнул. Так звали меня раньше, в Дренгерте же я успел привыкнуть к прозвищу Одинец.

Старик противно хихикнул и добавил:

— Привет, Одинец…

Он знал и нынешнее моё имя. Вообще, он подозрительно много обо мне знал. Скажу честно, в первую же секунду у меня возник соблазн втихую заколоть его, облить пивом и оставить за столом в позе захмелевшего гуляки. Но что-то подсказало мне — это лишь отсрочило бы неприятности.

— Меня зовут Лю-чародей. Слыхал, наверное?

— Нет, — мрачно ответил я, сомкнув пальцы на рукояти кинжала. Кинжал я всегда прятал под плащом, а плащ вне дома никогда не снимал. Даже в жару.

— Жаль. Тогда мой рассказ был бы короче.

Я молчал.

— Гадаешь, что мне от тебя нужно, так ведь, Моран? Да отпусти ты ножик свой, не уподобляйся кретину, который режет курицу с золотыми перьями…

Я безмолвно оставил нож и демонстративно положил обе руки на стол. Впрочем, это не помешало бы мне воспользоваться ножом гораздо быстрее, чем мог бы предположить любой противник.

Тем временем старику подали пиво и хадасский сыр, не менее знаменитый, чем хадасские клинки. Старик явно не страдал от недостатка монет, если заказал его чуть не целую голову. Сыр распространял лёгкий и пряный запах плесени.

— Я хочу тебя нанять. Говорят, ты мечом горазд… Да и без меча ловок.

Голос у Лю был на редкость неприятный. Въедливый и скрипучий.

— Кто говорит? — уточнил я на всякий случай.

— В цехе наёмников. И в цехе телохранителей.

— Я не состою ни в одном из цехов, — соврал я. — А к телохранителям вообще не имею отношения. И меча у меня нет.

Второе и третье было правдой.

— В Дренгерте — не имеешь. Но ведь были ещё Рива и Торнсхольм, был Плиглекс. А?

Я нахмурился.

— Не слишком ли ты много обо мне знаешь? — дружелюбия в моём голосе не нашёл бы и пьяный рив, житель первого из упомянутых Лю городов.

— О! — негромко сказал старик, перестав даже жевать. — Я о тебе знаю больше, чем ты сам. Это правда, вулх…

Кинжал сам оказался у меня в руке и в тот миг я искренне думал, что старик подписал свой смертный приговор.

— …чистая правда. Но ты меня не убьёшь, потому что я тебе нужен.

Говорил старик тихо, так тихо, что нас не слышал никто. Будь я человеком, я бы его тоже не слышал, несмотря на то, что сидел с ним за одним столиком. Но я не человек.

— У меня есть то, о чём ты мечтал много раз.

Лю умолк и взглянул на меня из-под набрякших старческих век. Я ждал, боясь пошевелиться.

— Я могу пробудить в тебе память о времени зверя, Моран. И ещё скажу, что мне совсем неинтересно отдавать тебя безмозглой толпе. Поэтому спрячь свой джерхов ножик и слушай.

Вам знакомо ощущение прыжка в бездну? Я почувствовал себя именно так.

— Я не вру, Одинец. Я действительно могу дать тебе память, но не даром, разумеется. Впрочем, полагаю, ты никакую работу не сочтёшь чрезмерной за такую плату. А, рив?

Тут я удивился. С каких это пор я стал уроженцем Ривы? Жить я там жил, но уже взрослым и недолго.

— Ну, удивляйся. Могу сказать тебе совершенно точно, что ты рождён в Риве. А в окрестности Храгг попал позже, круга в три с небольшим.

— Может, ты и родителей моих знаешь? — спросил я мрачно. Как ни странно, старик ответил, не задумываясь.

— Знал. Но их давно нет в живых. Иначе ты бы их тоже знал. Это были очень умные и очень осторожные вулхи. И они очень любили своего единственного сына. Только благодаря им… и ещё мне, ты по-прежнему жив, а не угодил на костёр вместе с ними.

Пропустив мимо ушей последнее замечание, я тускло осведомился:

— Что я могу для тебя сделать?

— Обещай не удивляться. Тут замешана магия, поэтому не стоит спрашивать: «Почему?».

— Магией меня не испугать, — пожал я плечами. Пугать оборотня магией — это додуматься надо!

— Я не пугаю. Я пытаюсь сказать, что с твоей точки зрения задание может показаться бессмысленным. Или наоборот, исполненным грандиозного смысла. Не думай так, ведь большое видится только на расстоянии.

— Ладно, — согласился я. — Выкладывай. А я отойду подальше и погляжу.

Тьма забери, а что мне оставалось? Во-первых, я уже решил убираться из Дренгерта, потому что оседлый вулх — мёртвый вулх, а в окрестностях Дренгерта, похоже, снова затеяли охоту на оборотней. Во-вторых, более благовидного предлога, чем наём на работу, трудно было представить. Дом — джерх с ним, я его купил за гроши, не жалко и бросить. А вещей у меня немного…

— Знаешь место под названием У-Наринна?

— У-Наринна? — я недоверчиво посмотрел на чародея. — А ты уверен, что такое место есть? Если даже я о нём не слышал, то вряд ли кто о нём знает вообще.

Чародей противно хихикнул.

— Есть, есть такое место, — сказал он. — Его ещё называют Каменный лес.

Я потёр лоб, вспоминая. Про каменный лес я, кажется, где-то слыхал, но вот где и что именно?

— Да, чародей, ты меня удивил, — медленно произнёс я. — Я, было начал думать, что про окрестные земли знаю всё.

— Пожалуй, что и знаешь, — прищурился чародей. — Только вот У-Наринна — это очень особенное место. Впрочем, дойдёшь — увидишь. Если дойдёшь.

Я слегка расстроился — гонимый вулх думал, что знает об окружающем мире всё. Да у меня, если хотите знать, несколько вариантов бегства разработано! А кое в каких городах даже жильё есть на первое время. Хоть это и стоило мне немалых денег. Но жалеть не приходится, подобные действия уже не раз спасали мне жизнь, а уж жизнь подороже денег, как ни крути. И всё же… Я должен был знать о каменном лесе. И — не знал. Почти… А впрочем — ничего не знал. Кроме названия.

— Но ведь в Дикие земли соваться опасно… — я постарался подпустить в вопрос побольше сомнительных ноток-интонаций.

— Поэтому я и посылаю тебя, а не тётушку Фили!

Что ж, резонно.

— Мне понадобится оружие.

— Дам. И оружие дам, и коня дам… Даже спутницу тебе дам. Верную — вернее не сыскать.

Тут я нахмурился, потому что спутница мне была совершенно не нужна. К чему оборотню лишний свидетель его ненормальности? До сих пор девчонки в Плиглексе, Торнсхольме и Риве, должно быть, вспоминают странного парня, который любил их только в свете Меара, и никогда — в багровых отблесках Четтана, хотя издревле повелось отводить для утех время красного солнца.

— Не хмурься, Моран, это не человек. Всего лишь ручная карса.

Тут я, вероятно, выразил слишком много скепсиса, потому что Лю недовольно грохнул по столу бокалом.

— Карса. Ручная. Мне вовсе не нужно, чтобы во время твоей красной охоты какой-нибудь олух увёл коня. Или стащил поклажу.

— Карсу невозможно приручить, — возразил я.

— Кажется, — старик был ехиден, дальше некуда, — некоторое время назад мы договорились, что там, где замешана магия, случается ещё и не такое.

— Ладно, — сдался я. — Понял. Что ещё?

— Ещё? Ещё — вот.

Старик вытащил откуда-то из складок одежды (тёмно-синего чародейского балахона) толстый ошейник, украшенный металлическими бляшками.

— Ты наденешь его сейчас и не станешь снимать до самого Каменного леса. Это железное условие.

Я стерпел. Тьма с ним, стерплю ещё и не это. Ради памяти — стерплю.

— Л-ладно…

Не то чтобы я сразу поверил Лю-чародею. Но даже если бы надежда, что это правда, была в тысячу раз призрачнее, всё равно стерпел бы. Потому что обладающего памятью оборотня поймать не удастся никому.

— Все переправы через Юбен ты, конечно, знаешь. Ту, что неподалёку от Айетота, конечно, тоже. Чуть выше переправы по течению Юбена есть старая заброшенная мельница, ты должен знать. Туда и иди. Коня, оружие, припасы и одежду найдёшь там. И киску тоже, хотя она вполне может бродить где-нибудь невдалеке. Пока на тебе — и на ней — ошейники, вы останетесь друзьями. Она пойдёт за тобой даже в пламя лесного пожара и перегрызёт глотки даже дюжине вильтов-воинов, если заподозрит в них врагов. Так что…

— Ладно, — повторил я. — Меня интересуют две вещи. Какие гарантии, что ты меня не надуешь?

Лю развёл руками.

— Чародеи не врут. Помощь, за которую не заплачено, повредит мне сильнее, чем тебе мой обман. Весы есть Весы, их не вывести из равновесия… Тьфу, заговорил ты меня, лопочу, словно пьяный менестрель.

— И второе, — продолжил я. — Что я должен буду сделать в У-Наринне?

— Смутные дни! Ты куда-то торопишься, Одинец?

Я пожал плечами.

— Должен же я знать, зачем туда иду?

— Сначала — дойди. Там и узнаешь, — отрезал старик.

Лю жадно отхлебнул пива и тоном монарха, отдающего приказы царедворцам, велел:

— К мельнице поспей сегодня же к вечеру — времени тебе хватит. И выезжай немедленно в Дикие земли. Двенадцать синих дней — и ты будешь в У-Наринне. Гляди, не опоздай.

— Что, — хмыкнул я, — неужели до Смутных дней осталось всего двенадцать суток?

Лю изумлённо уставился на меня. У него даже сыр изо рта вывалился, смачно шлёпнув по столешнице.

— Ты знаешь что-нибудь о Смутных днях?

Теперь настала очередь изумиться мне. Я ничего не знал о Смутных днях, кроме того, что это расхожее ругательство. И, кажется, старик решил, что я вкладываю в эти потерявшие смысл слова нечто важное — понятное ему и недоступное мне. Как бы не показать, что я случайно набрёл на исчезнувший след? И вообще — стоит ли это делать?

— Ну… — протянул я. — Наступят же они когда-нибудь, если люди не забыли эти два слова! А, Лю? Я неправ?

— Хватит! — оборвал меня Лю. Жёстко, я даже вздрогнул. — Не болтай о том, чего не знаешь. И вообще — поменьше болтай.

Я пожал плечами — мне не привыкать. Болтать я не люблю. Сегодня только почему-то разобрало.

— Хорошо, чародей. Хочу верить, что ты не врёшь, и я получу то, о чём мечтал долгие круги.

— Кстати, — сказал старик. — Ты начнёшь помнить время зверя ещё в пути к У-Наринне. Так что будешь поспокойнее там, в Каменном лесу.

Я взглянул на него — пристально и недоверчиво.

— Рад, если так. Теперь об оружии…

Не знаю, уж откуда Лю узнал обо мне столько, но рта мне раскрыть он так и не дал. Просто перечислил, что я найду у старой мельницы, и всё. Честно говоря, я намеревался потребовать вполовину меньше. И каждая описанная им вещь мне понравилась — от хадасского кинжала до варварских метательных шариков. Конечно, всё это ещё нужно было повертеть в руках, но слова старика убедили меня, что в оружии он разбирается не хуже моего. К удивлению, я не обнаружил среди оружия меча. Но старик сказал, что это не должно меня волновать.

Можно подумать, что с мечом я волновался бы меньше!

— Конь?

— Ривский жеребец — три круга. Заклят от хищников.

— Даже от карсы?

— В карсу он влюблён. И вообще — чего ты такой беспокойный? Ты же полмира исходил, а, Одинец?

— Не от хорошей жизни, чародей.

Тут Лю понимающе кивнул. Хотя — что он мог понимать? Для того, чтобы понять оборотня, нужно быть оборотнем. А так…

В общем, я допил своё пиво и побрёл домой — готовиться. Несмотря на то, что мне часто приходилось уходить из более-менее насиженного места в полную неизвестность и начинать всё практически с нуля, каждый раз я покидаю своё временное пристанище с сожалением. Наверное, не будь я оборотнем и живи постоянно в одном и том же месте, я бы очень любил свой дом. А так, обзаводясь жильём в очередном городе, я подспудно сознаю, что спустя круг-два покину его. И это мешает по-настоящему полюбить. Но уходить всё равно жаль. Я прошёлся по комнатам, провёл ладонями по дверцам приземистых шкафов мурхутского дуба, посидел за обширным столом, где пыль быстро оседала на письменных принадлежностях… Я ведь редко сидел за этим столом и ещё реже мне приходилось писать.

Сами сборы много времени не заняли. Тем более, что всё необходимое ждало меня на заброшенной мельнице чуть не доходя до Айетотской переправы.

Итак. Увесистый кошель с монетами. Пакетики с пряностями. Плоская шкатулка с горстью пещерных самоцветов, они в наших краях диковина. Несколько книг. Стопка чистых листов бумаги, перехваченная атласной ленточкой, затейливая чернильница, сработанная из лесного ореха и моё любимое перо, которое я не отдам никогда и никому. Пара метательных ножей, с которыми я не хотел расставаться вот уже десять кругов. Вот и всё. Лекарства мне не нужны — я оборотень. Оружие… Оружие на этот раз будет. Хотя обычно я выгляжу безоружным — ножи мои никто из живых в этом мире не видел. А кому приходилось увидеть, тот быстро переставал быть живым.

Сумку я опустил в углу, у самой двери. И взглянул на громадные песочные часы, реликвию времён Хадасской войны. Неумолимо близился восход Четтана. Ещё несколько часов, и синий по-вечернему Меар скроется за силуэтом Неспящей башни.

Я вздохнул и на минутку повалился на низкое ложе, как всегда поступал перед дальней дорогой. Но прежде запер окна. Запоры эти сработал я сам и поставил в первый же синий день жизни в этом доме, и на окна, и на двери. Потому что зверю, что живёт во мне, совершенно нечего делать красным днём на улицах Дренгерта. Но сейчас дверь запирать незачем — я скоро уйду.

Вечером, когда я доберусь до мельницы, мгла, медленно заволакивающая память, не заставит себя ждать. Моран умрёт, а вместо него родится взрослый Вулх. Хищник. Зверь. Чужак.

Я очнусь на пересвете. Голова будет ясной и свежей — к счастью, я не знаю, что такое похмелье. Пива-то я сегодня выпил изрядно… Даже не скажу — оттого ли, что я оборотень, или просто организм у меня такой. Не знаю, и всё тут.

Вскоре я вскочил — разлёживаться времени не было. И я пошёл к соседу. Надо же объяснить, что я нанялся на работу, попросить присмотреть за домом… Какая разница, что я никогда в этот дом не вернусь? Сосед должен верить, что вернусь. Вот пусть и присматривает, тем более, что в конце концов он приберёт моё нынешнее жилище к рукам. Не заплатив ни гроша, заметьте.

С соседом я говорил минут двадцать; потом вернулся за сумкой, ещё раз замер в знакомой и привычной комнате… Тьма, за что мне была уготована судьба бродяги, которому не суждено отыскать под двумя светилами-Близнецами свой истинный дом? Я вздохнул.

В общем, к переправе я отправился куда позже, чем рассчитывал. В Дренгерте, как в любом нормальном городе, многие придерживались красного цикла, и сейчас по их понятиям было время глубокого сна. Но не меньше было и тех, кто предпочитал жизнь при свете Меара. Гудели, как шмелиные гнёзда, кабаки и таверны, а толстая тётушка Фили зазывала шатающихся по улицам бездельников в свой полулегальный бордель. Девочки тётушки Фили строили тем же бездельникам глазки из окон второго этажа. Бездельники пускали слюни и машинально шарили в карманах и на поясе, там, где полагалось висеть кошелькам. Надо сказать, местные щипачи часто повергали бездельников в изумление — кошелёк в половине случаев находился вовсе не там, где ему полагалось. На рыночной площади, как обычно, было не протолкнуться. Заглушая многоголосый гам, прозвонил колокол на Неспящей башне — я оглянулся. Наверное, я долго больше не услышу боя дренгертского колокола. Если вообще ещё когда-нибудь услышу.

Я уворачивался от чересчур назойливых продавцов и отпихивал рыночную шпану, не испытывая при этом обычной злости. Шпану я не любил. Попрошайничают, а могут и стянуть чего при случае. Вроде ж не калеки, что мешает работать? Рук в городе, как обычно, не хватает, мастеровые работников берут без разговоров. Нет — попрошайничают.

Я направлялся на юг, к переправе через Юбен, соединяющей дорогу, что вытекала из западных земель, с наезженным трактом на Запредельные восточные княжества. Дорогу эту проложили ещё хоринги — в незапамятные времена, которых теперь никто толком не помнит. Она так и не заросла лесом, потому что хоринги понимали лес куда лучше людей. По ней ходить отваживались только смельчаки-одиночки, да горские караваны, вооружённые до зубов. Караваны проходили только самое начало дороги, а потом отклонялись на юг, к Плиглексу. Мне, похоже, предстояло идти этим негостеприимным путём гораздо дальше, к местам последних хорингских поселений. В компании вороного жеребца и дикой карсы, которая, по словам Лю-чародея, предана мне, словно пёс хозяину. В последнее я, понятно, верил не больше, чем в милосердие людей, обнаруживших оборотня.

Протолкавшись сквозь рыночную толпу, я миновал оружейный квартал, квартал Синих Светильников, нуртские трущобы, где приходилось всё время держать левую руку на рукояти ножа. Левую, ибо заподозри местные головорезы, что правая рука прохожего шарит под плащом, прохожему точно несдобровать. Я же правой рукой беззаботно помахивал, и меня не тронули. Как всегда. Впрочем, если бы стало туго, а подраться желания не возникло бы, стоило мне упомянуть имя старого Вара Гремячей Глотки, и дорогу тут же очистили бы без лишних разговоров. Обитатели нуртских трущоб прекрасно знали, благодаря кому они ещё не передохли с голоду.

У Южной стены скучали четверо стражей, а из караулки перед самыми воротами доносился раскатистый храп. Четтанская смена, поди, отсыпалась. Ворота были заперты, так же, как и северные. На востоке не было ни стены, ни ворот, там протекал Юбен. А западная стена была глухая — кому придёт в голову отправиться в Дикие земли? Только психу или нелюди, вроде меня. Но нужно было сохранять важный и таинственный вид, ведь я не нелюдь — для остальных.

Одного из стражей я даже знал — Гудда Три Лапы. Он тоже меня узнал, приветливо кивнул и опёрся на ритуальную пику.

— Привет, Одинец!

— Привет, Три Лапы. Как служба? — отозвался я с готовностью. Гудд был смышлёным парнем и добыл мне немало сведений о перемещениях караванов по южным дорогам. В свою очередь у него не было оснований жаловаться на мою скупость — платил я всегда исправно и щедро, потому что сведения были действительно ценные, а в моём деле это много значит.

— Идёт служба… помалу. — Три Лапы многозначительно подмигнул. — А ты теперь с Лю работаешь?

Старик обещал утрясти вопрос со стражей, и, несомненно, утряс.

— Тише, Три Лапы! — я притворно всплеснул руками. — Это ведь страшная тайна!

Гудд и остальные стражники довольно заржали, и я вместе с ними. Некоторая фамильярность льстила им, простым солдатам, а мне была весьма на руку их вера в некие совместные дела с Лю-чародеем.

— В Айетоте новости, — сообщил Три Лапы. — Беша Душегуба хлопнули. И с ним ещё двоих — костолома из Ранимировых и Бешева деньговара, не местного, приехал как раз на свою задницу.

— Стража? Или Чистые братья? — спросил я равнодушно. Судьба Беша меня совершенно не волновала.

Три Лапы нахмурился.

— Тьма его знает! Болтают, что у Беша последние круги жила взрослая карса. Наверное, это она постаралась, потому что от всех троих мало что осталось.

Самого Беша я не знал и никогда не видел, но с одним из его людей, а именно со старым пьянчугой по прозвищу Унди Мышатник, я встречался регулярно. Унди мёртв, упокой Тьма его нетрезвую душу, а теперь пришёл черёд и его хозяина, Беша Душегуба… Что же, я всегда считал, что дела вести нужно иначе, нежели вёл Душегуб. Может быть, поэтому я ещё и жив, а он уже нет?

— Карса, — сказал я с отвращением. — Всегда ненавидел этих проклятых кошек. Помнишь, когда две карсы сбежали из бродячего зверинца? Полкруга назад? Кровь тогда неделю не могли отмыть от мостовой у Неспящей башни…

Три Лапы вздохнул:

— Помню… Лучше б не помнить. До сих пор мутит, стыдно сказать. Железом так не суметь, как эти шельмы когтями или клыками… Зверьё, одним словом. Не скажу, чтобы я любил Беша, но мне его жалко — такая смерть не для людей. Даже для таких, как Беш.

Я понимал стража, бывалого воина, участника не одной стычки с дикарями из диких северных земель или головорезами трущоб. И ещё я крепко задумался о своей попутчице — не разделить бы мне судьбу беспутного Беша. Особенно во время Четтана. Карса и вулх — злее врагов не сыскать во всём мире. Остаётся уповать только на магию Лю-чародея.

Но резня в Айетоте меня насторожила. Поэтому я отозвал Гудда в сторонку и негромко спросил:

— А не знаешь ли, Лю-чародей днями в Айетоте не бывал?

Гудд странно взглянул на меня.

— Бывал. Сегодня только вернулся, едва Четтан сел. А что?

— Хм! — сказал я и полез за монетами. У Гудда тут же отпала охота задавать вопросы. Неужели это та самая карса? Джерх забери! Этого мне только и не хватало — карсы-людоеда в попутчиках.

— И вот ещё, — объявил я громко, подбросив на ладони серебряный кругляш хадасского риала. — Это всей смене. Попьёте пива вечерком…

Приятели Гудда одобрительно загудели. Можно не сомневаться, что риал сегодня же осядет у кого-нибудь из кабатчиков.

— Ладно, Гудд. Продолжай замечать… ну, ты знаешь, о чём я.

— Конечно, Одинец. До встречи. Ты к переправе?

— Угу.

— Хмур, открой ворота! — гаркнул он на самого молодого стража, и тот опрометью помчался к тяжёлой, окованной железом створке. — Будь осторожен на западе. Там, говорят, вильты расплодились.

Хорошо иметь своих людей в страже — причём, не среди офицеров, а среди простых солдат. Точно никаких проблем не будет, хоть в город идёшь, хоть из города, хоть красным днём, хоть синим. Впрочем, я ходил только синим. Насколько мне известно…

Южнее Дренгерта не было даже возделанных полей, как на севере. Просто плоские, как тарелки, луга, да далёкое серебрение Юбена где-то слева. И, конечно, узкий тракт, что вёл к переправе.

Я шёл быстро, мягко ступая по утоптанной земле. В отличие от восточных дорог, на этой почти не виделось следов от повозок, только отпечатки конских копыт, да людской обувки. Меар незаметно клонился к Диким землям, сползал всё ниже и ниже. Беспокойно поглядывая на него, я ускорял шаг, потому что нужно было успеть к заброшенной мельнице до восхода Четтана. Иначе пробудившийся Вулх мог натворить глупостей. Мог, конечно, и не натворить, но кто поручится? Лучше успеть, как советовал Лю.

Я успел. Пузатый бревенчатый сруб, прикрытый сверху покосившейся двускатной шапкой из замшелой дранки, чернел у самого Юбена. Волны лизали ветхое колесо, давно уже неподвижное. Вороной, о котором толковал Лю, стоял тут же, рядом. Вместо коновязи служил гигантский сухой пень. Унди говорил, что когда-то тут рос вековой вяз, но его убила молния. Засохшее дерево потом спилил мельник, а пень корчевать даже не пытался, потому что пришлось бы копать Тьма знает как глубоко, а это под силу только рудокопам.

Конь, заслышав меня, повернул голову. У него был на редкость внимательный взгляд. Я погладил его по тёплой морде; вороной фыркнул. Тогда я скормил ему кусочек солёного хлеба.

— Жуй, красавец, — я похлопал коня по шее. — Нам с тобой многое предстоит.

За дверью пахло грибами и сыростью. В углу я сразу узрел походный двумех, который перебрасывают через седло, и заплечную сумку, незаменимую в путешествиях. Секундой позже обнаружилась и оружейная, сшитая из непромокаемой кожи. Содержимым я остался доволен, но удивило отсутствие меча. Впрочем, Лю говорил, что меч появится несколько позже… Что бы это могло значить? Нашёлся и свёрток с одеждой, которую я не стал рассматривать.

Не стоит, наверное, ломать голову. Главное, я на месте. Ещё несколько минут, и Моран уснёт. Вулх же вряд ли станет задавать какие-нибудь вопросы, потому что он вулх, и к Морану отношения почти не имеет.

Но где же обещанная попутчица, будь она неладна? Раздевшись и спрятав куртку, штаны, сапоги и плащ, я вышел наружу и огляделся. И сразу же заметил её — здоровенную рыжую карсу, сидящую на краю прохудившейся крыши. Жёлтые пятаки глаз глядели на меня холодно, но без злобы. На шее чёрной полосой выделялся ошейник, такой же, как и у меня.

Несколько секунд мы глядели в глаза друг другу, а потом перед глазами встала привычная красная пелена и Моран уснул.

 

Глава третья

Четтан, день второй

 

Я пришла в себя на крыше мельницы. Где-то там, за лесами на восточном берегу Юбена, красный Четтан выполз из-за края мира и повелел моей человеческой половине проснуться. Начался первый день моего путешествия.

Я зевнула и потянулась всем телом. Наверное, вот так потягиваясь и жмурясь спросонья, я была похожа на обычную женщину человеческой породы… только какого джерха делать человеческой женщине нагишом на крыше, да не где-нибудь, а на окраине Диких земель? Загорать, что ли?

Ну, я-то уж точно загорать не собиралась. Я опёрлась рукой о подгнившую черепицу, примериваясь, как бы половчее спрыгнуть. И тут только увидела его.

Это был здоровенный серый зверь. Под густым и жёстким мехом рельефно проступали тугие клубки мышц. Он сидел совершенно неподвижно и пристально смотрел на меня серыми блестящими глазами. На какой-то миг я растерялась, и рука моя сама собой потянулась к поясу, где я — в человеческом облике — обычно держу хадасский кинжал. Но тут я заметила у зверя на шее чёрный, с металлическими бляхами, ошейник, и всё встало на свои места.

На пороге мельницы сидел не дикий вулх, как мне сгоряча показалось, а тот самый приручённый зверь, которого колдун посулил мне в попутчики. Вчера я добралась до мельницы с последними лучами красного солнца, и вулха разыскать не успела. Интересно, как они поладили с Карсой?

Говорят, что злее врагов, чем карса и вулх, не сыскать во всём мире. Впрочем, говорят также, что вулха приручить невозможно. А вот передо мной живой доказательство обратного — взрослый вулх в ошейнике. В магическом, следует добавить, ошейнике. Двойник, которого красуется и у меня на шее.

Одинаковые ошейники — отличная основа, чтобы договориться. А, колдун? Ты это имел в виду?

Оттолкнувшись обеими руками, я спрыгнула с крыши и приземлилась в двух шагах от вулха. Серая зверюга и ухом не повела, так и продолжала сидеть на месте и рассматривать меня пристальным взглядом.

Забери меня Тьма! Было в его взгляде нечто эдакое, от чего мне стало не по себе. Вообще-то я научилась смотреть в глаза зверям ещё тогда, шесть кругов назад, в передвижном зверинце. Но этот ручной — если, конечно, он и вправду ручной — вулх смотрел на меня как-то не по-звериному. Его взгляд был…. сочувственным, что ли? Или просто чересчур понимающим?

Клянусь Четтаном, у меня даже мелькнула безумная идея — вдруг он не просто вулх, а зверь-оборотень? Но идея поистине была безумной, ведь я никогда за все двадцать с лишним кругов своей жизни не слышала, чтобы оборотень продолжал оставаться зверем с наступлением красного дня. А уж я-то с самого детства все истории об оборотнях слушала как нельзя внимательнее. Правда, историй этих не так чтобы много — люди не любят говорить о том, что их по-настоящему пугает. Да и Чистые братья за подобные байки могут упрятать в яму с червями-мясоедами…

Безумная мысль мелькнула и пропала. Зверь как зверь. А то, что он умён, это как раз хорошо: присмотрит за конём и поклажей, пока на небе Меар. И охранит меня на восходе Четтана, в миг превращения, когда оборотень наиболее уязвим. А пока у меня нет другого выхода, кроме как проверить на собственной шкуре — не врал ли старик-чародей, утверждая, что мы с вулхом договоримся.

Я шагнула вперёд, протягивая руку.

— Здравствуй, вулх.

Остроконечные уши зверя дрогнули. Моя рука скользнула по жёсткой, плотно прилегающей шерсти звериного загривка. Вулх стерпел прикосновение, и терпел ровно до тех пор, пока мои пальцы не наткнулись на ошейник. Тут зверь качнул мощной головой, уходя из-под руки, и встал с порога, освобождая проход в развалины мельницы.

На пороге я обернулась и встретила спокойный и пристальный взгляд его серых глаз. Ну, по крайней мере в одном старик не соврал. Он обещал мне надёжного спутника, и я его получила.

Насчёт оружия колдун тоже не обманул. Вчера вечером, добравшись до старой мельницы уже на закате Четтана, я не стала разбираться с сумками и свёртками, которые ждали меня в развалинах. Теперь же, одевшись и позавтракав куском сыра и ломтём вяленого мяса, я старательно пересмотрела снаряжение. И осталась в общем-то довольна.

Два тяжёлых метательных ножа гурунарской работы мне по-настоящему понравились. Славные ножички, я бы и сама себе такие выбрала. В сумке нашлись и специальные наручи, чтобы метательные ножи всегда были под рукой. Я подбросила нож на ладони и ещё раз одобрительно улыбнулась.

А вот варварские шарики для метания… единственный толк, который я в них нашла по размышлении — тот, что не каждый наёмник, не говоря уж о разбойниках и бродягах, знает, что это такое. Я-то знала, меня раб-северянин по приказу Беша полкруга натаскивал, как с ними обращаться. К синему урожаю я уже могла сбить шипастым шаром голубя над крышей — кстати, ненавижу голубей, — но полюбить это оружие так и не полюбила. Варварские штучки, одно слово.

Была в сумке ещё одна занятная штуковина — уж и не знаю, какие варвары её придумали? — костяное кольцо с привязанными к нему восемью шнурками с камешками на концах. Я долго вертела её в руках, но так и не поняла: если это оружие, то как им пользоваться? В конце концов я пожала плечами и сунула кольцо с верёвочками обратно в оружейную сумку. Если колдун считает, что оно может мне пр







Сейчас читают про: