double arrow

Глава V. Далеко не всегда представители многочисленного меньшинства, состоящего из наиболее слабых членов общества


Далеко не всегда представители многочисленного меньшинства, состоящего из наиболее слабых членов общества, носили особую одежду, были освобождены от повседневного труда и различных запретов в поведении и могли уделять большую часть своего времени играм. Необходимо помнить, что детство не является естественным понятием. Было время, когда на детей смотрели как на маленьких взрослых. Детство – это открытие, социальное изобретение, которое стало возможным с повышением интеллектуального уровня и материального достатка в обществе. И наконец, детство – это привилегия. Ни один ребенок, становясь взрослым, не должен забывать, что его родители, олицетворяющие собой общество, даровали ему эту привилегию, причем за свой собственный счет.

Официальное руководство по детскому воспитанию (Управление по изданию официальных документов, Великобритания)

Стивен, сидя за рулем взятой напрокат машины, ехал по небольшой пустынной дороге, которая вела на восток, к Центральному Саффолку. Окошко в крыше было открыто на всю ширину. Стивен устал настраивать радио в поисках приемлемой музыки и теперь довольствовался напором теплого воздуха и ощущением новизны от того, что в первый раз в этом году сел за руль. В заднем кармане его брюк лежала открытка, которую он написал Джулии. Судя по всему, Джулия хотела, чтобы ее оставили в покое. Стивен не знал, стоит ли посылать ей открытку. Солнце высоко стояло у него за спиной, и видимость впереди была изумительно ясной. Дорога, зажатая с обеих сторон бетонированными дренажными рвами, плавно петляла через протянувшуюся на многие мили сосновую лесополосу, прорезанную широким коридором вырубленных пней и засохшего папоротника. Впоследствии Стивен вспоминал, что хорошо выспался накануне. Он был расслаблен, но сохранял бдительность. Стрелка спидометра дрожала возле отметки сто двадцать, и Стивен лишь слегка притормозил, поравнявшись с большим грузовиком розового цвета.

Во всем последовавшем быстрота, с которой события сменяли друг друга, была уравновешена замедленным ходом времени. Стивен собрался обогнать грузовик, как вдруг что‑то произошло – он даже не разглядел что – с колесами грузовика, там возник какой‑то сбой, облачко пыли, а затем что‑то черное и длинное прянуло на него с расстояния в тридцать метров. Оно хлопнуло о ветровое стекло, задержалось там на мгновение и сорвалось прочь, прежде чем Стивен успел понять, что это было. А затем – или одновременно? – задняя часть грузовика совершила несколько сложных движений, раскачиваясь и балансируя на ходу, и завихляла по шоссе, разбрызгивая искры, яркие даже в солнечном свете. Что‑то изогнутое и металлическое отлетело в сторону. К этому моменту Стивен успел поставить ногу на тормоз, успел заметить висячий замок, болтавшийся на свободном фланце грузовика, и надпись «Помой меня, водитель», процарапанную в глубоком слое грязи. Послышался визг скребущего об асфальт металла, и вылетели новые искры, настолько густые, что вспыхнуло белое пламя, словно подтолкнувшее заднюю часть грузовика в воздух. Стивен начал нажимать на тормоз, когда увидел перед собой покрытые пылью крутящиеся колеса, масляную выпуклость дифференциала, распределительный вал, а затем, на уровне своего лица, днище коробки передач. Вставший на попа грузовик качнулся на передке раз или два и лениво, будто нерешительно, начал совершать кувырок, показав Стивену перевернутую радиаторную решетку, ослепив его скатывающейся вспышкой ветрового стекла и оглушив гулким ударом кабины об асфальт, после чего снова подскочил вверх примерно на метр и опять упал, закачавшись на снопе искр. Затем грузовик круто развернулся, встав поперек дороги во всю длину, перекатился на бок и резко остановился не больше чем в тридцати метрах от Стивена, летевшего на него, как он успел оценить, словно глядя на все со стороны, со скоростью семьдесят пять километров в час.

В этот краткий отрезок времени, замедлившего свой ход, к Стивену пришло острое чувство обновления. Словно мгновение назад все привычные условия и обстоятельства переменились. Отныне жить надо было по другим правилам, и он испытал нечто вроде ужаса, словно в одиночестве шел по огромному городу на только что открытой планете. Он успел еще ощутить легкое сожаление, искреннюю ностальгию по доброму старому времени, когда грузовик эффектно кувыркался на дороге, а он еще мог смотреть на него глазами стороннего наблюдателя. Но теперь пришла пора собраться и действовать. Стивен мчал машину прямо в двухметровую щель, образовавшуюся между дорожным указателем и передним бампером неподвижно замершего грузовика. Он уже снял ногу с педали тормозов, рассудив – при этом Стивен был так уверен, словно только что написал об этом целую монографию, – что тормоза лишь утянут машину в сторону и помешают его замыслу. Вместо этого он сполз пониже в водительском кресле и твердо держал руль, но не слишком сжимая руки, чтобы успеть вскинуть их и прикрыть голову, в случае если он промахнется. Стивен мысленно воззвал к Джулии и Кейт, точнее, из него сами собой вырвались импульсы любви и тревоги. Были и другие люди, о которых ему следовало подумать, он знал это, но времени оставалось слишком мало, меньше чем полсекунды, и, к счастью, никто больше не пришел ему на память и не отвлек его внимания. Когда Стивен переключился на вторую скорость и небольшой автомобиль протестующе завыл, стало ясно, что он не должен думать слишком напряженно, что ему надо положиться на расслабленные и рассеянные мысли, что он должен представить себя уже там, в щели. Звук этого слова, которое он, видимо, произнес вслух, совпал с резким треском стекла и металла, и вот он уже был по ту сторону проема и тормозил, оставив ручку от дверцы и зеркало бокового вида на дороге в двадцати метрах позади себя.

Не облегчение и не потрясение – прежде всего Стивена охватило острое чувство надежды, что шофер грузовика видел этот подвиг водительского искусства. Стивен сидел неподвижно, все еще сжимая руль, и смотрел на себя глазами человека из кабины автомобиля, оставшегося позади. Если не этот шофер, пусть вместо него будет какой‑нибудь случайный прохожий или фермер, словом, кто угодно, понимающий в автомобилях и способный в полной мере оценить то, что сделал Стивен. Ему хотелось аплодисментов, он жаждал, чтобы на переднем сиденье у него был пассажир, который повернулся бы к нему с сияющими глазами. В сущности, он хотел, чтобы это была Джулия. Тут Стивен засмеялся и стал кричать: «Ты видела? Видела?» И вслед за этим: «Ты смог! Смог!» Все, что произошло, заняло не более пяти секунд. Джулия сумела бы оценить, что случилось со временем, как интенсивность событий исказила его протяженность. Сейчас бы они обсуждали происшедшее, потрясенные тем, что остались живы, пытаясь понять, что за этим скрывается, какое значение это может иметь для их будущего. Стивен снова рассмеялся, на этот раз громче, так что даже закашлялся. Сейчас бы они с Джулией целовались, откупорив одну из двух бутылок шампанского, лежавших на заднем сиденье, расстегивая друг на друге одежду, празднуя свое спасение в оседающей вокруг пыли. Вот было бы здорово! Он закрыл руками лицо и быстро, судорожно расплакался. Затем, изо всех сил высморкавшись в желтую тряпку для смахивания пыли, которой снабдила его фирма проката, Стивен вышел из машины.

Для того чтобы следить за Стивеном, водителю перевернувшегося автомобиля нужно было проделать дыру в крыше своей кабины. Стивен не сразу понял это, шагая назад по дороге к грузовику. Его передняя часть была так ужасно сплющена и покорежена, что с первого взгляда трудно было определить, куда она должна была смотреть в неповрежденном виде. По дороге Стивен заботливо отбросил на обочину загубленную дверную ручку и боковое зеркало своей машины. Воздух впереди дрожал от испарений дизельного топлива. Под подошвами неприятно скрежетало стекло. Стивену вдруг пришло в голову, что водитель грузовика может быть мертв. Он осторожно приблизился к кабине, пытаясь понять, где находится дверца или какое‑нибудь другое отверстие. Но металлическая конструкция сложилась внутрь, подмяв саму себя; она напоминала крепко сжатый кулак или плотно сомкнутый беззубый рот. Поставив ногу на эту груду обломков, Стивен привстал на ней, и его лицо оказалось вровень с ветровым стеклом. Поверхность стекла, испещренная сеткой трещин, была мутной и непрозрачной. Поднявшись выше и обнаружив боковое окно, Стивен сумел увидеть только обивочную ткань потолка, тесно прижатую к стеклу. Дорога была вымощена так аккуратно, что в поисках подходящего камня ему пришлось перепрыгнуть через бетонированный дренажный ров и обшарить заросли папоротника. Вернувшись с камнем к грузовику, Стивен постучал им по обломкам кабины.

Он прочистил горло и нелепо позвал посреди тишины, повисшей над дорогой:

– Эй! Вы меня слышите? – и затем громче: – Эй!

Глубоко внутри кабины послышалось какое‑то движение, затем наступило короткое молчание, затем где‑то рядом со Стивеном мужской голос проговорил два слова, прозвучавших как два неразборчивых выдоха. Голос раздавался глухо, словно негромкое бормотание в забитой мебелью комнате. Стивен позвал еще раз и тут же оборвал себя: его крик перекрыл голос, повторявший свои два односложных слова. На этот раз Стивен выждал несколько секунд, вглядываясь в месиво хрома и металла в поисках какой‑нибудь щели. Когда он позвал опять, голос ответил теми же двумя словами равной длины. «Я здесь»? «Дай пить»? Стивен обошел вокруг кабины, стараясь, чтобы его речь звучала твердо:

– Я не могу разобрать, что вы говорите. Я пытаюсь вас найти.

Он вернулся на прежнее место. Наступила пауза, во время которой человек внутри, видимо, собирался с силами. Наконец Стивен услышал резкий вдох и голос, отчетливо произнесший:

– Глянь вниз.

У самых своих ног Стивен увидел голову. Она торчала из вертикального стального разрыва. Здесь же была и голая рука, попавшая под голову; она прижималась к лицу и загораживала рот. Стивен опустился на колени. Он без колебаний дотронулся до головы незнакомца. Волосы у того были темно‑русые и густые. На макушке имелась лысина размером с большую монету. Человек уткнулся лицом в асфальт, но Стивену было видно, что по крайней мере один его глаз закрыт.

Разрыв в действительности оказался расщелиной между двумя покореженными секциями листового железа. Стивен сумел разглядеть в полутьме верхнюю часть плеча и красно‑черный ярлык на воротнике рабочей рубашки. Он осторожно похлопал водителя по лицу, и глаз приоткрылся.

– Вам больно? – спросил Стивен. – Подождете, пока я приведу помощь?

Водитель попытался ответить, но предплечье руки, подпиравшее подбородок, мешало ему говорить. Стивен обеими руками приподнял его голову и носком ноги отпихнул руку в сторону.

Водитель буркнул и закрыл глаза. Когда он снова открыл их, то сказал:

– У тебя найдется бумага и карандаш, дружище? Я хочу, чтобы ты кое‑что записал для меня.

Он говорил с лондонским выговором, хрипло и дружелюбно. В кармане у Стивена лежали блокнот и ручка, но он не стал доставать их.

– Вас нужно вытащить отсюда. Может быть, у вас идет кровь. И здесь повсюду разлито горючее.

Ответ водителя прозвучал вполне рассудительно:

– Кажется, мне уже не выкарабкаться. Окажи мне услугу и отправь пару посланий. А если потом сумеешь меня вытащить, то ведь хуже от этого не будет, верно?

Как любой другой человек, Стивен с уважением относился к прощальным посланиям.

– Первое будет для Джейн Филд, Тэббит‑Хаус, номер двадцать три шестнадцать, Энцио‑роуд, Саут‑Вест, девять.

– Это недалеко от меня.

– Дорогая Джейн, я люблю тебя. – Водитель прикрыл глаза и подумал. – Я видел тебя во сне прошлой ночью. Я всегда хотел вернуться к тебе. Ты ведь знала это, верно? Я был уверен, что со мной обязательно что‑то случится. Твой Джо. Ах да, и добавь: поцелуй за меня детей. Теперь следующее, для Пита Тэппа, триста девять, Брикстон‑роуд, Саут‑Вест, два. Дорогой Пит, дружище, это случилось со мной первым. Так что в субботу ничего не получится. Поставь там, знаешь, пару восклицательных знаков. Я остался должен тебе сотню фунтов. Получи их с Джейн. Я хочу, чтобы ты забрал к себе Бесси. Ей нужна одна банка консервов в день, где‑нибудь около шести, смешай с сухарями и добавь миску молока. И без шоколада. Привет, Джо. И вот еще что, припиши к первой записке: я должен Питу сто фунтов.

Стивен перевернул страницу в блокноте и остановился в ожидании. Водитель разглядывал дорожное покрытие. Наконец он сказал задумчивым голосом:

– Теперь для мистера Корнера, через Стоквелл‑Мэй‑нор‑Скул, Саут‑Вест, девять. Дорогой мистер Корнер, не думаю, чтобы вы помнили меня. Я ушел из школы почти четырнадцать лет назад. Вы выгнали меня из своего класса со словами, что из меня никогда не выйдет ничего путного. Ну а теперь у меня свое дело и свой грузовик, за который я уже почти все выплатил, розовый двадцатитонный «Фаршнелль». Я часто думаю о том, что вы тогда сказали, и я хотел, чтобы вы это знали. Искренне ваш, Джозеф Фергюссон, двадцати восьми лет. Теперь для Уэнди Макгуайр, тринадцать, Фокс‑роуд, Ипсвич. Милая…

Стивен громко захлопнул блокнот и встал.

– Черт! – воскликнул он, быстро направляясь к своей машине.

Открыв багажник, он принялся раздраженно рыться внутри, пока не нашел домкрат, спрятанный в укромном углу за пустой канистрой.

– Говорю тебе, – сказал водитель, когда Стивен вернулся и попытался боком просунуть домкрат в расщелину между листами железа, – я ничего не чувствую ниже шеи. Я не хочу этого видеть.

На первый взгляд рваные края расщелины не могли послужить точкой опоры. Но мысль о том, что водитель снова начнет диктовать ему послания, подхлестнула Стивена, так что в конце концов домкрат встал на место и Стивен начал вращать трещотку.

Голова водителя, прижатая щекой к гудронированному асфальту, лежала у Стивена между колен. Домкрат находился примерно в полуметре над шеей и распирал железо под углом. Когда повороты трещотки стали даваться с усилием, подошва домкрата начала отжимать нижний лист в сторону, понемногу увеличивая расщелину. Верхний край домкрата упирался во что‑то слишком тяжелое, что не проминалось и обеспечивало необходимую опору. Расширив щель на три или четыре дюйма, Стивен передвинул домкрат, на этот раз установив его вертикально, так что подошва оказалась рядом с горлом водителя. С пронзительным скрипом, как будто ногтем провели по классной доске, рваная часть грузовика начала приподниматься. Она поддалась на шесть дюймов, прежде чем домкрат наткнулся на что‑то неподъемное. Стивен стал вглядываться в темное пространство, где свернулось тело водителя. Крови не было видно, как и других признаков повреждения. Стараясь не сдвинуть домкрат, Стивен взял мужчину за плечо одной рукой, а другую завел ему под лицо и потянул на себя. Водитель застонал.

– Вам придется мне помочь, – сказал Стивен. – Поднимите голову, чтобы я смог взять вас за подбородок.

На этот раз ему удалось сдвинуть тело водителя почти на дюйм. После нескольких попыток водитель смог пустить в ход свободную руку и подтянуться на ней, и тогда Стивен взял его под мышки и целиком выташил наружу.

Пока они шли к машине Стивена, водитель бережно поддерживал запястье своей руки.

– Думаю, оно сломано, – печально сказал он. – В субботу я должен был играть на турнире по снукеру.

Стивен, который теперь сам дрожал и чувствовал слабость в ногах, решил, что мужчина находится в состоянии шока. Он помог ему забраться на переднее сиденье и пристегнул его ремнем безопасности. Но дверца с водительской стороны не открывалась без ручки, и Стивену пришлось снова поднять его, чтобы протиснуться на свое место. После того как они наконец устроились, они еще минуту или две продолжали сидеть неподвижно. Привычные движения, необходимые для того, чтобы вставить ключ зажигания, повернуть рычаг скоростей и крепко взяться за руль, успокоили Стивена. Он взглянул на водителя грузовика, который смотрел прямо перед собой через ветровое стекло и дрожал.

– Слушай, Джо, это чудо, что ты остался жив. Джо провел языком по губам и сказал:

– Пить хочется.

Стивен потянулся за бутылкой, лежавшей на заднем сиденье.

– Шампанское – это все, что у нас есть. Выбитая пробка отскочила от приборной доски и

крепко ударила Джо по уху. Он ухмыльнулся, взяв в руки бутылку. Обхватив ртом дымящееся горлышко, он закрыл глаза и принялся тянуть шампанское. Они передавали друг другу бутылку и не сказали ни слова, пока она не опустела. Когда это произошло, Джо рыгнул и спросил у Стивена, как его зовут.

– Классно, Стивен, сукин ты сын! Я бы не додумался до домкрата. – Он посмотрел на свое запястье и изумленно сказал: – Я жив. Я даже не покалечился.

Они захохотали, и Стивен в красках рассказал историю о двухметровой щели, через которую он проскочил, о том, как замедлилось время и как дорожным указателем срезало боковое зеркало и ручку дверцы.

– Классно, – опять пробормотал Джо и добавил: – Классный ты мужик, Стивен.

Стивен потянулся за второй бутылкой шампанского. Они принялись восстанавливать картину происшедшего с разных точек зрения. Джо сказал, что ему показалось, будто чья‑то гигантская рука подхватила грузовик и швырнула его в небо. Он вспомнил, как дорожное покрытие поднялось к самому его лицу, затем он мельком увидел машину позади себя, перевернутую вверх колесами, а потом все вокруг перемешалось. Чудо, говорили они, охренеть, какое чудо. Когда вторая бутылка стала подходить к концу, они развеселились и принялись орать от избытка чувств, а поскольку пить было больше нечего, затянули «Он был веселый малый», причем на слове «он» каждый указывал пальцем на другого.

После того как они отъехали, Стивен вспомнил про домкрат и решил: пусть остается там, где он сейчас. Они направились к ближайшему городу и по дороге обсуждали, куда следует отвезти Джо в первую очередь – в больницу или в полицию. Сам Джо настаивал на полиции:

– Все, что мне сейчас нужно, это хороший страховой агент.

Они мчались, делая больше ста пятидесяти километров в час, пока Стивен не вспомнил, что почти пьян, и не сбросил скорость. Джо некоторое время молчал и лишь заметил, когда они въехали в пригород:

– Знавал я тут одну хорошенькую девчонку. Когда они очутились в центре города, оглядываясь в поисках полицейского участка, Джо спросил:

– Сколько времени я провел там, внутри? Два часа? Три?

– Около десяти минут. Или меньше.

Джо все еще бормотал про себя, что это невероятно, когда Стивен нашел участок и остановился.

– Что ты об этом думаешь? Ну, о времени? – спросил он.

Джо, не мигая, глядел через окно на трех вооруженных полицейских, которые садились в патрульную машину.

– Не знаю. Однажды я сидел безвылазно почти два года. Нечем было заняться, ничего не происходит, каждый сучий день одно и то же. И знаешь что? Оно пролетело в одно мгновение, это время. Все кончилось, прежде чем я успел понять, где я. Так что ясно. Когда много чего случается, то и время тянется дольше.

Они вышли из машины и остановились на тротуаре. Праздничное настроение быстро испарялось.

– Так ты остался жив, – произнес Стивен, возможно, уже в десятый раз за последние полчаса. – Что, по‑твоему, это значит? Что‑нибудь в твоей жизни изменится?

Джо уже успел все обдумать, ответ у него был готов:

– Это значит, что я вернусь к Джейн и детям и пошлю на хрен Уэнди Макгуайр. А еще это значит, что я куплю на страховку пару подержанных грузовиков.

Вспомнив при этих словах о ждавшем его важном деле, он повернулся и пошел по направлению к участку, все еще слишком ошеломленный, решил Стивен, чтобы заботиться о таких формальностях, как изъявление благодарности и прощальное рукопожатие. Когда Джо остановился и уступил дорогу двум женщинам‑полицейским, прежде чем скрыться за вращающимися дверьми, Стивен подумал о посланиях, оставшихся в его блокноте, и почувствовал, что они обременяют его. Он вырвал исписанные страницы и затем, достав свою открытку из заднего кармана, наклонился над сточной решеткой и спустил все это в канализацию.

* * *

Должно быть, благодаря влиянию младшего министра хвойные плантации и машины для стрижки живых изгородей не появлялись в непосредственной близи от Огбурн‑Сент‑Феликс. Лес площадью в пятьсот акров, бывший небольшой рощицей еще до норманнского вторжения и упомянутый в кадастровой книге Вильгельма Завоевателя, умещался на пятачке земли, облюбованном профессиональными фотографами и кинорежиссерами из‑за его сходства с тем, как, по общему мнению, должна была выглядеть сельская местность старой Англии. Номинально лес принадлежал какому‑то замшелому богоугодному заведению. В результате им владел хозяин единственного дома на этом участке, обязанный покрывать все расходы по его содержанию. Дом, состоявший из шеренги трех соединенных между собой хижин, оставшихся от дровосеков, занимал небольшую прогалину на южной опушке леса. Подъехать к нему можно было по боковой дороге, а затем по усеянной рытвинами грунтовке, обрамленной рядами рябиновых и липовых деревьев. Только бывалый посетитель знал, что широкие и густые заросли подлеска служили Даркам дикой изгородью и что летом нужно было постараться, чтобы найти в путанице кустарников калитку, которая открывала проход через зеленый туннель, откуда, миновав арку из роз, можно было попасть в сад, разбитый Тельмой перед коттеджем.

Прежде чем приехать сюда, Стивен остановился в ближайшем городке, в котором наличествовал супермаркет, чтобы пополнить запасы шампанского. Там, направляясь со своими покупками через площадь к главному отелю этого местечка, он пережил несколько неприятных минут. Ему хотелось принять душ и выпить хорошую порцию виски. Он не был готов к встрече с группой нищих, собравшихся вокруг входа. Эти выглядели не такими потрепанными, как их лондонские собратья, у них был более здоровый и самоуверенный вид. Когда он приблизился, они громко рассмеялись, а один мускулистый старик в подвязанном бечевками одеянии сплюнул на мостовую и потер руки. Видимо, здесь не следили за соблюдением обычных правил. По закону нищим не разрешалось работать даже в парах. Им положено было постоянно двигаться, следуя официально дозволенному маршруту. И уж конечно, им запрещалось собираться группами вокруг входов в общественные места, подкарауливая прохожих. Даже значки свои они здесь носили неправильно. Они прикручивали их бечевкой к загорелым, жилистым предплечьям, а пара девушек носила их на голове, пришив к цветным лентам. Среди нищих был один настоящий гигант, нацепивший значок на глаз вместо повязки. Молодой человек с лысой головой, покрытой татуировками, приспособил его в качестве серьги.

Приблизившись к ним, Стивен ощутил неловкость за свой пакет, в котором позвякивали бутылки, и за вызывающий блеск золотой фольги, сверкавшей на солнце. Нищие уже заметили его, и путь назад был отрезан. Это все правительство со своими подлыми законами, подумал Стивен. Тем не менее ничего подобного в Лондоне не допустили бы ни на минуту, и он оглянулся в поисках полицейского. Стивен замедлил шаги, и вскоре они окружили его со всех сторон. Теперь Стивен глядел прямо перед собой, не замечая никого вокруг. Он услышал чей‑то голос: «Эй, десятки не найдется?» – но не остановился. Краем глаза он успел заметить карманное издание Шелли в руках у одной из девушек. Кто‑то потянул его за пакет, и Стивен грубо рванул его обратно к себе. Другой голос, пародируя интеллигентную речь, заметил: «Хмм, "Боллинже". Потрясающе правильный выбор!» Вокруг рассмеялись, пока Стивен прокладывал себе путь через облако густого запаха пота и дешевых духов.

Именно это досадное происшествие, а не авария на дороге занимало его мысли, когда он направил машину по ухабистому проселку к дому Дарков. Стивен чувствовал себя предателем. Вот бледный мужчина в белой шелковой рубашке с бутылками шампанского в руках, а вот бродяги у ворот. В течение многих лет он убеждал себя, что сердцем он вместе с бездомными, что богат он лишь благодаря случайности и что однажды вполне может оказаться на дороге с мешком, в котором уместятся все его пожитки. Но время определило его место. Он был из тех, кто оглядывается в поисках полиции при виде немытого нищего. Теперь он был на другой стороне. Иначе почему он делал вид, будто никого не замечает? Почему было не признать, что за ними большинство, и не посмотреть им прямо в глаза, как он сделал бы прежде, и не поделиться с ними мелочью, хозяином которой он стал лишь по счастливой случайности? Стивен остановил машину и теперь шел по заросшей тропинке, которая вела к калитке. Резкий запах дешевых духов там, возле гостиницы, вывел его из равновесия. Это был запах живущей точно во сне девушки, которую он знавал в Кандагаре, запах запущенных квартир, арендуемых в складчину в Западном Лондоне, запах концертов под открытым небом в Монтане. Банальная мысль о необратимости хода времени потрясла его. Когда‑то он был легок на подъем. Жизнь казалась ему приключением с неизвестным концом, он беззаботно расставался с вещами, непредвиденные случайности его забавляли, счастливые совпадения могли увлечь куда угодно. Когда все это прекратилось? Когда, например, он начал думать, что вещи, которыми он владеет, действительно принадлежат ему, являются его неотъемлемой собственностью? Он не мог вспомнить.

Стивен остановился в темном туннеле под сводами пышно разросшегося кустарника, поставил на землю портфель с принадлежностями для ночлега и пакет с шампанским и приготовился к встрече с друзьями. В полумраке от его рук исходило белое свечение. Он приложил их к глазам. Болезненный груз недавнего прошлого переполнял его тело, словно тяжелый грипп. Если бы он мог жить только настоящим, он вздохнул бы свободно. Но мне не нравится это настоящее, подумал он и подобрал вещи. Выпрямившись, он увидел человеческий силуэт на фоне неба в обрамлении свисающих роз. Тельма следила за ним.

– Долго ты там прятался? – спросила она, когда они обменялись поцелуями.

Ему не удалось придать голосу беззаботную интонацию, когда он ответил: «Целую вечность», – поэтому, стараясь загладить неловкость, он протянул ей уже нагревшиеся бутылки с шампанским и предложил открыть одну тотчас же, хотя шампанского ему сейчас совсем не хотелось.

Тельма провела его в дом. Дверь и все окна были широко распахнуты навстречу вечернему солнцу. Они вошли в небольшую столовую с каменным полом, от которого, как от воды, поднималась прохлада. Стивен подождал, пока Тельма вышла в поисках подходящих стаканов. На книжных полках стояли чучела птиц в круглых клетках, представленные в естественной среде своего обитания. Рыжевато‑коричневая сова глубоко запустила когти в набитую соломой мышь. В прямоугольном аквариуме выдра сомкнула челюсти вокруг полуразвалившейся рыбы. Стивен положил локти на неустойчивый круглый столик и приободрился. Под рукой у него стояла бутылка бургундского, рядом лежала свежевынутая пробка. Запах жареного мяса и чеснока смешивался с ароматом жимолости, который плыл по оконному карнизу у него за спиной. На кухне Тельма наполняла ведерко льдом, а из сада неслась какофония птичьих голосов.

Они уселись под грушевым деревом за покрытый ржавчиной железный стол, стоявший посреди полосы нескошенной травы в окружении гигантских маков, львиных зевов и еще каких‑то цветов, которые Стивен принимал за волчий боб, пока не услышал, как Тельма называет их живокостью.

Она поставила два стакана рядом с ведерком со льдом и разлила шампанское.

– Чарльз сейчас в лесу. Тебе придется сходить его поискать.

Стивен содрогнулся от кислого вкуса и подумал о красном вине, которое осталось в доме. Подошла бы ему сейчас и хорошая порция виски. Поскольку им нужно было обсудить слишком многое, они заговорили о саде. Точнее, Тельма объясняла, а Стивен с пониманием кивал. Лишь когда он указал на заросли васильков и спросил, что это такое, она осознала всю степень его невежества. Она рассказала ему про дальние углы сада, где ухоженные растения сливались с дикими зарослями, так что между ними не было видимой границы, и про то, как она выращивает полевые цветы ради их семян, которые она собиралась хранить, по ее словам, для поддержания генофонда.

– Даже примулы почти исчезли. Следующими будут лютики.

– Все меняется к худшему, – заметил Стивен. – Хоть что‑нибудь становится лучше?

– Это ты вращаешься в свете. Тебе лучше знать. Стивен крепко задумался.

– Все холмы в Сассексе засадили елями и соснами. Меньше чем через двадцать лет мы перестанем ввозить древесину.

Они выпили за это, и Стивен спросил о том, как движется ее книга. Они избегали говорить о Чарльзе. Работа идет хорошо, ответила Тельма, четверть книги уже готова, а на другую составлен договор. Она стала спрашивать о последних новостях в подкомитете, и Стивен вспомнил и пересказал свой разговор с премьер‑министром. Тельма не выразила удивления.

– Это естественно, Чарльз был на особом счету. Это держалось в секрете, хотя я никогда до конца не понимала почему. Должно быть, чтобы не возбуждать зависти. К тому же тут отчасти замешаны нежность и страсть.

– Страсть?

По слухам, к премьер‑министру это слово не имело ни малейшего отношения.

– Всякое бывает. В политике Чарльз мог сойти за юношу, за мальчика.

– И поэтому ты хотела, чтобы он вышел в отставку? Тельма покачала головой.

– Я ничего тебе не скажу, пока ты сам не увидишь его.

– Но он счастлив?

– Ступай и убедись сам. Иди по тропинке, которая начинается от кухни. Там, где она пересекает главную дорогу, поверни налево. Рано или поздно вы обязательно встретитесь.

Двадцать минут спустя Стивен отправился на поиски Чарльза. Широкая, заросшая травой дорожка обегала лес кругом, делая неправильный овал, который, по словам Тельмы, не спеша можно было обойти за час. По пути попадались прогалины, и тогда с одной стороны за деревьями было видно поле. В других местах приходилось углубляться в заросли, и дорожка сужалась до еле видной тропинки. Света здесь было мало, а вместо травы рос плющ, по которому Стивен ступал с неохотой, потому что его листья лопались под ногами с неприятным хлопающим звуком. Когда он бродил по этому лесу в прошлый раз, Чарльз был еще в правительстве, а все вокруг стояло голым и безжизненным. Сезонные перемены протекали так постепенно, что оказались полной неожиданностью. И теперь он не узнавал этих мест. Зной не проникал сюда. Неведение Стивена относительно названий деревьев и растений лишь увеличивало впечатление от их изобилия. Лес пережил настоящий взрыв, он потонул в хаосе произрастания, ему грозило захлебнуться от собственной избыточности.

Там, где дорожка пересекала ручей, огибала большой валун или бежала через остатки каменной стены, ее обступали миниатюрные заросли Амазонки: джунгли из мха, флюоресцирующие лишайники, микроскопические деревца. А над головой свисали ползучие растения, толстые как веревки, загораживающие свет. Внизу, под ногами, росли огромные листья капусты и ревеня, ветви папоротника, стебли, согнувшиеся пополам под тяжестью своих головок. На одной прогалине под открытым небом росла экстравагантная россыпь фиолетовых цветов, а в другом, более темном месте клубилось облачко чеснока – напоминание об обеде.

Этому лесу нужен ребенок, подумал Стивен, уступая неизбежному. Кейт не отвлекалась бы мыслями о машинах, проносившихся в полумиле отсюда, о границах опушки и обо всем, что лежит по ту сторону: о дорогах, мнениях, правительстве. Сам лес, вот этот паук, крутящийся на своей нити, этот жук, неуклюже карабкающийся по краю листа, были бы для нее целым миром, один момент вместил бы в себя всю Вселенную. Стивену не хватало ее благотворного влияния, ее уроков, обучавших его радоваться отдельным вещам, ее умения наполнять настоящее и наполняться им до самых краев, когда индивидуальная ограниченность растворяется без остатка. Сам он всегда чувствовал внутреннюю отстраненность, никогда не мог погрузиться в игру с головой, не был до конца серьезен. Кажется, Ницше называл настоящей зрелостью умение быть серьезным, подобно ребенку во время игры?

Как‑то раз они с Джулией привезли Кейт в Корнуолл. Это был их маленький праздник, посвященный первому концерту, который Джулия дала со своим струнным квартетом. Пройдя около двух миль, они отыскали подходящий пляж. Под вечер им пришло в голову построить песчаную крепость у самой кромки воды. Кейт пришла в волнение. Она была в том возрасте, когда все должно было быть по правде. Стены должны были быть расчерчены на квадраты, в них нужно было проделать все положенные окна, раковины на фасаде следовало вправить на одинаковом расстоянии друг от друга, а центральную площадку внутри укрепления необходимо было выстелить мягкими сухими водорослями. Стивен и Джулия собирались повозиться с дочерью, пока не настанет время уходить. Они уже искупались, и вся провизия для пикника была съедена. Но вскоре, причем они даже не поняли, как это случилось, процесс захватил их, они прониклись настойчивостью девочки и работали, не думая о времени, не обращая внимания на приближающийся прилив. Все трое трудились в шумном согласии, поделив между собой одно ведерко и две лопатки, бесцеремонно командуя друг другом, награждая друг друга аплодисментами, осыпая насмешками за неудачный выбор ракушки или неровное окно, бегая – ни разу они не перешли на шаг – по пляжу в поисках нового материала.

После того как все было готово и они несколько раз обошли вокруг своей постройки, все трое втиснулись внутрь и уселись в ожидании прилива. Кейт была уверена, что их крепость, так хорошо выстроенная, сумеет противостоять морю. Стивен и Джулия, разделяя эту уверенность, насмехались над водой, пока она просто плескалась вокруг стен, и прогоняли ее криками, когда она слизывала кусок их укреплений. Пока они ожидали окончательного краха своих трудов, Кейт, стиснутая между ними, упрашивала их остаться здесь навсегда. Ей хотелось, чтобы крепость стала их домом. Они забросят привычные лондонские дела, поселятся на пляже и вечно будут играть в эту игру. Но именно после этих слов взрослые стряхнули с себя чары, начали поглядывать на часы и переговариваться насчет ужина и множества других неотложных дел. Они напомнили Кейт, что сначала им нужно съездить домой, чтобы взять пижамы и зубные щетки. Эта мысль показалась ей привлекательной и здравой, и она позволила, чтобы ее уговорили вернуться по тропинке к ожидавшей их машине. В течение нескольких дней после этого, прежде чем все окончательно было забыто, Кейт порывалась узнать, когда они вернутся к их новой жизни в крепости из песка. Она спрашивала совершенно серьезно. Стивен подумал, что, если бы он все мог делать с такой настойчивостью и самоотдачей, с которыми тогда помогал Кейт строить крепость, он был бы всесилен, он был бы счастлив.

Он дошел до того места, где дорожка поворачивала направо к центру леса и начинался небольшой уклон в низину. Деревья переплетали ветви над тропой наподобие полога, через который вечернее солнце бросало оранжевые блики неправильной формы на темнеющую траву. Там, где кончался уклон, стоял засохший дуб, от которого остался один прогнивший ствол. Стивен был в двадцати шагах от этого дуба, когда из‑за него вышел какой‑то мальчишка и встал, глядя прямо на Стивена. Стивен тоже остановился. Пятна света мелькали при каждом порыве ветра. Трудно было разглядеть что‑либо отчетливо, но Стивен сразу увидел, что этот мальчишка был из породы тех, кем он восхищался и перед кем трепетал, будучи школьником. У мальчишки было бледное лицо в обрамлении рыжеватых волос. Держался он слишком самоуверенно, с хорошо знакомой Стивену дерзостью. Вид у него был старомодный; серая фланелевая рубашка с закатанными рукавами и вылезшим подолом, обвисшие серые шорты на полосатом эластичном ремне с пряжкой в виде серебряной змейки, раздувшиеся карманы с торчащей из них рогаткой и расцарапанные коленки. Все это напомнило Стивену фотографии школьников времен Второй мировой войны, которые перед отправкой в эвакуацию снимались вместе с учителями на платформах лондонских вокзалов.

– Привет, – произнес Стивен дружеским голосом, подходя ближе. – Ты что здесь делаешь?

Мальчишка выпрямился, прислонился к дубу, поднял ногу и почесал лодыжку другой ноги носком стоптанной сандалии.

– Ничё. Жду.

– Чего?

– Тебя, дурак.

– Чарльз!

Пересекая разделявшее их пространство и протягивая руку, Стивен не был уверен, что встретит рукопожатие. Но Чарльз пожал ему руку, а затем, обхватив Стивена за шею, обнял, прижав к себе. От него пахло лакричными леденцами и, менее ощутимо, влажной землей.

Чарльз отпрянул от него и двинулся по тропинке.

– Хочешь, покажу тебе мое место? – спросил он и, не дожидаясь ответа, зашагал в глубь леса по тропинке, окаймленной с обеих сторон высокими папоротниками.

Стивен последовал за ним, стараясь держаться рядом, не отводя взгляда от рогатки, торчащей из кармана его друга. Кожаный кружок опасно болтался на резиновых жгутах. Они пересекли прогалину, на которой полевые злаки росли среди древесных пней, и снова углубились в лес, где все деревья были зрелыми великанами. Они шли быстро, и время от времени Стивену приходилось переходить на бег, чтобы не отстать. Чарльз, запыхавшись, бросал бессвязные фразы, не поворачивая головы. Стивену не все удалось расслышать. Чарльз, казалось, говорил сам с собой:

– Правда, здорово… возился все лето… все сам… мое место…

Стивен успел заметить, что его друг вовсе не стал меньше ростом, как ему сперва показалось. Просто Чарльз выглядел более худощавым и цепким в движениях. Его волосы отросли спереди, образуя челку, а за ушами были коротко подстрижены. Лишь открытые, широкие движения, быстрая речь и напряженный взгляд, его не стесненная, импульсивная походка вразвалку, то, как его ноги и локти взметнулись, когда он огибал угол, чтобы свернуть на другую, еще более узкую тропинку, а также нежелание участвовать в ритуалах и формальностях, принятых при встрече взрослых людей, придавали ему вид десятилетнего мальчишки.

Тем временем они достигли другой, более узкой прогалины, в центре которой стояло дерево необъятной ширины в поперечнике.

Чарльз пошарил в траве и поднял обломок камня.

– Видишь? Видишь? – Он явно не собирался продолжать, пока Стивен не сказал «да». – Вот чем я заколачивал их.

Чарльз указал на шестидюймовый гвоздь, забитый в ствол дерева в полуметре над землей, а затем на другой, вбитый в полуметре над первым. Всего более десятка гвоздей неровной линией уходили вверх по стволу, достигая первой ветви, расположенной в десяти метрах над землей. Чарльз потянул Стивена за локоть к вытоптанному участку травы у подножия дерева.

– Вон, наверху! – закричал он. – Смотри, смотри!

Стивен запрокинул голову и ничего не увидел, кроме головокружительной путаницы ветвей, разделявшихся на все новые и новые отростки.

– Нет, нет! – настаивал Чарльз.

Он обеими руками схватил голову Стивена и задрал ее еще дальше назад. Среди самых верхних ветвей виднелась черная точка.

– Что это? – спросил Стивен. – Гнездо? Чарльз ждал именно этого вопроса и от радости подпрыгнул на месте.

– Это не гнездо, дурачок. Это мое место. Мой тайник!

– Невероятно, – сказал Стивен.

Чарльз поглубже запихнул свою рогатку в карман.

– Полезли?

Он наступил левой ногой на нижний гвоздь, забросил правую на следующий и остановился, выжидая, держась левой рукой за третий гвоздь, а правую непринужденным жестом вытянув к Стивену.

– Это легко. Просто делай, как я.

Стивен провел ладонью по коре дерева. Он искал какой‑нибудь предлог.

– А что… э… что это за дерево, как ты думаешь?

– Бук, конечно. Ты что, не знал? Это просто громадина, он высотой метров шестьдесят. – Чарльз стал карабкаться вверх, пока не оказался в трех метрах над землей, и тогда снова посмотрел вниз. – Я жду тебя наверху, я тебе кое‑что покажу.

Бывший бизнесмен и политик, теперь он имел вид довольного жизнью мальчишки.

Стивен встал на первый гвоздь, испытывая его своим весом. Он хотел спросить у друга, что с ним произошло, но Чарльз был слишком поглощен своим новым состоянием, не выказывал никаких признаков притворства и словно не понимал, как абсурдна произошедшая с ним перемена, так что Стивен просто не знал, как к нему подступиться. Может быть, Чарльз находится в последней стадии психоза и с ним нужно обращаться осторожно? С другой стороны, Стивен не мог противиться охватившему его волнению, манящему зову высоты и тому значению, которое его друг, по‑видимому, придавал этой минуте. Ему не хотелось выглядеть занудой. Он не отличался умением лазить по деревьям, но он никогда и не пытался как следует. Подтянувшись вверх, Стивен обнаружил, что стоит, сдвинув ноги вместе, на втором гвозде. Это было не сложно, но, посмотрев вниз, он с тревогой увидел, что поднялся уже довольно высоко.

– Вообще‑то я не очень… – начал было Стивен, но Чарльз, который уже стоял на нижней ветке, глубоко засунув руки в карманы, принялся подавать команды:

– Хватайся рукой за гвоздь, вон тот, что у тебя над головой, поднимай ногу и берись за следующий гвоздь другой рукой…

Стивен несмело поднял руку вверх и нащупал гвоздь. Полтора метра – это, возможно, и не высоко, но люди, бывает, ломают шею, упав со стула с гораздо меньшей высоты.

Через несколько минут он лежал лицом вниз на нижней ветке. Она была почти такой же устойчивой, как сама земля, и Стивен прижимался к ней всем телом. В нескольких дюймах от его глаз мокрица занималась какими‑то своими делами. Это было ее место. Чарльз пытался объяснить ему, как лезть дальше, но Стивен не решался поднять голову вверх, как не мог, впрочем, и посмотреть вниз. Он сосредоточил взгляд на мокрице.

– Думаю, мало‑помалу я справлюсь.

Это было все, что он сумел сказать.

Чарльз предложил ему леденец, подбросил один вверх для себя, поймал его ртом и полез дальше.

Теперь трудность заключалась в том, чтобы выпустить из рук ветку и встать. Стивен поднялся, опираясь руками на ствол. Затем еще нужно было поднять ногу, чтобы поставить ее на изгиб другой ветки, растущей выше. Но после того, как это удалось, дело пошло легче. Из ствола во все стороны торчало столько ветвей, что подъем стал напоминать восхождение по винтообразной лестнице. Стивену оставалось лишь внимательно ставить ноги и не смотреть вниз. Следующие пятнадцать минут прошли вполне удовлетворительно. Оказалось, что кое‑что ему по силам, кое‑что, упущенное им в детстве, и теперь он понимал, почему другие мальчишки считали нужным возиться с этим. Стивен остановился передохнуть и оглядел горизонт. Он поднялся намного выше верхушек молодых деревьев. Вдалеке виднелся церковный шпиль, а чуть ближе, вероятно в миле от него, – часть крыши дома Дарков, выложенная красной черепицей. Стивен покрепче ухватился за ствол и посмотрел вниз прямо под собой. В желудке у него что‑то сжалось, но, в общем, ничего страшного не произошло. Он увидел землю сквозь зияющую дугу пустоты и не запаниковал. Приободренный, Стивен сделал глубокий вдох, еще крепче стиснул ствол и закинул голову вверх. Он надеялся увидеть основание висячего дома недалеко от себя. Но все поплыло у него перед глазами, и он почувствовал, как в желудке у него образовался ком, одновременно горячий и холодный. Он прижался щекой к стволу и закрыл глаза. Однако лучше от этого не стало. Стивен открыл глаза и стал разглядывать кору дерева. Он не решался еще раз представить себе то, что увидел вверху, – все ту же бесконечную, головокружительную путаницу ветвей, которую он разглядывал с земли, и очень, очень высоко над собой – проблеск голых коленок Чарльза, а над ними – листья и ветви, которые сливались воедино, и никакого следа платформы.

С минуту Стивен пытался успокоить себя. Он решил, что ему лучше спуститься на землю. Конечно, ему хотелось порадовать своего друга, но, в конце концов, ради этого не стоило рисковать жизнью. Однако все было не так просто. Для того чтобы нащупать ветку под ногами, нужно было посмотреть вниз, но он знал, что теперь это ему не по силам. «О боже, – прошептал Стивен, обращаясь к дереву, – что же делать?» Ничего не предпринимая, он замер на месте. Он весь обратился в слух, пытаясь уловить малейший успокаивающий звук с земли. Хотя бы пение птиц. Но здесь, наверху, ничего не было слышно, даже шума ветра. Стивен мельком успел отметить, что сейчас он полностью сосредоточен на настоящем, целиком поглощен данным моментом. Все очень просто: если его отвлечет какая‑нибудь посторонняя мысль, он упадет с дерева. Потом он подумал: с меня хватит. Я не хочу больше лазить по деревьям. Хочу заняться чем‑нибудь другим. Снимите меня, остановите этот кошмар.

Над его головой раздался шорох, но он не стал смотреть вверх. Это спускался Чарльз, чтобы выяснить, что с ним происходит.

– Ну же, Стивен, – позвал он, – давай, сверху вид еще лучше.

Стивен ответил осторожно, чтобы слова своей силой не отбросили его от дерева.

– Я застрял, – пробормотал он, упираясь зубами в кору.

– О боже, – воскликнул Чарльз, оказавшись на одном уровне с ним, – да ты весь мокрый.

– Не мельтеши вокруг так быстро, – прошептал Стивен.

– Это дерево очень надежно. Я лазил наверх десятки раз, с досками, вещами, даже стульями.

Стивен накренился, и Чарльз схватил его за руку. Запах леденцов не прибавил Стивену уверенности.

– Смотри, видишь эту ветку? Возьмись за нее и подтягивайся, пока не сможешь протянуть ногу, затем обопрись на колено и перебирайся сюда…

Указания сыпались из Чарльза одно за другим, и Стивен понял, что ему ничего не остается, как выполнять их слово в слово. Бесполезно было говорить, что он хочет спуститься, любой спор в нынешнем положении стал бы для него последним. Сейчас ему нужно было кому‑то довериться. Поэтому он пополз вверх, действуя руками и ногами в точности так, как ему было сказано, изо всех сил стараясь ничего не перепутать. Лишь время от времени он вставлял вопросы:

– Чарльз, хвататься правой рукой или левой?

– Правой, дурачок!

Стивен фиксировал взгляд только на той ветке, за которую брался рукой или на которую ставил ногу. Он не мог бы сказать, где сейчас находится Чарльз, и ему не хотелось смотреть. Где‑то над его головой все время раздавался бесплотный голос, подгонявший его своими презрительными указаниями:

– О господи! Да не рукой, ставь ногу, ты, дубина!

Несколько раз во время этого подъема Стивен говорил сам себе: не всегда же я буду ползать по деревьям. Когда‑нибудь я займусь чем‑нибудь еще. Но он уже не был в этом уверен. Он знал, что пока ему оставалось только взбираться наверх, предоставив всему прочему идти своим чередом. Когда‑нибудь он, может, вернется, а может, и не вернется к прежней жизни. Но было что‑то еще, настолько ужасное, что он даже не мог осмыслить, что именно. Наконец пришел момент, когда Стивен пролез через круглую дыру в непрочной деревянной платформе. Она представляла собой площадку примерно метр на полтора без всяких ограждений. Первые минуты он мог только лежать на ней лицом вниз, подавляя всхлипывания, которые рвались из его горла.

– Ну что, как тебе здесь? – то и дело обращался к нему Чарльз и добавлял: – Хочешь лимонаду?

Придя в себя, Стивен медленно, чтобы под ним не провалилась платформа, поднял голову и огляделся. Он по‑прежнему лежал, прижавшись ладонями к доскам. Под ним расстилался весь лес, а за лесом, милях в пяти, там, где кончались поля, виднелся город, в котором Стивен останавливался днем. На западе садилось величественное солнце – цветной вихрь, приглушенный пылью, что висела в долине Темзы, в семидесяти милях отсюда. Чарльз, развалившись на кухонном стуле, гордо следил за тем, как Стивен озирается по сторонам. Бутылка лимонада, которой он болтал, зажав между большим и указательным пальцами, была почти пустой. Рядом с ним на решетчатом ящике из‑под апельсинов стоял бинокль, свеча в подсвечнике и лежала коробка спичек. В самом ящике находилась стопка книг: две с рисунками и названиями птиц, различные детские приключенческие истории, несколько книг из серии про Уильяма и, без особого удовольствия заметил Стивен, его собственный первый роман. Чарльз жестом указал ему на второй стул, но Стивен предпочел не рисковать. Вместо этого он подальше отодвинулся от края отверстия в полу, через которое они влезли на платформу.

Под выжидательным взглядом друга Стивен в конце концов вынужден был сказать:

– Очень хорошо. Просто здорово.

Чарльз передал ему бутылку, и Стивен, который собрался сыграть роль воспитанного гостя до конца, сделал из нее большой глоток. Его рот наполнился соленой, выдохшейся жидкостью, по вкусу напоминающей кровь, только гуще и холоднее. Здравый смысл подсказывал Стивену, что ее лучше выплюнуть. Однако он протолкнул ее внутрь, стараясь сдержать рвотные позывы, потому что заметил у себя под ногами незакрепленный конец доски.

Чарльз покончил с тем, что оставалось на донышке.

– Это я сам приготовил, – заметил он, засовывая бутылку между книгами. – Хочешь знать, из чего?

Мысль, которая наводила на Стивена ужас, пока он взбирался наверх, снова вернулась к нему. Он подумал о том, что ему предстоит спуститься вниз.

– Скажи‑ка, – речь его звучала быстро, голос стал тоньше от страха и тошноты, – зачем ты ведешь себя как ребенок? Что мы вообще здесь делаем?

Несколько мгновений Чарльз не отвечал, склонившись над ящиком из‑под апельсинов, возможно поднимая упавшие книги. Стивену не было видно, что он там делает. Может быть, он спросил именно то, о чем следовало молчать? Сейчас он целиком зависел от помощи Чарльза, поэтому очень важно было не обидеть его, по крайней мере пока они не спустятся вниз. Чарльз встал и опустился на колени рядом со Стивеном. На лице его играла улыбка.

– Хочешь, покажу, что у меня в карманах? – Первой на свет появилась рогатка. Чарльз сунул ее в руки Стивену. – Это ореховая. Самая лучшая.

За рогаткой последовало увеличительное стекло, овечий позвонок и перочинный нож с десятком или даже больше различных лезвий. Пока Чарльз открывал каждое из них и объяснял его назначение, Стивен внимательно изучал лицо друга, стараясь отыскать на нем следы усмешки, смущения, словом, признаки взрослого человека. Но голос Чарльза звучал ровно, на лице отражалась сосредоточенность, с которой он входил во все Детали. Также у него нашлись старомодные мятные леденцы, слипшиеся на дне бумажного пакетика, змеиная кожа большего, чем обычно, размера, сушеный тритон и стеклянные шарики. Один из них, который Чарльз положил в руку Стивену, был большой и молочно‑белый внутри.

Чтобы проявить интерес, Стивен спросил:

– Где ты его взял?

Ответ прозвучал быстро и вызывающе:

– Выиграл, – и Стивену не захотелось спрашивать, где именно.

Были там еще подшипник, игрушечный компас, кусок веревки и две пустые коробки из‑под фотопленки, рыболовный крючок, воткнутый в кусок пробки, птичье перо и два овальных куска гальки.

Глядя на эти богатства, разложенные на досках, и не зная, что он должен сказать, Стивен не мог избавиться от впечатления, что ему демонстрируют результаты тщательно проведенного исследования. Все это выглядело так, словно его друг провел много часов в библиотеках, усердно изучая труды авторитетных специалистов, чтобы выяснить, что именно мальчики определенного возраста и типа носят в своих карманах. В результате его выбор вещей был слишком правильным, чтобы казаться убедительным, в нем не чувствовалось личной заинтересованности, отчего все это немного смахивало на подделку. На какое‑то мгновение замешательство в душе Стивена пересилило головокружение.

Кроме того, какой мальчишка сам предложит вывернуть свои карманы? Стивен бросил взгляд на запад. Яркий блеск гас, исчезая из виду, и свет стал меркнуть. Листья на немногих ветвях, оставшихся у них над головой, дрожали. Он мучительно искал что сказать. Причуды сорокадевятилетнего второклассника были ему невыносимы, но и расстраивать его Стивену не хотелось. Наконец он произнес:

– Ты счастлив, Чарльз?

Чарльз запихивал свои богатства обратно в карманы, примерно в том же порядке, в каком они были предъявлены. Закончив, он быстро встал и широко взмахнул рукой. Стивен съежился на досках, стараясь удержать их в равновесии.

– Смотри! Это фантастика! Ты не понимаешь, это

фантастика!

– Ты хочешь сказать, вид?

– Да нет, дурачок. Смотри… – Чарльз достал из кармана рогатку и теперь прилаживал кусок гальки в кожаное гнездо. – Гляди.

Он повернулся лицом к солнцу и отвел руку с камнем за голову, так что резинки растянулись на длину двух локтей. Чарльз застыл в этом положении на несколько секунд, очевидно, для большего эффекта. Воздух вокруг них сгустился, и Стивену стало трудно дышать. Затем, сопровождаемый резким щелчком резины о дерево и коротким, тонким жужжанием, камень вылетел с платформы и, взмыв высоко, стал стремительно удаляться, на мгновение задержавшись четкой черной точкой на фоне красного неба. Еще не начав снижаться, камень исчез из виду. Стивен предположил, что камень перелетел через лес и упал на ближайшем поле, в четверти мили от них.

– Хороший выстрел, – сказал он с энтузиазмом. Он колебался, не следует ли ему заметить, что уже начало темнеть.

Чарльз все еще стоял, уперев руки в бока и глядя вслед улетевшему камню, когда снизу сквозь деревья до них донесся слабый звук колокольчика.

– Пора обедать, – заявил он и, шагнув к отверстию, стал спускаться. Когда он снова заговорил, над полом платформы виднелась только его голова. Трудно было решить, то ли он тщательно имитировал нечеткую речь, то ли она вошла у него в привычку. – Это просто… тут главное, как отпустить…

Стивен был так растерян и его так тошнило от страха, пока он полз к отверстию в полу, что он без возражений слушал, как его друг рассуждает о технике стрельбы из рогатки. Добравшись до края, он с замиранием сердца приготовился спускаться. Руки его дрожали, лимонад поднялся к горлу. Чарльз слез вниз еще на полметра и остановился. Смех его, казалось, был почти истеричным. Наконец он взял себя в руки, вытер глаза, посмотрел вверх на Стивена и снова расхохотался.

– Ну а теперь делай все, что я скажу, или тебе крышка!

* * *

В конце этого дня, в течение которого он чуть не погиб в автокатастрофе, познакомился с человеком, едва не раздавленным насмерть, пережил приставания бродяг и чудом не свалился с дерева, Стивен почувствовал, что нуждается в горячей ванне. Тельма сказала, что ей нужно еще кое‑что прочитать и она не против, если они немного повременят с едой. Стивен отмокал в длинной ванне в викторианском стиле, зажатой под наклонной крышей в туалетной комнате для гостей. В голове его не было ни мыслей, ни воспоминаний. Он думал только о полосках ряби на поверхности воды – волнах, поднятых его сердцебиением. Его собственное колено вздымалось перед ним, подобно мысу в морском тумане. Кожа на кончиках пальцев собралась складками. Стивен закрыл глаза и погрузился в полудрему, время от времени поворачивая ногой кран с горячей водой.

Когда он наконец спустился вниз, Тельма читала физический журнал. Она сидела, расставив локти, за обеденным столом, на котором стояло всего два прибора. Дверь и окна были по‑прежнему распахнуты, но теперь за ними сгущалась темнота, откуда доносилось пение сверчков. После того как Тельма принесла из кухни еду, она объяснила, что Чарльз уже поел и ушел спать и что обычно он ложится в девять.

– Сегодня он задержался из‑за тебя.

Эти слова могли послужить Стивену прекрасным поводом задать множество вопросов и завести разговор о неважном умственном состоянии Чарльза. Однако он был рад, когда Тельма передала ему нож и попросила нарезать мясо. Они поговорили о том, как лучше готовить молодую баранину. Тельма пребывала в хорошем настроении. Несколько недель, проведенных на свежем воздухе, долгие послеобеденные часы, посвященные ухаживанию за садом, и возможность работать над темой, выбранной по желанию, наполняли ее радостью. Ее босые ноги издавали приятный шаркающий звук по каменному полу, пока она носила из кухни в столовую салат, картофель и стеклянные бутылки с уксусом и оливковым маслом. На ней была мужская рубашка без воротника, заправленная в широкую юбку. Вокруг шеи висели раскрашенные деревянные бусы, купленные, возможно, в магазине игрушек. Она все еще носила тугой узел волос на затылке, приличествующий преподавателю физики. Между ней и Стивеном снова витал былой дух секретной доверительности. Хорошо было жить в глухом углу и принимать приехавшего погостить друга. Более того, они были взволнованы, поведение Чарльза придавало им чувство раскованности. Тельма могла больше не таить это в себе. Она налила в стаканы бургундского. Воздух был напоен беспредельным великодушием, и Стивен, сделав хороший глоток вина, раскаялся в своих подозрениях. Если бы он только знал, чего на самом деле хочет, кем бы он на самом деле хотел быть, он легко сумел бы добиться всего.

Пятнадцать минут спустя Стивен осуществил принятое им много недель назад решение и рассказал Тельме о том, что произошло с ним на проселочной дороге в Кенте. Заканчивая свое повествование, он представил дело так, будто очнулся в кресле у камина в доме Джулии. Тельма давно сердилась на них за разрыв, по ее словам, она была не прочь как следует стукнуть их лбами друг об друга. Стивену не хотелось беспокоить ее описанием их временной, несерьезной близости. Все остальное он пересказал в мельчайших подробностях, вплоть до ощущения сдвига во времени, до своей уверенности в том, что ему было знакомо это место, до описания того, как велосипеды стояли рядом под дверью паба, – и он во всех деталях изобразил, какие это были старомодные модели, рассказал о том, как он узнал молодую пару за столом и знакомые жесты отца, и о том, как его мать смотрела прямо на него и все же сквозь него, словно его там и не было, и о своем ощущении падения, которое он пережил, возвращаясь к дороге, о чувстве скольжения по чему‑то, напоминающему желоб.

Тельма, слушая Стивена, равномерно продолжала есть и, когда он закончил, не остановилась, пока ее тарелка не опустела, и лишь потом спросила, что было до и после этого приключения, о чем именно он тогда думал. Стивен описал свою поездку на поезде, которую припомнил с трудом, и сказал, что, кажется, он думал тогда о работе подкомитета. А после? Но то, что произошло после, Тельме знать было не обязательно. Они с Джулией поговорили о разных пустяках, сказал он, дважды ставили чайник и съели испеченный Джулией пирог. А потом он отправился пешком на станцию, успел на лондонский поезд и поужинал у знакомых.

– И что ты обо всем этом думаешь? – спросила Тельма, наливая вина.

Он пожал плечами и рассказал о том, как ему удалось узнать, что у его родителей когда‑то были новые велосипеды.

– А они помнят этот паб?

– Мать не помнит. А отец не смог даже вспомнить велосипедов.

– Но ты не рассказал им о своем приключении?

– Нет. Мне не хотелось. Это выглядело бы так, словно я подслушивал важный разговор.

– Возможно, они говорили о тебе.

– Может быть.

– Но ты так и не сказал, что ты об этом думаешь, – заметила Тельма.

– Не знаю. Очевидно, здесь что‑то связано со временем, с возможностью видеть сквозь время. А раз ты в курсе всех этих теорий… Она захлопала в ладоши.

– Ты едешь за город, переживаешь видение, или галлюцинацию, или что‑то подобное, и что же ты делаешь? Обращаешься за советом к специалисту, разумеется! Причем не меньше чем к ученому‑физику. Ты униженно явился к оракулу, которого сам же втихомолку презираешь. Почему бы тебе не обратиться к кому‑нибудь из ваших модернистов?

Но Стивен привык к подобным выпадам.

– Да ладно тебе, Тельма. Признайся, что тебя распирает от желания прочесть мне лекцию. Тебе не хватает здесь студентов, пусть даже самых бездарных. Ну, давай послушаем. Так что же сегодня принято говорить о времени?

Несмотря на хорошее настроение, Тельма, казалось, без особой охоты приступила к привычному уроку. Может быть, она подозревала, что ему лень думать самому, а может, берегла идеи для своей книги. По крайней мере, поначалу она говорила быстро, словно старалась отделаться. Лишь позже она воодушевилась.

– Различных теорий сегодня хоть отбавляй. Можешь выбирать себе по вкусу. Все они описаны в книгах для непосвященной публики в духе: «Только вообразите себе… » Например, согласно одной из них, каждая мельчайшая частица каждой секунды существования мира распадается на бесчисленное количество возможных вариантов его развития, которые постоянно множатся и переплетаются, тогда как сознание искусно прокладывает дорогу сквозь это хитросплетение, создавая иллюзию устойчивой реальности.

– Ты уже говорила мне об этой теории, – сказал Стивен. – Я тогда много над ней думал.

– По‑моему, она ничуть не лучше старых сказок о бородатом старике на небе. Другие физики считают, что время можно описать в виде особой субстанции, своего рода неосязаемой пыльцы. Есть еще десятки других теорий, таких же беспомощных. Все они придуманы для того, чтобы разгладить несколько морщинок по углам квантовой теории. Математикам, решающим частные проблемы, удается достичь убедительных результатов, но все прочие, великие теоретики, просто гадают на кофейной гуще. То, что у них получается, некрасиво и противоестественно. Но чем бы ни было время на самом деле, наши повседневные, школьные представления о том, что оно линейно, последовательно, абсолютно и течет слева направо, из прошлого через настоящее к будущему, либо неверны, либо отражают лишь малую часть истины. Мы хорошо знаем это по опыту. Час может пролететь, как пять минут, или тянуться, как целая неделя. Время вариативно. Это открыл еще Эйнштейн, который по‑прежнему остается главным авторитетом в этой области. В теории относительности время зависит от скорости наблюдателя. То, что одному человеку покажется произошедшим одновременно, для другого распадется на ряд последовательных событий. Не существует абсолютного времени, никакого общепризнанного «сейчас», – но все это ты уже слышал.

– С каждым разом мне становится все понятнее.

– В плотных телах с колоссальным гравитационным полем, например в черных дырах, время вообще может замереть. Краткое появление определенных частиц в камере Вильсона можно объяснить только течением времени вспять. В теории Большого взрыва считается, что время возникло вместе с материей, что одно неотделимо от другого. И в этом часть проблемы: для того чтобы Рассматривать время как что‑то цельное, его нужно оторвать от пространства и материи, нужно исказить время, чтобы его исследовать. Помнится, я даже читала, что само строение нашего мозга ограничивает наше понимание времени, подобно тому как восприятие пространства заперто в границы трех измерений. Подобное рассуждение, на мой взгляд, чересчур отдает вульгарным материализмом. И к тому же слишком пессимистично. Но нам действительно приходится связывать себя наглядными представлениями: время в виде текучей субстанции, время в виде сложной оболочки с точками соприкосновения между всеми его моментами. Стивену пришли на память строки, которые он выучил еще шестиклассником:

Настоящее и прошедшее,

Вероятно, наступят в будущем,

Как будущее наступало в прошедшем.

– Ага, значит, и от ваших модернистов, в конце концов, есть какой‑то прок. Я не знаю, что делать с твоей галлюцинацией, Стивен. Физика здесь точно не поможет. Она все еще переживает внутренний разлад. Два столпа, на которых она покоится, – теория относительности и квантовая теория. Первая описывает причинно‑следственный и протяженный мир, вторая имеет дело с миром без причин и без протяженности. Можно ли их примирить? Эйнштейну, с его теорией единого поля, это не удалось. Я принадлежу к числу оптимистов, которые, как мой коллега Дэвид Бом, предвидят появление качественно новой теории.

Именно в этот момент разговора Тельма оживилась, и Стивен стал понимать все меньше. Перспектива создания такой теории всегда мучительно манила воображение исследователей: дать ясное описание того, над чем бьются лучшие умы, раздумывающие над проблемами неуловимого, будничного течения времени, осмыслить


Сейчас читают про: