double arrow

Глава III. Впрочем, есть все основания полагать, что чем больше отец проявляет ежедневной заботы о маленьком ребенке


Впрочем, есть все основания полагать, что чем больше отец проявляет ежедневной заботы о маленьком ребенке, тем ниже падает его авторитет в глазах малыша. Ребенок, испытавший на себе отцовскую любовь, в которой должным образом сочетаются привязанность и отчуждение, эмоционально лучше других подготовлен к разлукам – неизбежным спутникам взрослой жизни.

Официальное руководство по детскому воспитанию (Управление по изданию официальных документов, Великобритания)

В одно июньское утро, предварительно обменявшись с женой ничего не значившими открытками, Стивен отправился навестить ее. Они с Джулией не виделись несколько месяцев. После того как она вернулась из своего пансиона, вернее, монастыря, где миряне, желавшие уединения и тишины, могли получить комнаты внаем, их совместная жизнь в квартире продолжалась всего несколько недель, в течение которых она подыскала и купила себе новое жилье. Небо, впервые с самого апреля, было затянуто облаками. В том, что повсюду стояла прохладная тень, была прелесть новизны, словно хороший вкус вновь вступал в свои права. Джулия снабдила Стивена наспех набросанными указаниями, чтобы он не сбился с пути. Не желая глубоко вдаваться в мотивы своей поездки, Стивен вместо этого сосредоточился на самом путешествии, приятная сторона которого заключалась в том, как целеустремленно и последовательно грохот Центрального Лондона сужался до тишины вокруг одинокого коттеджа в сосновой роще, расположенной почти в тридцати милях от города. С каждой новой пересадкой вокруг оставалось все меньше людей. Сначала переполненный вагон метро доставил Стивена на вокзал Виктории. Затем громыхающий поезд повлек его через широкое белое небо реки. Стивен прошел вдоль состава в поисках самого уединенного купе. Невыносимое меньшинство рода человеческого рассматривает путешествия, даже самые короткие, как возможность для приятных знакомств. Есть люди, готовые навязывать частные подробности своей жизни первому встречному. Таких путешественников следует избегать, если вы принадлежите к большинству, которому путешествие дает возможность помолчать, поразмышлять, погрезить. Для этого нужно немного: незагороженный вид на меняющийся ландшафт за окном, пусть сколь угодно унылый, и отсутствие запахов, телесного тепла, бутербродов и конечностей других пассажиров.

Стивен разыскал пустое купе в первом классе и плотно прикрыл за собой дверь. Поезд двигался из прошлого в настоящее. Они ехали вдоль стоящих в ряд домов в викторианском стиле, отгородившихся от железной дороги садами, разбитыми на задних дворах, и пристройками, через открытые двери которых можно было мельком заглянуть на кухню; мимо эдвардианских и предвоенных построек, объединенных общими стенами; а затем стали пробираться через пригороды, сначала на юг, а потом на восток, мимо островков крохотных новых домиков, перемежаемых грязными, замусоленными клочками сельской природы. Достигнув развилки нескольких направлений, поезд сбавил скорость и, вздрогнув, остановился. Во внезапной, выжидательной тишине, повисшей над железнодорожными путями, Стивен вдруг ощутил, как ему не терпится скорее приехать. Они стояли перед новым жилым участком из дешевых, грубо сколоченных низкорослых домов с общими стенами. На участке еще работали самосвалы. Садики перед домами были изрыты следами колес. На задах белые пеленки трепетали на металлических деревьях геометрической формы в знак капитуляции перед новой жизнью. Под ними двое маленьких ребятишек, еще неуверенно стоявшие на ногах, взявшись за руки, махали поезду. Незадолго до того как Стивену пора было выходить, пошел дождь. Его станция, точнее простой полустанок, пряталась в длинном туннеле из крапивы. Несмотря на дождь, Стивен остановился на пешеходном мостике, глядя вслед испещренной темными точками крыше своего поезда, уползающего сквозь хрупкую авансцену сигнальных огней, чтобы затем, устремившись в перспективу и громыхая на стыках, медленно исчезнуть за поворотом. После этого в воздухе повисла бархатная, деревенская тишина, на фоне которой все прочие мелкие звуки казались филигранно выточенными и отшлифованными: быстрые удаляющиеся шаги другого пассажира, сложные птичьи рулады и более незамысловатое насвистывание человека. Стивен продолжал стоять на мостике, ощущая детское – или мальчишеское – удовольствие от вида полированных перил, уходивших в тишину по обе стороны от него. Однажды, когда он был ребенком, они с отцом стояли на более высоком мосту, ожидая, когда внизу под ними пройдет поезд. Стивен разглядывал убегающие линии рельсов и спросил, почему вдалеке они все ближе сходятся между собой. Отец посмотрел на него сверху вниз, иронически‑серьезно сузив глаза, а затем прищурился вдаль, туда, где соединялись вместе вопрос и ответ. Он, казалось, как всегда сохранял выправку по стойке «смирно». Отец держал Стивена за руку, их пальцы были переплетены. Пальцы отца были короткими и грубыми, со спутанными черными волосами на костяшках. Часто, играя, он как ножницами зажимал пальцы Стивена своими, пока тот не начинал пританцовывать от боли и восторга перед такой непреодолимой силой. Отец, глядя на горизонт, объяснил, что поезда, убегая вдаль, делаются все меньше и меньше и рельсам приходится делать то же самое, чтобы ширина колеи соответствовала размеру колес. Иначе, сказал отец, поезд сойдет с рельс. Вскоре после этого мост качнулся от промчавшегося внизу экспресса. Стивен изумлялся замысловатым взаимоотношениям вещей, разумности неодушевленной природы, тайной симметрии всего сущего, вынуждавшей ширину железнодорожной колеи точно совпадать с размерами уменьшавшегося поезда: как бы быстро тот ни ехал, рельсы всегда были наготове.

Миновав станцию, Стивен остановился и стал читать присланные Джулией указания. Дождь превратился в тонкий туман, и ее почерк казался размазанным, почти неразборчивым. Стивен направился по дороге, которая Убегала из деревни и по которой, по словам Джулии, когда‑то ходил автобус. Он миновал торговый центр с его переполненной десятиакровой автомобильной стоянкой и пересек шоссе по изящно изогнувшемуся бетонному мостику. Еще через полмили он свернул на пешеходную дорожку, которая прямой линией прорезала лесной участок. Теперь, когда Стивен оказался посреди настоящей природы, под открытым небом, он почувствовал себя беззаботно. По обеим сторонам от него росли шеренги хвойных деревьев, между которыми вспыхивали ровные просеки, когда один ряд сменялся другим, – приятный эффект, создававший иллюзию быстрого передвижения. Это был геометрический лес, не обремененный зарослями кустарников или пением птиц. Дорожка ярко белела под дождем. Ее простая прямизна радовала Стивена, ему хотелось бежать. Пройдя полмили в глубь леса, он увидел расчищенный участок, огороженный высоким забором из колючей проволоки, за которым кивал головой осел. Серое животное апатично поднимало тупую тяжелую голову, издавая равномерное урчание. Затем Стивен увидел другие загоны, расположенные на равных расстояниях друг от друга вдоль дороги. Рядом с одним из них стоял нефтевоз, заправлявшийся из резервуара. Водитель сидел в кабине, задрав ноги на приборную доску, пил пиво из жестяной банки и читал газету. Увидев Стивена, водитель поднял руку и улыбнулся, и это еще больше подняло Стивену настроение. Он уже и забыл, как приветливы люди за городом.

Как Джулия и обещала, после получаса ходьбы дорожка кончилась. Сосновый лес резко оборвался, уступив место бесконечным просторам пшеничных полей. Стивен передохнул возле ворот, состоявших из пяти алюминиевых перекладин. Единственным указанием на то, что желтое поле, похожее на пустыню, было не бесконечным, служила черта на горизонте, обозначавшая начало нового лесного участка. А может, это был мираж. Пшеничную равнину аккуратно перерезала надвое подъездная дорога, служившая продолжением пешеходной тропы и почти такая же прямая. Отдохнув, Стивен пошел дальше. Через несколько минут новый ландшафт стал ему нравиться. Он шел через пустыню. Ощущение того, что он продвигается вперед, пропало, а вместе с ним и ощущение времени. Деревья на дальней стороне поля не приближались. Это был одержимый пейзаж – он наводил только на мысли о пшенице. Стивена охватило приятное состояние покоя, он почувствовал, что ему некуда и незачем спешить.

* * *

Джулия вернулась из своего монастыря в Чилтернских округах, проведя там шесть недель. Стивен покинул дом на Итон‑сквер, подгадав так, чтобы возвратиться в квартиру одновременно с ней. Они осторожно поздоровались друг с другом. Тень старой, легкой привязанности возникла между ними. Они стояли бок о бок в центре гостиной, едва касаясь друг друга пальцами рук. Как быстро умирает дом, за которым перестают следить, и как неуловимо. Дело не в пыли, не в затхлом воздухе, не в преждевременно пожелтевших газетах и не в засохших комнатных растениях. Они говорили об этом, сметая пыль, растворяя окна и собирая ненужные вещи в мусорный бак. Стивен не исключал, что на самом деле они говорят о своем браке. Следующую неделю или две они настороженно кружили друг возле друга, иногда сохраняя подчеркнутую вежливость, иногда обнаруживая искреннюю нежность, а один раз даже вместе легли в постель. Какое‑то время казалось, что они вот‑вот заговорят о вещах, которых до этого изо всех сил старались избегать.

Но все могло пойти по‑другому, и именно так и случилось. Как говорил себе Стивен, дело было в отсутствии влечения. Они больше не ждали друг от друга ни поддержки, ни совета. После перенесенной утраты их жизненные пути разошлись. У них не было больше ничего общего. Джулия похудела и коротко подстригла волосы. Теперь она читала мистические или священные тексты – святого Хуана де ла Крус, поэмы Блейка, Лао‑Цзы. Поля пестрели ее карандашными пометками. Каждый день Джулия по несколько часов работала над партитой Баха. Резкий скрежет сразу двух прижатых пальцами струн, спиральный взлет безумных шестнадцатых не давали ему приблизиться. Со своей стороны, Стивен делал первые шаги на поприще серьезного пьянства и предавался чтению любимых книг своего отрочества, повествующих о свободных одиноких мужчинах, не занятых другими проблемами, кроме мировых. Хемингуэй, Чандлер, Керуак. Он забавлялся мыслью о том, как хорошо было бы собрать дорожный чемодан, сесть в такси, приехать в аэропорт и выбрать пункт назначения, где можно будет предаваться меланхолии в течение нескольких месяцев.

Совместное проживание усиливало чувство потери. Каждый раз, когда Стивен и Джулия садились за стол, отсутствие Кейт становилось особенно ощутимым, о нем нельзя было ни забыть, ни напомнить. Они не были способны к взаимному утешению и поэтому не чувствовали влечения друг к другу. Их единственная попытка близости была обыденной, притворной и произвела угнетающее впечатление на обоих. Когда все кончилось, Джулия накинула халат и вышла на кухню. Стивен услышал, как она плачет, и знал, что не может пойти к ней. Да она и не приняла бы его утешений. Так продолжалось пять недель. Единственный за это время серьезный разговор между ними состоялся лишь однажды, ближе к концу, когда они стали подумывать о том, чтобы расстаться; речь шла, разумеется, не о разводе, не о разделе имущества, но о возможности просто «пожить порознь». И тогда к ним пришел агент по недвижимости, чтобы оценить стоимость квартиры. Это был крупный мужчина с добродушными, отеческими манерами, который отпускал дельные замечания, замеряя комнаты и записывая их особенности.

Стивен и Джулия упросили, умолили его остаться и выпить чаю. Пока он заканчивал вторую чашку, они рассказали ему о Кейт, супермаркете, полиции, монастыре, о том, как трудно им теперь, когда они вернулись домой. Мужчина сидел, поставив локти на кухонный стол, подперев голову ладонями. Во время рассказа он серьезно кивал. Услышанное подтверждало основательность его обычных опасений. Когда они закончили говорить, он вытер губы платком. Затем, перегнувшись через стол, взял их за руки. Его пожатие было сильным, ладони сухими и горячими. Помолчав, он сказал, что им не в чем друг друга винить. На минуту они почувствовали радостный подъем, облегчение.

Но эта минута прошла. Агент по недвижимости сделал для них больше, чем они сами могли сделать друг для друга. Что это значило? Позже они узнали, что этот человек был раньше священником, но потерял веру. Квартира была оценена, и Стивен выдал Джулии чек на две трети суммы. Она нашла себе загородный дом и переехала, забрав с собой скрипки, их общую кровать и кое‑какие мелочи. Устроившись, Джулия решила не проводить к себе телефон. Время от времени они со Стивеном обменивались открытками да пару раз встретились в одном из ресторанов в центре Лондона, чтобы убедиться, что им не о чем говорить. Если они еще и любили друг друга, их любовь хоронилась вне пределов их досягаемости.

Дождь приближался, пересекая огромную равнину прозрачными колоннами тумана. Следующие двадцать минут дорога незаметно шла под уклон, пока деревья вдалеке вдруг не пропали из виду и Стивен не оказался окруженным со всех сторон пшеницей. Подозрительность и беспокойство – вот что заставляло его идти через эту пропитанную влагой долину, в то время как по телевизору показывали мужской забег на десять тысяч метров. Вдруг Джулия решила перестроить свой внутренний мир и целенаправленно прививает себе новые взгляды на жизнь и на свое место в ней? Возможно, она подолгу бродила здесь среди симметрично растущих сосен, перетряхивая свое прошлое, их прошлое, перебирая былые ценности, приуготовляясь к новому будущему; возможно, прогулочные ботинки, которые он когда‑то подарил ей на день рождения, тяжело ступали вот по этой прямой бетонной дороге. Прежде чем он сумеет докопаться до собственных чувств, Джулия вдали от него может превратиться в совершенно незнакомого человека, с которым ему не о чем будет говорить. Стивену не хотелось оставаться в стороне, не хотелось выпадать из ее жизни. Джулия могла запутаться, предаться смятению, но она усвоила непоколебимо практичную привычку воспринимать и описывать периоды душевной смуты как этапы своего эмоционального или духовного развития. Прежде незыблемые понятия начинали казаться ей не столько ненужными, сколько ограниченными, подобно тому как все научные революции, по словам Тельмы, не отбрасывали, но перестраивали весь запас предыдущих знаний. То, что часто казалось Стивену противоречивостью ее характера: «В прошлом году ты говорила совсем по‑другому!» – с ее точки зрения было движением вперед: «Потому что в прошлом году я еще не понимала!» Джулия не просто отдавалась течению своей внутренней жизни, она руководила ею, направляла ее, будущее было просчитано и размечено, как маршрут на карте. Ход постижения новых истин, по ее мнению, нельзя было бросать на волю слепого случая, ставить в зависимость от нечаянных происшествий. Нет, Джулия не отрицала роль судьбы. Трудолюбие и чувство ответственности, полагала она, даны человеку для того, чтобы исполнить собственное предназначение.

Эта вера в бесконечную изменчивость, в то, что человек может переделать себя, научившись понимать больше или изменив взгляды на жизнь, казалась Стивену проявлением женского начала ее натуры. Если раньше он думал или полагал, что должен думать, будто мужчины и женщины, несмотря на все видимые физиологические различия, в сущности одинаковы, то теперь подозревал, что одним из многих их отличительных признаков является именно отношение к переменам. Достигнув определенного возраста, мужчины застывают в неподвижности, склоняются к убеждению, что даже превратности их судьбы неотделимы от них самих. Они есть то, чем сами себя считают. Что бы они там ни говорили, мужчины верят в то, что они делают, и крепко держатся этой веры. В этом их сила и их слабость. Поднимаются ли они из траншей, чтобы тысячами пасть под смертоносным огнем, сами ли стреляют по врагу, ставят ли последнюю точку в только что написанной симфонии, мужчине редко придет в голову – точнее, редкому мужчине придет в голову, – что он мог бы заняться чем‑то другим.

Для женщины эта мысль – обычная логическая предпосылка. Она служит источником непрестанных терзаний или утешений, причем независимо от реальных успехов, которых женщина добивается в собственных глазах или в глазах окружающих. И в этом есть своя слабость и своя сила. Материнские заботы мешают профессиональному росту. Борьба за карьеру наравне с мужчинами подрывает материнский инстинкт. Погоня за тем и другим слишком утомительна и потому грозит двойной неудачей. Не так‑то просто проявлять упорство, если не отождествляешь себя со своим делом, если думаешь, что смог бы обрести себя – или другую часть себя – в чем‑то другом. Поэтому женщины не слишком интересуются работой и служебным ростом, мундиром и знаками отличия. Вере мужчин в институты, созданные мужчинами, женщины противопоставляют иное понимание самоценности; быть для них важнее, чем действовать. С давних пор мужчины усмотрели в этом признак непокорства. Женщины огородили пространство, вход в которое мужчинам был заказан. И мужчины затаили враждебность.

* * *

Наконец Стивен достиг сосен на дальнем краю пшеничной равнины. Перебравшись через еще одни алюминиевые ворота, он попал, как и обещала его схема, на более узкую бетонную тропинку, по обеим сторонам которой в зеленой мгле извивались заборы из колючей проволоки. Впоследствии Стивен пытался припомнить, о чем он думал, пока преодолевал эти триста метров, отделявшие ворота от оживленной проселочной дороги. Но это так и осталось неизвестным, отрезком мысленного белого шума. Может быть, ощущая, что его одежда отсырела, он прикидывал, как ее высушить, когда он доберется до места.

Тем более остро Стивен пережил то, что случилось, когда он вышел из лесополосы и огляделся в новой обстановке. Он остановился, точно прикованный к месту. Быстрый непроизвольный вздох вырвался из его груди. Дорога делала поворот направо и убегала вдаль почти параллельно тропинке, по которой он пришел. Мимо него почти беззвучно проследовала небольшая колонна автомобилей. Стивен знал это место, знал сокровенным знанием, словно припоминая после долгой разлуки. Деревья вокруг распускались, ширились, зацветали. Но простым воспоминанием из далекого прошлого нельзя было объяснить это чувство, похожее на боль, словно он повстречался с чем‑то лично ему знакомым, словно пришел в место, которое тоже его узнало и, казалось, ожидало его в тишине, поглотившей звук проехавших машин. То, что открылось Стивену, относилось к какому‑то особому дню, который он мог теперь впитывать в себя. Вот тяжелый, каким он и должен быть, зеленоватый воздух сырого дня ранним летом, туманный, неподвижный дождь, тяжелые капли, собирающиеся на безупречно чистых каштановых листьях и падающие вниз, ощущение присутствия деревьев, преувеличенное и очищенное дождем, беззвучно вытеснившим воздух. Именно в такой день, Стивен знал, это место обрело свое значение.

Он стоял неподвижно, опасаясь, что малейшее движение нарушит простор и громадную тишину вокруг него, смутную тоску в нем самом. Стивен никогда не бывал здесь прежде, ни ребенком, ни потом, когда вырос. Но уверенность в этом подтачивалась осознанием, что он всегда представлял себе это место именно таким. При этом Стивен не помнил, чтобы когда‑нибудь вообще представлял его себе. И все же он знал, что если сойдет с травянистой кромки и посмотрит налево, то увидит телефонную будку, а напротив – придорожный паб в дальнем конце посыпанной гравием автостоянки. Стивен быстро пошел вперед.

Ему пришлось выйти на середину дороги, прежде чем он сумел заглянуть за поворот. И лишь убедившись в том, насколько небольшое здание из красного кирпича совпадает с его ожиданиями, Стивен ощутил первый укол страха. Все происходило слишком быстро. Как он мог ожидать чего‑либо от места, которого совершенно не помнил? Он стоял в сотне метров от паба; с места, где он стоял, фасад здания был виден на три четверти. Добротная постройка выглядела так, как положено. Дом простой прямоугольной формы, в поздневикторианском стиле, со скошенной крышей из красной черепицы и задней пристройкой, придававшей ему форму буквы «Т». На заднем дворе стоял заброшенный фургон, когда‑то белый автоприцеп, а ныне – сарай для старой посуды. Несколько кухонных полотенец сушилось на провисшей веревке. Перед входом в паб, рядом с крыльцом, стояла поломанная, но еще годная деревянная скамейка.

Все совпадало. Знакомый вид этого места насмехался над Стивеном. Высокий, одиноко стоящий белый шест поддерживал вывеску, где под соответствующим рисунком имелась надпись, гласившая: «Колокол». Название это ничего не говорило Стивену. Он долго стоял, разглядывая паб, чувствуя искушение повернуть назад, а сюда вернуться в другой раз и исследовать все подробнее. Но он знал, что ему предлагалось не просто это место, но особый день, этот день. Стивен ощущал вкус гравийной пыли, прибитой дождем. Он понимал, что мелкая, пропитавшая воздух водяная взвесь воспроизвела вокруг него другой пейзаж с привычными когда‑то в этих краях деревьями: вязами, каштанами, дубами, березами – старыми великанами, вырубленными, чтобы освободить место товарным культурам, величественными деревьями, которые вернули себе господство над ландшафтом, без помех простерев дремучую чащу листвы до самого Норт‑Даунса.

Стивен стоял на обочине кентской проселочной дороги сырым июньским днем, пытаясь связать это место и этот день с обрывком воспоминаний, сном, фильмом, забытой картиной из далекого детства. Он хотел найти связь, которая могла бы послужить объяснением и ослабить томивший его страх. Но зов, шедший от этого места, его знакомый вид, вызванное им чувство щемящей тоски, беспричинное ощущение его значимости – все это наполняло Стивена уверенностью, хоть он и не мог понять почему, что пронзительность – именно такое слово пришло ему на ум – этого особенного места проистекала откуда‑то из‑за пределов его собственного существования.

Стивен подождал пятнадцать минут, а затем медленно пошел по направлению к «Колоколу». Любое резкое движение могло развеять это призрачное узнавание. Стивен сдерживал себя. Непросто было примириться с мечущимся кружевом множества лиственных деревьев в полном цвету и с тем, что туманный дождь увеличивал яркие побеги папоротника под ними до экваториальных размеров, превращая коровью петрушку и крапиву в какие‑то невиданные растения. Стоит как следует тряхнуть головой, и он снова окажется среди выстроенных по ранжиру сосен. Стивен сосредоточил взгляд на здании впереди. Только что миновал полдень. «Колокол» уже должен был открыться для первых посетителей, приехавших на ланч, но на посыпанной гравием площадке не было ни одной машины, которая могла бы уменьшить впечатление полной правильности, полного совпадения с оригиналом.

Машин не было, но к деревянной скамейке перед крыльцом прислонились два старомодных черных велосипеда. Один мужской, другой дамский, оба с плетеными корзинками на багажниках. От страха Стивен стал ступать тише, дыхание его участилось. Он вполне мог повернуть назад. Его ждала Джулия, ему нужно было что‑то делать с промокшей одеждой. А еще он должен успеть вернуться домой, чтобы подготовиться к заседанию подкомитета. Стивен помедлил, но не остановился. Рядом с ним по дороге проезжали автомобили. Если он шагнет им навстречу, они не заденут его. День, в котором он сейчас двигался, был не тем днем, в котором он проснулся. Голова Стивена работала ясно, он был полон решимости идти вперед. Он находился не в своем времени, но держал себя в руках. Он был как во сне, когда человек понимает, что видит сон, и, несмотря на то что сон страшный, хочет досмотреть его из простого любопытства.

Стивен подошел ближе к молчаливому зданию. Он вторгся сюда незаконно. Это место одновременно было связано с ним и отвергало его, здесь подспудно совершалось какое‑то событие, на исход которого он мог повлиять неблагоприятно. Стивен ступил на гравий автостоянки, осторожно делая каждый шаг. На углу паба капли дождя звонко падали в наполненную водой бочку. На расстоянии десяти метров окна казались черными. Здание выглядело вымершим, пока Стивен не сделал шаг в сторону и не заметил тусклый свет внутри. Он остановился перед низким крыльцом. Велосипеды стояли у стены, укрытые от дождя свесом крыши. Задними колесами они касались ручки поломанной скамьи. Мужской велосипед прислонился к стене, женский с неловкой интимностью прильнул к нему. Передние колеса были развернуты под углом, педали неуклюже задрались. Велосипеды были черные и новые, на рамах стояло имя изготовителя, выведенное безупречными золотыми буквами в готическом стиле. Корзины на передних багажниках были из настоящей ивы. Широкие седла с хорошими пружинами издавали тонкий неприятный запах высококачественной кожи. Концы рулей были украшены желтовато‑белыми резиновыми наконечниками, с хромированного металла свисали черные капли дождя. Стивен не стал дотрагиваться до велосипедов. Внутри паба произошло движение, кто‑то прошел, загородив собой свет. Стивен встал сбоку от окна, сообразив, что его видно людям, которых он не мог разглядеть, стоя снаружи.

Дождь перестал, но звуки падающей воды стали громче. Ручейки сбегали по растрескавшимся, поросшим мхом водосточным желобам и звонко падали в бочку, капли барабанили по листьям. Стивен стоял возле самой стены, заглядывая внутрь паба через оконное стекло. Мужчина с двумя стаканами пива вернулся от стойки за маленький столик, где его ждала молодая женщина. Столик стоял в неглубокой нише с окнами, на фоне которых выделялись их силуэты. Мужчина уселся на свое место, степенно подтянув складки свободных брюк из серой фланели, прежде чем опуститься на скамейку рядом с женщиной. Скамейка была вделана в стену ниши и охватывала столик с трех сторон. Не столько уверенность, сколько тень ее, не столько знакомый звук, сколько слабое эхо заставили Стивена вжаться в сухую стену. Картина перед его глазами пульсировала вместе с ударами сердца. Стоило мужчине и женщине поднять головы и посмотреть налево, через окно у двери, и они увидели бы через забрызганное стекло призрак, застывший в безмолвном, напряженном узнавании. Это было лицо, скованное неизвестностью, – казалось, душа зависла между существованием и небытием в ожидании решения, от которого зависит, поманят ее или прогонят прочь.

Но молодая пара внутри была занята разговором. Мужчина крупными глотками отхлебывал пиво (он взял пинту себе и полпинты своей спутнице) и что‑то горячо говорил, в то время как женщина почти не прикасалась к своему стакану. Она слушала с серьезным видом, теребя рукав ситцевого платья, с бессознательной тщательностью поправляя симпатичную заколку, не дававшую ее аккуратным прямым волосам упасть на лицо. Вот их руки коснулись друг друга, и они улыбнулись слабой, вымученной улыбкой. Затем руки разъединились, и на этот раз оба заговорили одновременно. Их спор – ясно было, что они все время говорили об одном и том же, – не разрешился.

Насколько Стивену было видно, других посетителей в пабе не было. Бармен, тучный, неповоротливый человек, стоял спиной к залу, переставляя что‑то на одной из полок. Проще всего было бы зайти, заказать выпивку, приглядеться поближе. Но делать этого не хотелось. Стивен стоял, держась рукой за стену, чувствуя ободряющее прикосновение к теплой поверхности. Вдруг, с разрушительной стремительностью внезапной катастрофы, все изменилось. Ноги его ослабели, в животе прокатилась холодная волна. Стивен смотрел женщине прямо в глаза и теперь знал, кто она. Женщина глядела в его сторону. Мужчина все говорил, что‑то настойчиво подчеркивая, но она продолжала смотреть. На лице ее не было ни любопытства, ни изумления, она просто отвечала взглядом на взгляд Стивена, слушая своего спутника. Женщина рассеянно кивала, один раз повернулась, чтобы вставить замечание, а затем снова посмотрела на Стивена. Но она не видела его. Ничто в ее лице не указывало на то, что она осознает его присутствие. Женщина не старалась не замечать его, она просто глядела сквозь него на деревья за дорогой. Она и не глядела вовсе, она слушала. Чувствуя, что поступает глупо, Стивен поднял руку в неловком жесте, то ли пытаясь привлечь ее внимание, то ли посылая привет. Это не произвело впечатления на молодую женщину, которая – Стивен в этом не сомневался – была его матерью. Она не видела его. Она слушала то, что говорил его отец, – теперь Стивен узнал знакомые движения ладони, которыми тот подчеркивал каждое свое слово, – и не могла видеть сына. Холодное, детское уныние охватило Стивена, горькое чувство покинутости и щемящей тоски.

Может быть, он заплакал, отшатываясь от окна, может быть, захныкал, как ребенок, проснувшийся среди ночи; со стороны он мог показаться угрюмым и задумчивым. Воздух, в котором он двигался, был темным и влажным, сам Стивен был легким, словно из невесомой материи. Он не помнил, как шел обратно по дороге. Он провалился куда‑то вниз, беспомощной каплей падал в пустоту, поддался безмолвной силе, протащившей его по невидимым извивам, поднялся над деревьями и увидел горизонт далеко внизу, одновременно устремляясь через извилистые туннели подлеска, сквозь сырые мышечные шлюзы. Его глаза увеличились и стали круглыми, веки исчезли, во взгляде застыла отчаянная, протестующая невинность, колени стали расти и достигли подбородка, пальцы превратились в чешуйчатые перепонки, жабры отбивали секунды настойчивыми, беспомощными ударами сквозь соленый океан, поглотивший верхушки деревьев и бурливший между корней; и под плачущие, зовущие звуки, издаваемые, видимо, им самим, в сознании его сложилась единственная мысль: ему некуда идти, ему не воплотиться ни в одном мгновении, его не ждут, для него нет ни места назначения, ни времени прибытия; и, неистово пробиваясь вперед, он оставался недвижим, он стремительно вращался вокруг неподвижного центра. И за этой мыслью открылась печаль, не принадлежавшая ему лично. Она насчитывала сотни, тысячи лет. Она увлекала его и бесчисленное множество других, подобно ветру, приминающему траву в поле. Ничто не принадлежало ему: ни усилия, ни движения, ни зовущий плач, ни даже сама печаль – ничто не принадлежало никому.

* * *

Открыв глаза, Стивен увидел, что лежит в кровати, в кровати Джулии, укрытый пуховым одеялом, прижимая к груди остывшую грелку. В другом углу маленькой комнаты, большую часть которой занимала кровать, из открытой двери в ванную валили клубы пара, желтоватые в электрическом свете, и слышался шум бегущей воды. Стивен закрыл глаза. Эта кровать была свадебным подарком от друзей, с которыми он не виделся уже много лет. Он попытался вспомнить, как их звали, но имена выпали из памяти. В этой кровати, точнее, на ней началась его семейная жизнь и через шесть лет закончилась. Стивен узнал мелодичный скрип, которым кровать отозвалась на его движение, он почувствовал запах Джулии на простынях и в нафомождении подушек, аромат ее духов и стойкий мыльный дух, которым отличалось ее свежевыстиранное белье. Лежа в этой кровати, он вел самые долгие, самые откровенные, а позже – самые тяжелые разговоры в своей жизни. Здесь он пережил самые яркие наслаждения и здесь провел свои худшие бессонные ночи. В этой кровати он прочел больше книг, чем где бы то ни было еще: Стивен вспомнил, как однажды за неделю болезни проглотил «Анну Каренину» и «Даниэля Деронду». Нигде больше не бывал он таким раздраженным и несдержанным, но и таким нежным, внимательным и любящим, и нигде – за исключением, может быть, раннего детства – о нем так не заботились. Здесь была зачата и родилась его дочь. Вот на этой стороне кровати. Глубоко в матрас въелись желтые разводы – следы ее ранних утренних визитов в родительскую постель. Она забиралась в щель между ними, немного спала, а потом поднимала их своей болтовней, горя желанием объявить о начале нового дня. Они цеплялись за последние минуты сна, пока она требовала от них невозможного: историй, стихов, песен, выдуманных сценок, притворной возни, щекотки. Почти все, что напоминало о ее существовании, за исключением фотографий, они уничтожили или раздали. Все самое лучшее и самое худшее, что когда‑либо случалось с ним, произошло в этой кровати. Здесь было его место. Несмотря на все очевидные соображения, например на то, что его брак более или менее распался, Стивен с полным правом лежал сейчас в своей семейной кровати.

Снова открыв глаза, он увидел Джулию, которая сидела у него в ногах и смотрела на него. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тяжелыми, отдававшимися эхом ударами капель из неплотно завернутого крана в ванной. Сдержанная усмешка застыла в углах ее губ, которые Джулия плотно сжала, чтобы подавить искушение сказать что‑нибудь язвительное и малоприятное. Взгляд ее чистых серых глаз чертил ровные непредсказуемые треугольники, перебегая с правого глаза Стивена к левому и обратно, сравнивая их между собой, взвешивая истину по мельчайшим различиям, которые ей удавалось обнаружить, и затем вниз, к его рту, чтобы изучить его выражение и сделать новые сравнения. Стивен подтянулся и сел, взяв Джулию за руку. Ее ладонь была податливой, но холодной на ощупь. Он сказал:

– Прости, я заставил тебя повозиться. Она тут же улыбнулась:

– Ничего.

Ее губы снова сомкнулись и опять набухли от усилия сдержать насмешливое замечание. Она никогда не стала бы спрашивать напрямую, почему он явился к ней в таком состоянии. Расспросы, обыденное любопытство были не в ее характере. Джулия никогда не настаивала, если не получала ответа на вопрос. Она могла спросить один раз и, не дождавшись ответа, замолчать. В ее молчании была располагающая глубина. Трудно было не рассказать ей тут же всего, чтобы только вывести ее из состояния внутренней сосредоточенности, приблизить к себе.

Стивен нарушил молчание:

– Как здорово снова очутиться в этой кровати.

– Мне она надоела до безумия, – немедленно откликнулась Джулия. – Она провалилась в середине и скрипит, стоит хоть чуть‑чуть повернуться.

– Тогда я возьму ее себе, – сказал он шутливо. Джулия пожала плечами:

– Да пожалуйста. Если хочешь.

Это было сказано слишком холодным тоном. Они разняли руки, в комнате повисла тишина. Стивену хотелось вернуть ту близость, которая возникла между ними, когда он проснулся, и его мучило желание как можно подробнее объяснить все, что с ним случилось. Но он боялся пускаться в длинные описания, это с легкостью могло еще дальше оттолкнуть их друг от друга. Стивен ногами спихнул с себя одеяло, наклонился вперед и обхватил руками плечи Джулии, сильно сжав их, словно желая удостовериться в ее присутствии. Она была хрупкой на ощупь, тепло ее тела под хлопчатобумажной блузкой обжигало и манило его. Джулия смотрела настороженно, но с прежней сдержанной улыбкой.

– Я объясню, что произошло, – сказал он, продолжая сжимать ее плечи.

Отпустив ее, он хотел встать с кровати, но Джулия неожиданно накрыла ладонью его руку. Голос ее был твердым:

– Ты не должен вставать. Я принесла тебе чаю. И испекла пирог.

Джулия снова накрыла одеялом его ноги и поднялась, чтобы подоткнуть края. Ей не хотелось, чтобы он покидал их семейную кровать. Затем Джулия подняла с пола поднос и поставила его перед Стивеном.

– Хватит делать вид, будто все в порядке, – сказала она. – Теперь ты мой пациент.

Джулия нарезала пирог и разлила чай. Чашки были из тонкого прочного фарфора. В свое время она долго искала десертные тарелки, которые подходили бы к рисунку на их боках. Несомненно, встречу нужно было отметить. Они чокнулись чашками и сказали:

– Твое здоровье!

Когда Стивен спросил, который час, Джулия ответила:

– Время принимать ванну.

Она указала на разводы засохшей грязи, покрывавшие его руки. В полутьме спальни вспыхивали и гасли белки ее глаз, перебегавших с тарелки на его лицо, словно Джулия сравнивала его с отпечатком, сохранившимся у нее в памяти. Теперь ей трудно было выдержать его взгляд. Когда Стивен улыбнулся, Джулия опустила глаза. На ней были длинные серьги из цветного хрусталя. Ее обычно спокойные руки почему‑то не находили себе места.

Разговор о мелочах не клеился. Немного погодя Стивен сказал:

– Ты сегодня очень красивая.

Она ответила сразу же и точно таким же тоном:

– Ты тоже.

Джулия улыбнулась, произнесла, нарочито подавив вздох:

– Ну вот… – и убрала с одеяла поднос.

Она встала в изголовье кровати, поглаживая его рукой по волосам. Стивен затаил дыхание, целый мир затаил дыхание вместе с ним. Перед ними были две возможности, равно вероятные, балансировавшие на зыбкой опоре. Стоит им склонить одну чашу весов, как другая, не переставая оставаться реальной, исчезнет безвозвратно. Он мог бы сейчас встать с кровати, одарить Джулию теплой улыбкой и удалиться в ванную. Там бы он запер за собой дверь, оградив свою гордость и независимость. Она бы осталась ждать внизу, после чего они возобновили бы осторожный, ничего не значащий разговор, пока не настанет время отправляться обратно через поле к железнодорожной станции. Но можно было рискнуть, выбрать другую жизнь, способную как избавить его от несчастий, так и удвоить их.

Их колебание на этой развилке было кратким, но восхитительным. Если бы ему не довелось увидеть сегодня двух призраков и проскользнуть через оболочки вложенных друг в друга событий, сопряженных со своим местом и временем, он не смог бы сейчас выбрать так, как выбрал, без предварительного намерения, со спонтанностью, одновременно мудрой и несдержанной. Другой, призрачный, тающий в воздухе Стивен встал, улыбнулся, пересек комнату и скрылся за дверью в ванную, потянув за собой нескончаемую череду невидимых событий. Стивен, взявший Джулию за руку, чувствуя гибкую податливость ее тела, передавшуюся ему через ладонь, притянувший ее к себе на колени и поцеловавший ее, не сомневался, что все происходящее с ним сейчас и то, что еще произойдет вслед за этим, неразрывно связано со странным происшествием, случившимся сегодня. Неотчетливо Стивен чувствовал, как эта связь продолжает разворачиваться. Но там, где ранее, под окном «Колокола», он ощущал страх, сейчас не было ничего, кроме наслаждения, пока он держал в руках лицо Джулии, дорогое ему лицо, и целовал ее глаза. И все же оба этих момента, несомненно, были связаны между собой, объединены наивной тоской, которую они вызывали, желанием кому‑то принадлежать.

Интимные привычки семейной жизни не забываются подолгу. Они опустились на колени лицом к лицу в центре постели и медленно начали раздевать друг друга.

– Как ты похудел, – сказала Джулия, – от тебя почти ничего не осталось.

Она провела руками по его ключицам, скользнула вниз по выступающим ребрам, а затем, удовлетворенная его возбуждением, крепко обхватила и пригнула к себе, чтобы возродить к жизни долгим поцелуем.

Стивен тоже почувствовал нежность обладания, увидев ее без одежды. Он отметил перемены: чуть шире стала талия, чуть уменьшилась большая грудь. Это оттого, что она одна, подумал он, обхватывая губами сосок одной груди и прижимаясь щекой к другому. Новизна ощущений при виде и касании знакомого обнаженного тела была такой острой, что несколько минут подряд они могли только обнимать друг друга и повторять: «Ну… » или «Вот мы и снова… » Безудержное веселье витало в воздухе, подавленный смех, грозивший рассеять желание. Прежняя холодность между ними казалась теперь изощренным розыгрышем, и оба недоумевали, как они могли длить его так долго. Все было изумительно просто: надо только снять одежду и посмотреть друг на друга, чтобы почувствовать себя свободными и согласиться на несложные роли, в которых невозможно будет отрицать установившееся между ними взаимное понимание. Они обрели свои прежние, мудрые «я» и не могли сдержать усмешек.

Наконец ничего не осталось, кроме одного слова, которое, казалось Стивену, повторялось вновь и вновь, когда мягкая длинногубая неплотность раздалась и сомкнулась вокруг него, когда он заполнил знакомое углубление и изгиб и оказался внутри, в знакомом месте, ровное, звучное слово, порожденное трением плоти о плоть, теплое, уютное, отдающее гудом согласных и округлостью гласного слово… дом, он был дома, в покое и безопасности, а значит, сильным; и все здесь было родным, и он сам был родным. Дома, почему он должен быть где‑то еще? Разве не пустая трата времени – заниматься чем‑то еще, кроме этого? Время было искуплено, время снова наполнилось целью, потому что стало вместилищем удовлетворенного желания. Деревья перед домом заглядывали в окна, иголки ударяли по нешироким стеклам, затемняя комнату, по которой волнами пробегал отфильтрованный свет. Дождь с новой силой забарабанил по крыше, затем затих. Джулия плакала. Стивен поразился, как это бывало с ним много раз прежде, доступности столь прекрасной и простой вещи, тому, что им позволено было забыть о ней, тому, как мир, знающий о ней вот уже бог знает сколько времени, мог оставаться прежним. Не правительства, не рекламные бюро и не исследовательские центры, но биология, существование, сама материя придумали это для собственного удовольствия и сохранения, и это было именно то, чем хочется заниматься, оно само хотело вам нравиться. Руки и ноги Стивена плыли сами по себе. Высоко, в чистом воздухе, он свисал на кончиках пальцев с уступа скалы; в двадцати метрах под ним расстилалась длинная, гладкая полоса щебенки. Его хватка слабела. Наверняка, подумал он, падая навзничь в совершенную, головокружительную пустоту и все быстрее съезжая по стремительно уходящему вниз склону, наверняка по сути своей это место доброжелательно, мы нравимся ему, ему хочется нравиться нам, оно нравится самому себе.

* * *

Потом все было по‑другому. Они забрались в узкую, тепловатую ванну, прихватив с собой вино, которое пили прямо из горлышка. Удовлетворенное желание породило состояние незамедлительной беззаботной ясности. Они говорили и смеялись во весь голос, не стесняясь друг друга. Джулия рассказала длинную забавную историю о жизни в соседней деревне. Стивен с преувеличенным комизмом описывал членов своего подкомитета. Они бесцеремонно обсуждали жизнь своих общих друзей за последнее время. Но даже в самые оживленные минуты разговора они ощущали неловкость, так как знали, что эта задушевность ничем не подкреплена, что у них нет причин сидеть в ванной вдвоем. Между ними оставалась неопределенность, которая не осмеливалась обрести голос. Они говорили свободно, но это была холодная, беспочвенная свобода. Вскоре их голоса начали запинаться, быстрая беседа стала замирать. Пропавший ребенок снова встал между ними. Дочь, которой не было здесь, ждала где‑то за пределами этого дома. Стивен знал, что вскоре должен будет идти. Одевшись, они почувствовали себя еще более неловко. Привычка к отчуждению не забывается подолгу. Оба словно потеряли дар речи, оба были в смятении. Прежняя холодная вежливость снова заняла свое место, и они были бессильны перед ней. Слишком легко они раскрылись до этого, слишком быстро, показав себя во всей своей уязвимости.

Спустившись вниз, Стивен наблюдал за тем, как Джулия, опустившись на колени, расстилает сырое полотенце перед камином, в котором дымились поленья. Наверное, нужно было сказать что‑то теплое, что не показалось бы легкомысленным или смешным. Но до конца вечера разговор шел о пустяках. Стивен мог думать только о том, чтобы взять Джулию за руку, но никак не решался. Они израсходовали все возможности, все напряжение физического контакта, они дошли до предела. И теперь оба были пусты. Живи они до сих пор вместе, они могли бы черпать силы из других источников, какое‑то время не обращать друг на друга внимания, взяться за какое‑нибудь дело и как‑то справиться со своей потерей. Но у них не было ничего. Печальная гордость понуждала их к обмену пустыми фразами, когда они в последний раз сели выпить чаю. Стивену мельком приоткрылась жизнь, которую Джулия вела в этом месте. Высокие сосны росли сразу за домом, окна были невелики, поэтому внутри полумрак царил даже в солнечные дни. Чтобы не давать простора сырости, ей приходилось все лето поддерживать огонь в камине. В углу комнаты стоял вычищенный кухонный стол, на котором аккуратными стопками лежали ноты, стояли свечи, чтобы читать по ночам и в ненастные дни, и банка из‑под варенья с какими‑то сорняками и теми немногочисленными цветами, которые Джулии удалось насобирать в закоулках своего лесопарка. Из другой банки торчали остро отточенные карандаши. Ее скрипки лежали в углу на полу, спрятанные в футляры, нотного пюпитра нигде не было видно. Стивен представил себе, как она бродит по проселочным тропинкам, думая – или заставляя себя не думать – о Кейт, и возвращается репетировать в этой зловещей тишине.

В любую минуту он мог снова пуститься в путь через возделанную машинами пшеничную равнину, чтобы вернуться к собственному заточению. Сидя напротив Джулии и глядя на то, как она, склонившись над чашкой чая, греет о нее руки, Стивен не ощущал никаких эмоций. Можно было начинать приучаться к чувству разъединенности с женой. Ногти на руках у нее были обкусаны, волосы не мыты, лицо имело измученный вид. Он мог научиться не любить ее, хотя бы в те минуты, когда они будут изредка встречаться друг с другом, когда он мог бы напоминать себе, что она всего лишь обыкновенный человек, женщина без малого сорока лет, которая стремится жить одиноко и довольствуется своей разбитой жизнью. Возможно, позже его будет колоть воспоминание о ее тонких голых руках, торчащих из разорванного свитера, трогательно большого для нее, в котором Стивен узнал свой собственный, и о хриплых нотках в ее голосе, когда она пыталась подавить волнение.

Когда Стивен поднялся, им ничего не оставалось, как обменяться самыми короткими прощальными словами. Джулия отворила ему дверь, они едва пожали друг другу руки, и не успел он сделать трех шагов по тропинке перед домом, как дверь за его спиной закрылась. Дойдя до калитки, Стивен обернулся. Снаружи жилище Джулии напоминало дом, нарисованный детской рукой. Квадратный, как коробка, с дверью точно посередине и четырьмя маленькими оконцами возле каждого угла, сложенный из такого же красного кирпича, что и «Колокол». Дорожка, вымощенная остатками все того же кирпича, волнообразно изгибаясь, вела от калитки к дверям. Дом стоял на прогалине, едва достигавшей двадцати метров в ширину. Со всех сторон над ней громоздились деревья. На мгновение Стивен заколебался, не вернуться ли назад, но не мог придумать, что он скажет Джулии.

Вот так из‑за упрямого сговора упорствовать в собственных несчастьях они увиделись вновь лишь много месяцев спустя. В лучшие свои минуты Стивен чувствовал, что все происшедшее случилось слишком быстро, они оказались к этому не готовы. В худшие он злился на себя за то, что приостановил ход, как ему казалось, постепенно нараставшего отчуждения. Много лет спустя он все еще недоумевал, вспоминая, как настойчиво не хотел приезжать к Джулии снова. А в то время он смотрел на это так: это не она пригласила его приехать, это он сам напросился к ней в гости. Джулия рада была видеть его, как была рада, когда он уехал, предоставив ее привычному одиночеству. Если то, что произошло, что‑то для нее значило, Джулия сама должна нарушить молчание. Если она этого не сделает, значит, она хочет, чтобы ее оставили в покое.

Дождь давно перестал. Стивен торопливо пересек шоссе неподалеку от «Колокола», твердо решив не отвлекаться на новые драмы и знаменательные встречи. Он быстро шагал по бетонной дорожке, которая вела к большому полю. В Лондоне его ждал обед у друзей, известных своими изысканными блюдами и интересными гостями, и Стивен уже опаздывал.


Сейчас читают про: