double arrow

ЕДИНСТВЕННОМУ. ПОРОДИВШЕМУ.

3

НИЖЕСЛЕДУЮЩИЕ СОНЕТЫ.

МИСТЕРУ W. H.

ВСЯЧЕСКОГО СЧАСТИЯ.

И ОБЕТОВАННОЙ ВЕЧНОСТИ.

ВОЗВЕЩПННЫХ

БЕССМЕРТНЫМ ПОЭТОМ.

ЖЕЛАЕТ.

БЛАГОЖЕЛАТЕЛЬНЫЙ

ИЗДАТЕЛЬ.

ОТВАЖИВШИЙСЯ.

НАПЕЧАТАТЬ ИХ.

Т. Т.

Sonnet I

From fairest creatures we desire increase,

That thereby beauty's rose might never die,

But as the riper should by time decease,

His tender heir might bear his memory:

But thou contracted to thine own bright eyes,

Feed'st thy light's flame with self-substantial fuel,

Making a famine where abundance lies,

Thy self thy foe, to thy sweet self too cruel:

Thou that art now the world's fresh ornament,

And only herald to the gaudy spring,

Within thine own bud buriest thy content,

And, tender churl, mak'st waste in niggarding:

Pity the world, or else this glutton be,

To eat the world's due, by the grave and thee.

Ты посмотри, как множатся в цвету

Желанные, прекрасные созданья,

Как завещает роза красоту

Грядущей розе прежде увяданья.

Любовник нежный собственных очей,

Готовый предпочесть самосожженье,

Собой питая жар своих лучей,

Ты празднуешь свое уничтоженье.

Тебя послала нам сама весна,

И для нее другого нет оплота,

Но красота в тебе погребена:

Скупец, ты расточительнее мота.

Сокровищем своим упившись всласть,

Вселенную ты можешь обокрасть.

Sonnet II

When forty winters shall besiege thy brow,

And dig deep trenches in thy beauty's field,




Thy youth's proud livery so gazed on now,

Will be a totter'd weed of small worth held:

Then being asked, where all thy beauty lies,

Where all the treasure of thy lusty days;

To say, within thine own deep sunken eyes,

Were an all-eating shame, and thriftless praise.

How much more praise deserv'd thy beauty's use,

If thou couldst answer "This fair child of mine

Shall sum my count, and make my old excuse,'

Proving his beauty by succession thine!

This were to be new made when thou art old,

And see thy blood warm when thou feel'st it cold.

Когда войска зимы сороковой

Обезобразят рвами гордый лоб,

Ты будешь схож с поблекшею травой,

В которой затаился ветхий гроб.

И если спросят вдруг тебя в упор:

"Куда девал ты красоту твою?"

Ответишь ли, скрывая свой позор:

"Ее в глазах запавших я таю"?

А ты бы мог парировать удар,

Сказав: "Мой сын прекрасней расцветет

И, оправдав отца, который стар,

Пригожеством своим оплатит счет.

Твоя застынет кровь, однако в нем

Она взыграет сладостным огнем.

Sonnet III

Look in thy glass, and tell the face thou viewest

Now is the time that face should form another;

Whose fresh repair if now thou not renewest,

Thou dost beguile the world, unbless some mother.

For where is she so fair whose unear'd womb

Disdains the tillage of thy husbandry?

Or who is he so fond will be the tomb

Of his self-love, to stop posterity?

Thou art thy mother's glass and she in thee

Calls back the lovely April of her prime;

So thou through windows of thine age shall see,

Despite of wrinkles this thy golden time.

But if thou live, remember'd not to be,

Die single and thine image dies with thee.

Глянь в зеркало, и скажет лик твой зримый:

"Вселенское ты сохрани единство,

Возобнови себя, неповторимый,

Даруя девственности материнство".

Какому лону женскому не мил

Благословенный мужний твой посев,

И кто себя в себе похоронил,

Себялюбиво склеп запечатлев?

В тебе увидеть матери дано

Апрель, в котором вся ее весна;

Для старости своей готовь окно,



Чтобы твоя весна была видна.

Себя не завещаешь в свой черед,

И милый образ твой с тобой умрет.

Sonnet IV

Unthrifty loveliness, why dost thou spend

Upon thy self thy beauty's legacy?

Nature's bequest gives nothing, but doth lend,

And being frank she lends to those are free:

Then, beauteous niggard, why dost thou abuse

The bounteous largess given thee to give?

Profitless usurer, why dost thou use

So great a sum of sums, yet canst not live?

For having traffic with thy self alone,

Thou of thy self thy sweet self dost deceive:

Then how when nature calls thee to be gone,

What acceptable audit canst thou leave?

Thy unused beauty must be tombed with thee,

Which, used, lives th' executor to be.

Ты получил в наследство красоту,

Зачем же вводишь сам себя в разор?

Природа говорит начистоту:

"Я для свободных честный кредитор".

Прекрасен ты, скупец, однако прост,

И твой урон поэтому велик,

Как если бы, давать решаясь в рост,

Беспечный разорился ростовщик.

Похитив свой же собственный залог,

Ты сам себя намерен обмануть,

Как думаешь ты подвести итог,

Когда отправишься в последний путь?

Оплатишь красотой твоею счет,

И красота тебя переживет.

Sonnet V

Those hours, that with gentle work did frame

The lovely gaze where every eye doth dwell,

Will play the tyrants to the very same

And that unfair which fairly doth excel;

For never-resting time leads summer on

To hideous winter, and confounds him there;

Sap checked with frost, and lusty leaves quite gone,

Beautyo'er-snowed and bareness everywhere:

Then were not summer's distillation left,

A liquid prisoner pent in walls of glass,

Beauty's effect with beauty were bereft,

Nor it, nor no remembrance what it was:

But flowers distill'd, though they with winter meet,

Leese but their show; their substance still lives sweet.

Служить готовы рамою часы

Для образа, прельщающего взор,

Однако не щадят они красы

И ей выносят смертный приговор;



Так время лету кончиться велит

Угрюмой неприглядною зимой,

Как будто сок деревьев голых слит

С безжизненною, заснеженной тьмой.

И если бы эссенцией своей,

Томящейся среди стеклянных стен,

Не наделило лето зимних дней,

Остался бы нам разве только тлен;

Однако же эссенция в цветах

Бессмертная, все остальное - прах.

Sonnet VI

Then let not winter's ragged hand deface

In thee thy summer, ere thou be distilled:

Make sweet some vial; treasure thou some place

With beauty's treasure ere it be self-killed.

That use is not forbidden usury,

Which happies those that pay the willing loan;

That's for thy self to breed another thee,

Or ten times happier, be it ten for one, -

Ten times thy self were happier than thou art,

If ten of thine ten times refigured thee:

Then what could death do if thou shouldst depart,

Leaving thee living in posterity?

Be not self-willed, for thou art much too fair

To be death's conquest and make worms thine heir.

Так пусть персты костлявые зимы

Не расхищают лета твоего;

Эссенцию свою ты дай взаймы,

Грех убивать свое же существо,

Пускай с десятикратною лихвой

Твоя должница долг тебе вернет.

Процент без колебаний ты присвой!

Ростовщика она не проклянет.

Своих подобий, скажем, десяти

Не пожалей для будущих времен;

Смерть не собьешь ли ты тогда с пути,

Десятикратным счастьем наделен?

Не оставляй в наследство красоту

Могильному червю или кроту.

Sonnet VII

Lo! in the orient when the gracious light

Lifts up his burning head, each under eye

Doth homage to his new-appearing sight,

Serving with looks his sacred majesty;

And having climbed the steep-up heavenly hill,

Resembling strong youth in his middle age,

Yet mortal looks adore his beauty still,

Attending on his golden pilgrimage:

But when from highmost pitch, with weary car,

Like feeble age, he reeleth from the day,

The eyes, "fore duteous, now converted are

From his low tract, and look another way:

So thou, thyself outgoing in thy noon

Unlocked on diest unless thou get a son.

Свет поднимает жгучее чело

И движется с востока на простор,

Где сразу же сиянье привлекло

К себе благоговейный смертный взор.

А сколько восхищенных пылких душ

Взирает, не спуская глаз, потом,

Как шествует над миром юный муж

В своем паломничестве золотом.

А пополудни продолжает путь

Он, меркнущий, под гнетом седины,

И на былое некому взглянуть:

Не на него глаза устремлены.

Умрешь, свой бывший блеск в ночи губя,

Когда не будет сына у тебя.

Sonnet VIII

Music to hear, why hear'st thou music sadly?

Sweets with sweets war not, joy delights in joy:

Why lov'st thou that which thou receiv'st not gladly,

Or else receiv'st with pleasure thine annoy?

If the true concord of well-tuned sounds,

By unions married, do offend thine ear,

They do but sweetly chide thee, who confounds

In singleness the parts that thou shouldst bear.

Mark how one string, sweet husband to another,

Strikes each in each by mutual ordering;

Resembling sire and child and happy mother,

Who, all in one, one pleasing note do sing:

Whose speechless song being many, seeming one,

Sings this to thee: "Thou single wilt prove none."

От музыки, ты музыка для слуха,

Услада супротив иных услад,

Испытываешь ты упадок духа.

Зачем же ты подобной скорби рад?

Не потому ли может огорчать

Тебя своим согласием аккорд,

Что предпочел отдельно ты звучать,

Разладом своевольным этим горд?

К супругам-струнам струны притерпелись,

Гармонии живую дань платя,

Как будто бы между собою спелись

Родители и нежное дитя;

Единое поет в них существо;

А кто один, считай, что нет его.

Sonnet IX

Is it for fear to wet a widow's eye,

That thou consum'st thy self in single life?

Ah! if thou issueless shalt hap to die,

The world will wail thee like a makeless wife;

The world will be thy widow and still weep

That thou no form of thee hast left behind,

When every private widow well may keep

By children's eyes, her husband's shape in mind:

Look what an unthrift in the world doth spend

Shifts but his place, for still the world enjoys it;

But beauty's waste hath in the world an end,

And kept unused the user so destroys it.

No love toward others in that bosom sits

That on himself such murd'rous shame commits.

Неужто ты вступать не хочешь в брак,

О будущей вдове своей скорбя?

Но целый мир оденется во мрак,

Утратив неожиданно тебя.

Твоя вдова Вселенная тогда

Заплачет, не найдя твоих примет

Ни в ком, а жизнь самой себе чужда,

Когда нигде твоих подобий нет.

В безумстве расточительных щедрот

Тягчайшая утрата в мире мнима;

За веком век идет круговорот,

И только красота невосполнима.

От человеколюбия далек

Тот, кто собой постыдно пренебрег.

Sonnet X

For shame deny that thou bear'st love to any,

Who for thy self art so improvident.

Grant, if thou wilt, thou art beloved of many,

But that thou none lov'st is most evident:

For thou art so possessed with murderous hate,

That "gainst thy self thou stick"st not to conspire,

Seeking that beauteous roof to ruinate

Which to repair should be thy chief desire.

O! change thy thought, that I may change my mind:

Shall hate be fairer lodged than gentle love?

Be, as thy presence is, gracious and kind,

Or to thyself at least kind-hearted prove:

Make thee another self for love of me,

That beauty still may live in thine or thee.

Стыдись! Тебе неужто не обидно?

Признайся, ты же многими любим,

Но никого не любишь, очевидно,

Творя насилье над собой самим.

Убийственною ненавистью ты

Охвачен, заговорщик; ты готов

Дотла разрушить зданье красоты,

Хотя твой долг - хранить прекрасный кров.

Опомнись! Наконец, меня утешь!

Зачем вражде пленительный чертог?

Ты поднял сам против себя мятеж,

Не будь же к самому себе жесток.

Не откажи в подобии своем

Ты миру, где с тобою мы вдвоем.

Sonnet XI

As fast as thou shall wane, so fast thou grow'st

In one of thine, from that which thou departest;

And that fresh blood which yoimgly thou bestow'st,

Thou mayst call thine when thou from youth convertest.

Herein lives wisdom, beauty, and increase;

Without this folly, age, and cold decay:

If all were minded so, the times should cease

And threescore year would make the world away.

Let those whom nature hath not made for store,

Harsh, featureless, and rude, barrenly perish:

Look whom she best endow'd, she gave the more;

Which bounteous gift thou shouldst in bounty cherish:

She carv'd thee for her seal, and meant thereby,

Thou shouldst print more, not let that copy die.

Начнешь ты увядать, и расцветешь

В своем любимом отпрыске ты снова,

Своею кровью кровь его сочтешь,

Которая взыграть уже готова,

Вот красота, вот мудрость, вот расцвет;

Иначе старческая дурь с тоской;

Достаточно шестидесяти лет,

Чтоб вымер поголовно род людской.

Пускай исчезнет после похорон

Какой-нибудь убогий и безликий,

А ты природой щедро одарен;

Грех расточить подобный дар великий.

Пойми: печать природы ты теперь.

Свою живую копию заверь.

Sonnet XII

When I do count the clock that tells the time,

And see the brave day sunk in hideous night;

When I behold the violet past prime,

And sable curls, all silvered o'er with white;

When lofty trees I see barren of leaves,

Which erst from heat did canopy the herd,

And summer's green all girded up in sheaves,

Borne on the bier with white and bristly beard,

Then of thy beauty do I question make,

That thou among the wastes of time must go,

Since sweets and beauties do themselves forsake

And die as fast as they see others grow;

And nothing "gainst Time"s scythe can make defence

Save breed, to brave him when he takes thee hence.

Когда я слышу, как часы идут,

И в лоне дня ночь мрачная видна,

И смерти по весне фиалки ждут,

А в бывших черных прядях седина,

Когда на сквозняке лесной тропы,

Озябнув, листья жалобно дрожат,

Когда белобородые снопы

На всех телегах трупами лежат,

Тогда я задаю себе вопрос,

Как уберечься красоте твоей

Средь неизбежных гибельных угроз

В сумятице рождений и смертей.

Серп времени острее что ни год.

Плодись - и сам себе создашь оплот.

Sonnet XIII

О! That you were your self; but, love, you are

No longer yours, than you your self here live:

Against this coming end you should prepare,

And your sweet semblance to some other give:

So should that beauty which you hold in lease

Find no determination; then you were

Yourself again, after yourself s decease,

When your sweet issue your sweet form should bear.

Who lets so fair a house fall to decay,

Which husbandry in honour might uphold,

Against the stormy gusts of winter's day

And barren rage of death's eternal cold?

O! none but unthrifts. Dear my love, you know,

You had a father: let your son say so.

Ты все еще себе принадлежишь,

Любимый, потому что ты живой,

Однако смерти ты не избежишь...

Тем драгоценней был бы образ твой.

Ты взял невольно красоту взаймы,

Которая твоею может стать,

Когда позволишь ты, добыча тьмы,

Твоею формой без тебя блистать.

Кто, кроме расточителя, свой дом

Подвергнет ярости смертельных зим,

Побрезговав супружеским трудом

И, следовательно, собой самим?

Пускай тебя помянет кто-нибудь,

Как ты отца не мог не помянуть.

Sonnet XIV

Not from the stars do I my judgement pluck;

And yet methinks I have Astronomy,

But not to tell of good or evil luck,

Of plagues, of dearths, or seasons' quality;

Nor can I fortune to brief minutes tell,

Pointing to each his thunder, rain and wind,

Or say with princes if it shall go well

By oft predict that I in heaven find:

But from thine eyes my knowledge I derive,

And, constant stars, in them I read such art

As truth and beauty shall together thrive,

If from thyself, to store thou wouldst convert;

Or else of thee this I prognosticate:

Thy end is truth's and beauty's doom and date.

Пусть лишь отчасти мне знаком язык

Небесных звезд, я тоже астроном,

Хоть я судить по звездам не привык

О потрясеньях на пути земном;

Не знаю, как предречь минутам срок

И дождь, благоприятный для полей;

Читать я не умею звездных строк,

Не смею обнадежить королей;

Но мне читать в твоих глазах дано,

В надежных звездах, даже в наши дни,

Что красота и правда заодно,

И лишь в твоих глазах живут они;

Глаза твои открыли мне секрет:

Нет красоты без них и правды нет.

Sonnet XV

When I consider every thing that grows

Holds in perfection but a little moment,

That this huge stage presenteth nought but shows

Whereon the stars in secret influence comment;

When I perceive that men as plants increase,

Cheered and checked even by the self-same sky,

Vaunt in their youthful sap, at height decrease,

And wear their brave state out of memory;

Then the conceit of this inconstant stay

Sets you most rich in youth before my sight,

Where wasteful Time debateth with decay

To change your day of youth to sullied night,

And all in war with Time for love of you,

As he takes from you, I engraft you new.

Когда в произрастанье вижу тлен,

А совершенство хрупкое - на миг,

И жизнь - театр, где смену быстрых сцен

Лишь тайный звездный хор давно постиг;

Когда смотрю, как человек взращен

Все тем же небом, и в расцвете лет

Бывает рост внезапно прекращен,

И в памяти затерян бывший след,

Когда непостоянство наших дней

Твоей беспечной красоте грозит

И преданной любви моей видней,

Как время эту роскошь исказит,

За красоту не бойся ты твою,

Ее тебе я заново привью.

Sonnet XVI

But wherefore do not you a mightier way

Make war upon this bloody tyrant, Time?

And fortify your self in your decay

With means more blessed than my barren rhyme?

Now stand you on the top of happy hours,

And many maiden gardens, yet unset,

With virtuous wish would bear you living flowers,

Much liker than your painted counterfeit:

So should the lines of life that life repair,

Which this, Time's pencil, or my pupil pen,

Neither in inward worth nor outward fair,

Can make you live your self in eyes of men.

To give away yourself, keeps yourself still,

And you must live, drawn by your own sweet skill.

Твой лютый недруг - Время! Тем сильней

Ты в схватке с ним; зачем тебе мой стих,

Когда ты сам в расцвете юных дней,

Во всеоружье прелестей своих?

Девичьи распускаются сады,

Где для тебя ни в чем отказу нет,

И могут появиться там плоды,

Которым уступил бы твой портрет.

Сумеет жизнь тебя запечатлеть,

Затмив искусство, время низложив;

В глазах людей ты можешь уцелеть,

Без моего пера в грядущем жив;

Отдав себя, переживешь ты тьму,

Себе обязан этим самому.

Sonnet XVII

Who will believe my verse in time to come,

If it were fill'd with your most high deserts?

Though yet heaven knows it is but as a tomb

Which hides your life, and shows not half your parts.

If I could write the beauty of your eyes,

And in fresh numbers number all your graces,

The age to come would say "This poet lies;

Such heavenly touches ne'er touch'd earthly faces.

So should my papers, yellow'd with their age,

Be scorn'd, like old men of less truth than tongue,

And your true rights be term'd a poet's rage

And stretched metre of an antique song:

But were some child of yours alive that time,

You should live twice, in it, and in my rhyme.

И кто поверит моему стиху,

Твой бывший блеск пытаясь угадать?

Допустим, я правдив, как на духу,

В гробу твоих достоинств не видать.

Описывать глаза твои решу,

Но даже если я при этом прав,

Мне могут возразить, что я грешу,

Небесное земному приписав.

Свидетельству поблекшего листка

Ученый не доверится юнец,

Признав, что эти бредни старика -

Древнейшей песни ветхий образец;

Тогда напомнить мог бы отпрыск твой:

Ты в нем, как и в стихе моем, живой.

Sonnet XVIII

Shall I compare thee to a summer's day?

Thou art more lovely and more temperate:

Rough winds do shake the darling buds of May,

And summer's lease hath all too short a date:

Sometime too hot the eye of heaven shines,

And often is his gold complexion dimmed,

And every fair from fair sometime declines,

By chance, or nature's changing course untrimmed:

But thy eternal summer shall not fade,

Nor lose possession of that fair thou ow'st,

Nor shall death brag thou wander'st in his shade,

When in eternal lines to time thou grow'st,

So long as men can breathe, or eyes can see,

So long lives this, and this gives life to thee.

Не с летним ли тебя сравнить мне днем?

Но красота милее без причуд,

А в мае мы ветров холодных ждем,

И быстро дни погожие пройдут.

Что холодом сперва повреждено,

Потом бывает выжжено жарой,

И золоту поблекнуть суждено,

И нарушается природный строй.

Непреходящим летом блещешь ты,

Не ведаешь мучительных утрат,

Лелеет время дивные черты,

И не грозит прекрасному закат;

Пока дышать мы будем и смотреть,

Не можешь ты с прекрасным умереть.

Sonnet XIX

Devouring Time, blunt thou the lion's paws,

And make the earth devour her own sweet brood;

Pluck the keen teeth from the fierce tiger's jaws,

And burn the long-Iiv'd phoenix, in her blood;

Make glad and sorry seasons as thou fleet's t,

And do whate'er thou wilt, swift-footed Time,

To the wide world and all her fading sweets;

But I forbid thee one most heinous crime:

O! carve not with thy hours my love's fair brow,

Nor draw no lines there with thine antique pen;

Him in thy course untainted do allow

For beauty's pattern to succeeding men.

Yet, do thy worst old Time: despite thy wrong,

My love shall in my verse ever live young.

Ты, Время, лапы львов обезоружь,

На земнородных землю натрави,

Лесному тигру челюсти разрушь

И феникса сожги в его крови!

Мчись, чередуя радость и печаль

В неумолимом беге зим и лет;

Когда услад земных тебе не жаль,

Неистовствуй, но помни мой запрет:

Часам не позволяй полосовать

Ты моего любимого чела,

Не смей на нем узоров рисовать,

Пусть будет красота его цела.

Как хочешь, впрочем, ты мне прекословь.

Цела в моем стихе моя любовь.

Sonnet XX

A woman's face with nature's own hand painted,

Hast thou, the master mistress of my passion;

A woman's gentle heart, but not acquainted

With shifting change, as is false women's fashion:

An eye more bright than theirs, less false in rolling,

Gilding the object whereupon it gazeth;

A man in hue all hues in his controlling,

Which steals men's eyes and women's souls amazeth.

And for a woman wert thou first created;

Till Nature, as she wrought thee, fell a-doting,

And by addition me of thee defeated,

By adding one thing to my purpose nothing.

But since she prick'd thee out for women's pleasure,

Mine be thy love and thy love's use their treasure.

Твой лик природой женственной отмечен;

Владыка, ты владычица желаний,

По-женски нежен ты, но безупречен:

Изменчивых не знаешь колебаний,

Яснее женских глаз твои зеницы,

Ты целый мир светиться заставляешь,

Нет мужеству блестящему границы:

Чаруя жен, мужей ты ослепляешь.

Тебя женой природа сотворила,

Однако же в тебя влюбилась, видно,

И кое-чем некстати одарила.

Вот от чего мне больно и обидно.

Ты женщин допускай к своим усладам,

А для меня пребудь заветным кладом.

Sonnet XXI

So is it not with me as with that Muse,

Stirred by a painted beauty to his verse,

Who heaven itself for ornament doth use

And every fair with his fair doth rehearse,

Making a couplement of proud compare

With sun and moon, with earth and sea's rich gems,

With April's first-born flowers, and all things rare,

That heaven's air in this huge rondure hems.

O! let me, true in love, but truly write,

And then believe me, my love is as fair

As any mother's child, though not so bright

As those gold candles fixed in heaven's air:

Let them say more that like of hearsay well;

I will not praise that purpose not to sell.

Я не из тех, чья муза напоказ

Из вычур стих слагает налету

И знать не хочет неба без прикрас,

Красивостью пятная красоту;

Пышнейшие сравненья громоздят,

Как будто бы до неба два шага.

Вот-вот они с размаху пригвоздят

К цветам апрельским звезды-жемчуга;

Другие лгут, а я в любви правдив

И предпочту любовь мою сберечь,

Как мать уберегла ее, родив.

Что мне до золотых небесных свеч!

В цене моя любовь иль не в цене,

Осталась бы навек она при мне.

Sonnet XXII

My glass shall not persuade me I am old,

So long as youth and thou are of one date;

But when in thee time's furrows I behold,

Then look I death my days should expiate.

For all that beauty that doth cover thee,

Is but the seemly raiment of my heart,

Which in thy breast doth live, as thine in me:

How can I then be elder than thou art?

O! therefore love, be of thyself so wary

As I, not for myself, but for thee will;

Bearing thy heart, which I will keep so chary

As tender nurse her babe from faring ill.

Presume not on thy heart when mine is slain,

Thou gav'st me thine not to give back again.

Мне в зеркало не страшно посмотреть.

Ты молод, значит, я в расцвете лет,

С морщинами твоими мне стареть;

В них смерть моя, от них спасенья нет.

Друг ненаглядный, сам ты посуди:

Ты отдал сердце мне - прекрасный дар!

Мое же сердце у тебя в груди.

И как могу я быть при этом стар?

Лелей же сердце нежное ты нежно,

Как я себя не уберег шутя,

Как няньке следует беречь прилежно

Болезненное робкое дитя.

Ты не забудь, что в чаянье утрат

Мне сердце отдал ты не напрокат.

Sonnet XXIII

As an imperfect actor on the stage,

Who with his fear is put beside his part,

Or some fierce thing replete with too much rage,

Whose strength's abundance weakens his own heart;

So I, for fear of trust, forget to say

The perfect ceremony of love's rite,

And in mine own love's strength seem to decay,

O'ercharg'd with burthen of mine own love's might.

O! let my looks be then the eloquence

And dumb presagers of my speaking breast,

Who plead for love, and look for recompense,

More than that tongue that more hath more express'd.

O! learn to read what silent love hath writ:

To hear with eyes belongs to love's fine wit.

Как плохонький актеришка порой

Способен роль от страха забывать,

Как в ярости безудержной герой

От боли в сердце может изнывать,

Так правды я в отчаянье страшусь

И, нарушая строгий ритуал,

Тебе в любви признаться не решусь,

Каких бы слов красивых ни искал.

Надеюсь, ты моих читатель книг,

Где каждая тобой живет строка,

Чтоб, с книгой грудь мою открыв, ты вник

В то, что слететь не может с языка.

Учись читать в молчании мой дух.

Пойми: любовь глазам дарует слух.

Sonnet XXIV

Mine eye hath play'd the painter and hath steel'd,

Thy beauty's form in table of my heart;

My body is the frame wherein 'tis held,

And perspective it is best painter's art.

For through the painter must you see his skill,

To find where your true image pictur'd lies.

Which in my bosom's shop is hanging still,

That hath his windows glazed with thine eyes.

Now see what good turns eyes for eyes have done:

Mine eyes have drawn thy shape, and thine for me

Are windows to my breast, where-through the sun

Delights to peep, to gaze therein on thee;

Yet eyes this cunning want to grace their art,

They draw but what they see, know not the heart.

Твой глаз-художник написал портрет,

Чья рамка до могилы - грудь моя;

Хранит искусство лучший свой секрет,

Твой образ перспективою тая.

В художнике уменье разгляди,

Которым образ твой запечатлен,

Он у меня по-прежнему в груди,

Твоими же глазами застеклен.

Так нежно преданы глаза глазам.

Мои твою изображают суть;

В твоих свое же сердце вижу сам,

Как в окнах; солнцу в них бы заглянуть!

Так сердце от меня твое тая,

Глазами движет живопись моя.

Sonnet XXV

Let those who are in favour with their stars

Of public honour and proud titles boast,

Whilst I, whom fortune of such triumph bars

Unlook'd for joy in that I honour most.

Great princes' favourites their fair leaves spread

But as the marigold at the sun's eye,

And in themselves their pride lies buried,

For at a frown they in their glory die.

The painful warrior famoused for fight,

After a thousand victories once foiled,

Is from the book of honour razed quite,

And all the rest forgot for which he toiled:

Then happy I, that love and am beloved,

Where I may not remove nor be removed.

Пускай своей звездой гордится тот,

Кто титулами блещет средь вельмож;

А я судьбой лишен таких высот,

И для меня другой удел хорош.

Уютно процветать временщикам,

Как бархатцам у солнца на глазах;

Но сдастся солнце хмурым облакам,

И от цветов останется лишь прах.

Воитель, побеждавший весь свой век,

Сраженье в жизни проиграв одно,

Забвенья рокового не избег:

Ему воспрянуть снова не дано.

Моей судьбе привык я доверять.

Кроме любви, мне нечего терять.

Sonnet XXVI

Lord of my love, to whom in vassalage

Thy merit hath my duty strongly knit,

To thee I send this written embassage,

To witness duty, not to show my wit:

Duty so great, which wit so poor as mine

May make seem bare, in wanting words to show it,

But that I hope some good conceit of thine

In thy soul's thought, all naked, will bestow it:

Till whatsoever star that guides my moving,

Points on me graciously with fair aspect,

And puts apparel on my tottered loving,

To show me worthy of thy sweet respect:

Then may I dare to boast how I do love thee;

Till then, not show my head where thou mayst prove me.

Любви моей державный сюзерен!

Позволь посредством этого письма

Запечатлеть мой добровольный плен:

Мой в этом долг, а не игра ума.

Мой дом велик, а я умом убог,

И шлю к тебе я помыслы нагие;

Воображеньем ты один бы мог

Их облачить в наряды дорогие.

Какая бы звезда ни провожала

Меня в сияющую высоту,

Победу лишь бы нежность одержала,

Мне в нищете даруя красоту.

Грех говорить мне о любви с тобою,

Пока тебя в себе я не открою.

Sonnet XXVII

Weary with toil, I haste me to my bed,

The dear repose for limbs with travel tired;

But then begins a journey in my head

To work my mind, when body's work's expired:

For then my thoughts - from far where I abide -

Intend a zealous pilgrimage to thee,

And keep my drooping eyelids open wide,

Looking on darkness which the blind do seej

Save that my soul's imaginary sight

Presents thy shadow to my sightless view,

Which, like a jewel hung in ghastly night,

Makes black night beauteous, and her old face new.

Lo! thus, by day my limbs, by night my mind,

For thee, and for myself, no quiet find.

Усталым телом я хочу прилечь;

Пристанище мое - моя постель,

А мысли в голове взыскуют встреч

С тобой, моя единственная цель.

В твою обитель мысль моя спешит,

Ревнивая, не знающая сна;

Глаза таращу, тьма меня страшит:

Слепому день и ночь она видна.

В моем воображенье твой портрет,

Лишь тень твоя, но мой незрячий взор

Старухе Ночи дарит самоцвет;

Омолодил ее такой убор.

Днем тело устает, а для души

Успокоенья нет в ночной тиши.

Sonnet XXVIII

How can I then return in happy plight,

That am debarred the benefit of rest?

When day's oppression is not eas'd by night,

But day by night and night by day oppress'd,

And each, though enemies to cither's reign,

Do in consent shake hands to torture me,

The one by toil, the other to complain

How far I toil, still farther off from thee.

I tell the day, to please him thou art bright,

And dost him grace when clouds do blot the heaven:

So flatter I the swart-complexion'd night,

When sparkling stars twire not thou gild'st the even.

But day doth daily draw my sorrows longer,

And night doth nightly make griefs length seem stronger.

Как мне к трудам в дневной вернуться свет,

Когда мне ночь покоя не дает?

Ночь мне вредит, и день приносит вред,

И день и ночь один и тот же гнет.

Между собой ведущие войну,

Они рукопожатьем сплочены.

Мешает ночь целительному сну;

День мне сулит мучительные сны.

А я пытаюсь дню польстить в ответ,

И, в облаках признав твое влиянье,

Я ночи говорю, что, если нет

Звезд в небе, у нее твое сиянье.

Но что ни день, моя печаль длиннее,

И что ни ночь, она еще сильнее.

Sonnet XXIX

When in disgrace with fortune and men's eyes

I all alone beweep my outcast state,

And trouble deaf heaven with my bootless cries,

And look upon myself, and curse my fate,

Wishing me like to one more rich in hope,

Featured like him, like him with friends possessed,

Desiring this man's art, and that man's scope,

With what I most enjoy contented least;

Yet in these thoughts my self almost despising,

Haply I think on thee, and then my state,

Like to the lark at break of day arising

From sullen earth, sings hymns at heaven's gate;

For thy sweet love remembered such wealth brings

That then I scorn to change my state with kings.

Когда глумится надо мною рок

И я, изгой, настолько оскудел,

Что докричаться до небес не смог,

Лишь проклиная жалкий свой удел,

Которому готов я предпочесть

Роскошество талантов и заслуг,

Накликавших угодливую лесть,

Чтоб множились поклонники вокруг,

Желания такие презираю,

Оценивая собственный удел;

Как жаворонок, в небе набираю

Я высоту, в хвалебных песнях смел.

Пока, любим тобой, тебя люблю,

Завидовать мне стыдно королю.

Sonnet XXX

When to the sessions of sweet silent thought

I summon up remembrance of things past,

I sigh the lack of many a thing I sought,

And with old woes new wail my dear time's waste:

Then can I drown an eye, unused to flow,

For precious friends hid in death's dateless night,

And weep afresh love's long since cancell'd woe,

And moan the expense of many a vanish'd sight:

Then can I grieve at grievances foregone,

And heavily from woe to woe tell o'er

The sad account of fore-bemoaned moan,

Which I new pay as if not paid before.

But if the while I think on thee, dear friend,

All losses are restor'd and sorrows end.

Когда воспоминания на суд

Зову как на поминки я, когда

Утраты снова приговора ждут,

А жалость, как и встарь, судьбе чужда,

Тогда в слезах нельзя не потонуть

Глазам, хоть слез не знал я до сих пор;

Друзей, давно умерших, не вернуть,

Лишь прежний возвращается укор.

За ним былые скорби по пятам,

Стыд с ними, как родимое пятно;

Приходится платить мне по счетам,

Которые оплачены давно.

Но что мне все утраты, если вдруг

Я ненароком вспомню: ты мой друг.

Sonnet XXXI

Thy bosom is endeared with all hearts,

Which I by lacking have supposed dead;

And there reigns Love, and all Love's loving parts,

And all those friends which I thought buried.

How many a holy and obsequious tear

Hath dear religious love stol'n from mine eye,

As interest of the dead, which now appear

But things remov'd that hidden in thee lie!

Thou art the grave where buried love doth live,

Hung with the trophies of my lovers gone,

Who all their parts of me to thee did give,

That due of many now is thine alone:

Their images I lov'd, I view in thee,

And thou (all they) hast all the all of me.

В твоей груди биенье всех сердец,

Которые утраченными мнил

Я, приписав им горестный конец,

Уверившись, что я их схоронил.

А сколько слез из-за моих потерь

Я пролил, мертвых все еще любя;

Ко мне вернулись все они теперь:

Вселились мертвые мои в тебя.

Могила ты. В тебе я узнаю

Всех тех, кого терял до сей поры;

Вместил навеки ты любовь мою,

Кому, как не тебе, мои дары.

Все те, кого любил я, - это ты;

В твоих чертах я вижу их черты.

Sonnet XXXII

If thou survive my well-contented day,

When that churl Death my bones with dust shall cover

And shalt by fortune once more re-survey

These poor rude lines of thy deceased lover,

Compare them with the bett'ring of the time,

And though they be outstripped by every pen,

Reserve them for my love, not for their rhyme,

Exceeded by the height of happier men.

O! then vouchsafe me but this loving thought:

"Had my friend"s Muse grown with this growing age,

A dearer birth than this his love had brought,

To march in ranks of better equipage:

But since he died and poets better prove,

Theirs for their style I'll read, his for his love'.

Когда бы после похорон моих,

Поняв, на что обрек неутоленный

Мой пыл меня, перечитал ты стих,

Который написал в тебя влюбленный,

К стихам ты снисхожденье прояви;

Со временем искусней рифмовать

Научатся, зато моей любви

Посмертной не затмить и не прервать.

И ты подумай не без торжества:

"Покойник был не худший ученик.

Будь жив мой друг, он в тайны мастерства

Новейшего с другими бы проник.

Они приобрели хороший слог,

А он любовью время превозмог".

Sonnet XXXIII

Full many a glorious morning have I seen

Flatter the mountain tops with sovereign eye,

Kissing with golden face the meadows green,

Gilding pale streams with heavenly alchemy;

Anon permit the basest clouds to ride

With ugly rack on his celestial face,

And from the forlorn world his visage hide,

Stealing unseen to west with this disgrace:

Even so my sun one early morn did shine,

With all triumphant splendour on my brow;

But out, alack, he was but one hour mine,

The region cloud hath mask'd him from me now.

Yet him for this my love no whit disdaineth;

Suns of the world may stain when heaven's sun staineth.

Увидел, как вершинам горным льстит

Своим сияньем утро каждый раз,

Луга целует, реки золотит

Алхимией своих небесных глаз;

Но в небесах дорога далека,

И, предвещая сумрачный закат,

Сиянье дня пятнают облака

Среди других губительных утрат.

Как на рассвете солнцу моему

Предвидеть, что оно обречено

И что до погружения во тьму

Постыдной будет мглой омрачено?

Грозит светилу в небесах дурное.

За что же солнце мне хулить земное?

Sonnet XXXIV

Why didst thou promise such a beauteous day,

And make me travel forth without my cloak,

To let base clouds o'ertake me in my way,

Hiding thy bravery in their rotten smoke?

Tis not enough that through the cloud thou break,

To dry the rain on my storm-beaten face,

For no man well of such a salve can speak,

That heals the wound, and cures not the disgrace:

Nor can thy shame give physic to my grief;

Though thou repent, yet I have still the loss:

The offender's sorrow lends but weak relief

To him that bears the strong offence's cross.

Ah! but those tears are pearl which thy love sheds,

And they are rich and ransom all ill deeds.

Зачем ты ясный день мне посулил

И без плаща меня отправил в путь,

Чтоб с неба дождь потом холодный лил

И мне дурную мглу пришлось вдохнуть?

Ты моего касаешься лица

Сиянием врачующим своим,

Но если исцеляются сердца,

По-прежнему позор неизлечим.

Пускай обидчик сам теперь скорбит,

Не легче оскорбленному нести

Тяжелый крест мучительных обид,

Хоть оскорбитель говорит: "Прости!"

Но так твоя слеза мне дорога,

Что все искупят эти жемчуга.

Sonnet XXXV

Nо more be grieved at that which thou hast done:

Roses have thorns, and silver fountains mud:

Clouds and eclipses stain both moon and sun,

And loathsome canker lives in sweetest bud.

All men make faults, and even I in this,

Authorizing thy trespass with compare,

Myself corrupting, salving thy amiss,

Excusing thy sins more than thy sins are;

For to thy sensual fault I bring in sense,

Thy adverse party is thy advocate,

And "gainst myself a lawful plea commence:

Such civil war is in my love and hate,

That I an accessary needs must be,

To that sweet thief which sourly robs from me.

Былого попусту не бередят.

В проточном серебре таится грязь.

Затменья солнцу и луне вредят,

Червь пакостит, в бутон цветка внедрясь.

Ни в чем тебя не смею обвинить;

Сам за тебя готов я пострадать;

Себя предпочитаю очернить,

Лишь бы тебя, любимый, оправдать.

Не поддается чувственность вражде;

Противница моя - твоя вина,

И я же твой защитник на суде:

Любовь моя - гражданская война,

Обкраденный сладчайшим из воров,

Я сам ему потворствовать готов.

Sonnet XXXVI

Let me confess that we two must be twain,

Although our undivided loves are one:

So shall those blots that do with me remain,

Without thy help, by me be borne alone.

In our two loves there is but one respect,

Though in our lives a separable spite,

Which though it alter not love's sole effect,

Yet doth it steal sweet hours from love's delight.

I may not evermore acknowledge thee,

Lest my bewailed guilt should do thee shame,

Nor thou with public kindness honour me,

Unless thou take that honour from thy name:

But do not so, I love thee in such sort,

As thou being mine, mine is thy good report.

Дай мне признаться: ты не то, что я;

Пусть на двоих любовь у нас одна,

Но ты, своих достоинств не тая,

Избавишься от моего пятна.

На две любви у нас один предмет,

Но цели не достигнуть нам вдвоем,

И мы, хоть измененья в чувстве нет,

Часы у наслаждения крадем.

Я не могу тебя назвать моим,

Не опозорив друга навсегда,

Признаешься, что я тобой любим,

И не убережешься от стыда.

Остерегись! Пусть я с тобой не схож,

Ты мой в любви, и я, как ты, хорош.

Sonnet XXXVII

As a decrepit father takes delight

To see his active child do deeds of youth,

So I, made lame by Fortune's dearest spite,

Take all my comfort of thy worth and truth;

For whether beauty, birth, or wealth, or wit,

Or any of these all, or all, or more,

Entitled in thy parts, do crowned sit,

I make my love engrafted to this store:

So then I am not lame, poor, nor despis'd,

Whilst that this shadow doth such substance give

That I in thy abundance am suffic'd,

And by a part of all thy glory live.

Look what is best, that best I wish in thee:

This wish I have; then ten times happy me!

Как, старческим разбит параличом,

Отец за сына молодого рад,

Так я согрет сияющим лучом

Твоих достоинств средь моих утрат.

Как знатности, как тонкому уму

Изяществом себя не проявить!

И я к великолепью твоему

Мою любовь осмелился привить.

Пусть я не беден, пусть я не урод,

Ловлю я тень твоих обильных благ,

И для меня среди твоих щедрот

Твоей частица славы - добрый знак.

Все, что твое, мое не напоказ.

Ты счастлив, я счастливей в десять раз!

Sonnet XXXVIII

How can my muse want subject to invent,

While thou dost breathe, that pour'st into my verse

Thine own sweet argument, too excellent

For every vulgar paper to rehearse?

O! give thy self the thanks, if aught in me

Worthy perusal stand against thy sight;

For who's so dumb that cannot write to thee,

When thou thy self dost give invention light?

Be thou the tenth Muse, ten times more in worth

Than those old nine which rhymers invocate;

And he that calls on thee, let him bring forth

Eternal numbers to outlive long date.

If my slight muse do please these curious days,

The pain be mine, but thine shall be the praise.

Зачем сюжеты мне изобретать,

Когда в моих поэмах ты душа?

Не каждому же о тебе читать,

Вульгарные бумаги вороша.

Не сам ли на себя, любимый мой,

Ты смотришь, взгляд бросая на меня,

Когда не прославляет лишь немой

Изящный отсвет милого огня?

Десятая ты муза; в десять раз

Ты превосходней прежних девяти;

И может блеском стихотворных фраз

Хвалитель твой бессмертье обрести.

Моя же муза для тебя плоха,

Но ты величье моего стиха.

Sonnet XXXIX

O! I how thy worth with manners may I sing,

When thouart all the better part of me?

What can mine own praise to mine own self bring?

And what is't but mine own when I praise thee?

Even for this, let us divided live,

And our dear love lose name of single one,

That by this separation I may give

That due to thee which thou deserv'st alone.

О absence! what a torment wouldst thou prove,

Were it not thy sour leisure gave sweet leave,

To entertain the time with thoughts of love,

Which time and thoughts so sweetly doth deceive,

And that thou teachest how to make one twain,

By praising him here who doth hence remain.

Как мог бы я тебя благословлять,

Когда бы ты совпал со мной вполне?

Решусь ли сам себя я прославлять,

Постигнув, что ты лучшее во мне?

Не потому ли мы обречены

На этом свете друг без друга жить

И на два существа рассечены,

Чтобы тобой мне больше дорожить?

Разлука бы измучила меня,

Когда б не услаждала горький срок

Любовь мечтами нежными дразня

Всю протяженность мрачную дорог.

Нас надвое разлука рассекла,

Но здесь и там с тобой моя хвала.

Sonnet XL

Take all my loves, my love, yea take them all;

What hast thou then more than thou hadst before?

No love, my love, that thou mayst true love call;

All mine was thine, before thou hadst this more.

Then, if for my love, thou my love receivest,

I cannot blame thee, for my love thou usest;

But yet be blam'd, if thou thy self deceives!

By wilful taste of what thyself refusest.

I do forgive thy robbery, gentle thief,

Although thou steal thee all my poverty:

And yet, love knows it is a greater grief

To bear love's wrong, than hate's known injury.

Lascivious grace, in whom all ill well shows,

Kill me with spites yet we must not be foes.

Я все мои любови отдаю

Тебе, моя любовь, но все равно

Заранее ты всю любовь мою

Обрел непоправимо и давно.

Ты прав, любовью пользуясь моею,

Но если своенравно отвергаешь

Ты дар, в котором отказать не смею,

На самого себя ты посягаешь,

Прощаю я тебя, прелестный тать,

Не пощадивший влюбчивой нужды,

Хотя страшнее от любви страдать,

Чем от привычной, вспыльчивой вражды.

Пусть красота твоя убьет меня,

Умру, тебя в убийстве не виня.

Sonnet XLI

Those pretty wrongs that liberty commits,

When I am sometime absent from thy heart,

Thy beauty, and thy years full well befits,

For still temptation follows where thou art.

Gentle thou art, and therefore to be won,

Beauteous thou art, therefore to be assail'd;

And when a woman woos, what woman's son

Will sourly leave her till he have prevail'd?

Ay me! but yet thou might'st my seat forbear,

And chide thy beauty and thy straying youth,

Who lead thee in their riot even there

Where thou art forced to break a twofold truth: -

Hers by thy beauty tempting her to thee,

Thine by thy beauty being false to me.

Из-за тебя случалось мне страдать,

Поскольку ты и молод, и красив,

А сердца твоего не покидать

Не мог я, огорчений не вкусив.

Ты, наделенный прелестью цветов,

Скажи, кто в цвете лет на высоте?

Сын женщины, ты разве не готов

Покорно сдаться женской красоте?

Я вижу, как ты юн и как ты свеж,

Твою ли я бранить решусь мечту?

Ты вовлечен в безудержный мятеж,

Нарушив дважды верность налету:

Неверен ей, в себя ее влюбив;

Себе неверен, друга оскорбив.

Sonnet XLII

That thou hast her it is not all my grief,

And yet it may be said I loved her dearly;

That she hath thee is of my wailing chief,

A loss in love that touches me more nearly.

Loving offenders thus I will excuse ye:

Thou dost love her, because thou know'st I love her;

And for my sake even so doth she abuse me,

Suffering my friend for my sake to approve her.

If I lose thee, my loss is my love's gain,

And losing her, my friend hath found that loss;

Both find each other, and I lose both twain,

And both for my sake lay on me this cross:

But here's the joy; my friend and I are one;

Sweet flattery! then she loves but me alone.

Она твоя, но это не беда;

Я сам ее люблю, нет, мы не в ссоре;

Но худшего не избежать вреда:

Она тобой владеет, вот в чем горе;

Неверные в любви, я вас прощаю;

Ее, виновную в твоем недуге,

Я не кляну, но и не защищаю;

Любовь мою вы любите друг в друге,

Утрачен мною, ты уходишь к ней,

Ей без тебя могу я доверять,

И каждая потеря тем ценней,

Что я боюсь обоих потерять.

Но все-таки с тобою мы одно,

Так что любим я ею все равно.

Sonnet XLIII

When most I wink, then do mine eyes best see,

For all the day they view things unrespected;

But when I sleep, in dreams they look on thee,

And darkly bright, are bright in dark directed.

Then thou, whose shadow shadows doth make bright,

How would thy shadow's form form happy show

To the clear day with thy much clearer light,

When to unseeing eyes thy shade shines so!

How would, I say, mine eyes be blessed made

By looking on thee in the living day,

When in dead night thy fair imperfect shade

Through heavy sleep on sightless eyes doth stay!

All days are nights to see till I see thee,

And nights bright days when dreams do show thee me.

Светлейший день я проморгать не прочь;

Все, что я вижу, недостойно взгляда,

Во тьме тебя мне возвращает ночь;

Во сне сияешь ты, моя услада,

Ты тень, теням дарующая свет!

Какое ты сиянье мог бы дню

Придать, когда во мраке равных нет

Тому, что я под веками храню,

Как восхищали бы меня лучи,

Являя мне тебя средь бела дня,

Когда поддельный образ твой в ночи

Так чаровал и радовал меня.

Дни без тебя полночной тьмы черней;

Ты снишься мне, и ночи лучше дней.

Sonnet XLIV

If the dull substance of my flesh were thought,

Injurious distance should not stop my way;

For then despite of space I would be brought,

From limits far remote, where thou dost stay.

No matter then although my foot did stand

Upon the farthest earth remov'd from thee;

For nimble thought can jump both sea and land,

As soon as think the place where he would be.

But, ah! thought kills me that I am not thought,

To leap large lengths of miles when thou art gone,

But that so much of earth and water wrought,

I must attend time's leisure with my moan;

Receiving nought by elements so slow

But heavy tears, badges of either's woe.

В мысль обратив громоздкий мой состав,

Дурную даль я превозмог бы в миг,

И, над пространством восторжествовав,

Где б ни был ты, тебя бы я настиг.

И пусть невероятно ты далек,

К тебе, минуя сушу и моря,

Мою бы мысль мой помысел увлек,

Мне близость вожделенную даря.

Но я не мысль, и мысль меня убьет;

Ко мне моя в ней кроется вражда.

Я плоть, и я терплю тягчайший гнет,

Как бренная земля и как вода;

А я стихий медлительных чертог,

Где слезы - постоянный горький ток.

Sonnet XLV

The other two, slight air, and purging fire

Are both with thee, wherever I abide;

The first my thought, the other my desire,

These present-absent with swift motion slide.

For when these quicker elements are gone

In tender embassy of love to thee,

My life, being made of four, with two alone

Sinks down to death, oppress'd with melancholy;

Until life's composition be recured

By those swift messengers return'd from thee,

Who even but now come back again, assured

Of thy fair health, recounting it to me:

This told, I joy; but then no longer glad,

I send them back again, and straight grow sad.

Огонь и воздух легче на подъем;

Влекут их отдаленные края.

В отсутствии-присутствии твоем

Желание мое и мысль моя.

В стихиях четырех заключена

Жизнь; две должны вблизи тебя блуждать,

А жизнь моя без них обречена

Смертельной меланхолией страдать.

В далекой побывали стороне

И радостно торопятся назад;

Жизнь доброй вестью возвращают мне:

Ты там здоров, и, значит, здесь я рад,

Но вновь послов я посылаю вдаль,

И остается мне одна печаль.



3




Сейчас читают про: