double arrow

ЭКЗАМЕН ПО ИСТОРИИ 6 страница


-83-

высказывает ряд смелых предположений, относящихся к древнейшей истории Руси. Как и Г. Вернадский, он не выступает в качестве классического норманниста, полагая, что термин «русь» первоначально относился вовсе не к скандинавам, а обозначал представителей восточно-средиземноморского купечества, восходя к слову «рутены» и наименованию острова Родос. 61) Однако древнерусских князей до X в., которых он склонен считать реальными историческими деятелями, он отождествляет со скандинавскими викингами. Он соглашается с тождеством Рюрика с Рориком Ютландским; полагает, что Аскольд был в действительности королем-викингом Хастингом, а Дир - Бьерном, совершившим поход на Константинополь. Он допускает, что под именем летописного Олега выступают два персонажа - Олег Вещий, он же Хельги/Олег, герой скандинавских саг, и реальный князь, но не киевский, а полоцкий, заключивший договор о контрибуции с византийским императором. Князя Олега О. Прицак отождествляет с наследником датских королей Лодакнутом, хотя и не приписывает Лодакнуту каких-либо столкновений с Византией. Что касается Игоря, то в нем исследователь видит князя (кагана) волжской Руси, завоевавшего около 930 г. Киев и ходившего в 941 г. в неудачный поход на Константинополь 62)
К русскому летописанию О. Прицак обращался в очень незначительной степени - тема эта выходила за рамки первого тома его труда. Но в ряде случаев ему все же приходилось касаться вопросов, источниками для решения которых были летописи, - например, летописных рассказов об Олеге и договоре с греками, помещенных в ПВЛ (он не только отрицал самостоятельное происхождение договора 907 г., но и подвергал сомнению точность передачи текста и датировку договора 911 г.). В других случаях он обращался и к более позднему летописанию. Так, в подтверждение своего предположения, что поход на Константинополь был совершен викингами через Двину и Полоцк, он ссылался на известие Ник. о войне Аскольда и Дира с полочанами в 6373 (у Прицака ошибочно - 6375) г. и сопоставлял его с упоминанием Саксона Грамматика о завоевании викингом Фрото I города «Paltisca» (т. е. Полоцка). Сопоставление это представляется крайне малоубедительным, ибо и сам О. Прицак не пытался отождествить Фрото I с Аскольдом или Диром. Оно никак не подтверждается




-84-

анализом текста Ник., которая именует Аскольда и Дира киевскими князьями. В другом случае, говоря об избрании новгородцами Гостомысла, которого он причисляет к «харизматическому вендскому клану», О. Прицак вообще не ссылается на какие-либо источники. 63)
Недостаточное внимание к летописным источникам было присуще не только иностранным авторам, писавшим об истории древнейшей Руси. Немного внимания уделяли этим источникам и русские авторы.
До середины 1930-х гг. советские историки мало занимались политической историей Древней Руси. Лишь в 1939 г. Б. Д. Греков дополнил свою книгу «Киевская Русь» (первоначальные названия: «Рабство и феодализм в древней Руси», «Феодальные отношения в Киевском государстве») «Кратким очерком политической истории древнерусского государства», служившим в предыдущем издании дополнением к этой монографии, но затем ставшим органической частью книги. Взгляд Б. Д. Грекова на летописные источники получил отражение в его статье, опубликованной в 1943 г., в которой он писал об отличии своего подхода к ПВЛ от подхода Шахматова: «А. Шахматов изучил до мельчайших подробностей состав наших летописей, взаимоотношение их частей, заметил все детали в составе этого величайшего произведения. Он рассматривал Повесть временных лет приблизительно так, как анатом рассматривает труп человека». Сам же Б. Д. Греков, по его словам, склонен был смотреть на ПВЛ «как на живое произведение, не анатомируя его, а воспринимая его как нечто цельное». 64) Едва ли такая характеристика трудов А. А. Шахматова может считаться справедливой: разложение летописи на отдельные составные части было, скорее, характерно для предшественников А. А. Шахматова - К. Н. Бестужева-Рюмина и И. Тихомирова; Шахматов занимался в первую очередь сравнительно-историческим исследованием летописей и рассматривал летописные своды именно как единое целое. Выступая против «анатомического метода» А. А. Шахматова, Б. Д. Греков не ограничивался указаниями на необходимость изучать ПВЛ как единый литературный памятник (такая постановка вопроса была бы закономерной), но настаивал на ее безусловной достоверности как исторического источника. В брошюре, опубликованной в 1945 г., он заявлял: «Меня могут упрекнуть в предвзятости или в слишком большом доверии к показаниям „Повести". Упреки эти совсем не страшны. Факты



-85-

говорят сами за себя. А достоверность фактов, сообщаемых „Повестью", тоже несомненна. Она подтверждается всем общим ходом развития Киевского государства, которое ни в коем случае не могло бы достигнуть столь блестящих результатов, если бы факты, сообщаемые в „Повести", были недостоверны». 65) Без критики Б. Д. Греков принимал не только известия ПВЛ, но и сведения, извлеченные из более позднего летописания. Как несомненный факт он принимал известия Ник. о восстании Вадима против Рюрика, признавая умолчание об этом событии в ПВЛ и Начальном своде отражением их тенденциозности: «Киевский летописец не упомянул о неудачном восстании против Рюрика новгородцев во главе с Вадимом, не упомянул он также и о том, что, согласно Никоновской летописи, использовавшей, несомненно, более старые источники, движение против Рюрика в Новгороде длилось довольно долго...». 66) Принял он и предположение Татищева о том, что поход Игоря на Константинополь был вызван нарушением греками договора 911 г. с Олегом, которым, «конечно, дорожила Русь...». 67)
Взгляд Б. Д. Грекова на летописание предопределил его отношение к критическим замечаниям М. Д. Приселкова относительно достоверности известий Начального свода и ПВЛ о событиях X в. Б. Д. Греков отвергал эти замечания весьма решительно. Иронически отметив, что М. Д. Приселков имел «свое собственное представление о Древнерусском государстве», он заявлял, что М. Д. Приселков ставил «своей задачей изучить Древнерусское государство, исходя из положений, что „Повесть временных лет" - источник „искусственный и мало надежный" и что греческие источники в своих данных о Руси якобы „более надежны"... Ограничив себя узким кругом источников и a priori признав византийские сведения более достоверными, чем русские, Приселков сделал опыт изображения Древнерусского государства столь же смелый, сколь и неубедительный». 68)
Легко заметить крайнюю несправедливость этих замечаний. Если бы М. Д. Приселков действительно высказывал мысль, что византийские сведения как таковые a priori ценнее русских, то он действительно сразу же натолкнулся бы на отмеченный Б. Д. Грековым факт, который был Приселкову известен не хуже, чем его оппоненту (он отмечал его как раз в

-86-

отвергнутой Б. Д. Грековым статье), - что договоры с греками, которым он придавал значение первостепенного источника, читаются как раз в составе ПВЛ. Мысль, лежащая в основе статьи М. Д. Приселкова, весьма проста и ясна: он указывал, что ПВЛ составлена в начале XII в.; поэтому для изучения истории X в. предпочтение должно быть отдано не этому относительно позднему памятнику, а источникам X в. как современным. Отвергать эти источники на том основании, что они (кроме договоров с греками) иностранного происхождения, было бы по меньшей мере странным.
Полностью следовал Б. Д. Грекову в его подходе к летописным источникам В. В. Мавродин, сочувственно цитировавший рассуждения своего предшественника по поводу «анатомического метода Шахматова» и его слова о сведениях ПВЛ, подтверждаемых «всем общим ходом истории Киевского государства». Осуждая представителей «гиперкритического направления», Мавродин ссылался еще на де Кара, утверждавшего, что представителям этого направления присуща «безграничная свобода в подставлении собственных мнений и собственных суждений на место и теперь еще уважаемого предания, за уважаемость которого стоят люди по силе таланта и по обилию учености, конечно, не могущие завидовать кому бы то ни было». Вслед за Б. Д. Грековым он заимствовал из Ник. известие об убийстве Вадима Храброго и о бегстве от Рюрика «новгородских мужей»; приводя известие ПВЛ о походе Аскольда и Дира на греков, В. В. Мавродин указывал, что «Новгородская I летопись помещает этот рассказ под 854 г.», 69) хотя мл. и. (в старшем изводе начала летописного текста, как известно, нет) сообщала о походе на греков, не упоминая имен Аскольда и Дира.
Если Б. Д. Греков и В. В. Мавродин, ссылаясь на известия Ник., ограничивались указанием, что летопись эта несомненно использовала «какие-то древние источники», то Б. А. Рыбаков сделал попытку эти источники реконструировать. В Ник., по его мнению, отразился не только «древнерусский лист», «выплывший на свет из глубин московских архивов», но и «утраченный текст Нестора», т. е. первая редакция ПВЛ. Вопреки шахматовской реконструкции Начального свода и его критическому изданию ПВЛ, Б. А. Рыбаков объявил дошедший до нас текст Повести отражением ее третьей редакции, созданной в 1118 г. при дворе князя Мстислава Владимировича, якобы исказившего «широкое полотно общеславянской жизни, нарисованное Нестором» в предполагаемой Рыбаковым первой редакции ПВЛ.

-87-

Именно в редакции 1118 г., согласно Б. А. Рыбакову, «Игорь стал сыном Рюрика, Олег его воспитателем, а Аскольд (Осколд) и Дир - воеводами Рюрика и варягами». Кроме «варяжско-новгородской темы» создателями редакции 1118 г. «выдвигалась еще одна - крещение Руси в конце X в. при Владимире. Из рукописи Нестора исчезли все данные о христианстве у русов в 860-880-е гг. На их место выдвигалось крещение Руси равноапостольным Владимиром, тезкой Владимира Мономаха». 70) Но редакция 1118 г. - это, согласно Шахматову, редакция, дошедшая до нас в Ипатьевской летописи. Между тем ни в одном из названных сюжетов - о призвании варягов, об Аскольде и Дире как варягах, крещении Руси при Владимире - эта редакция ничем не отличается от редакции 1116 г., дошедшей в Лавр, и сходных с нею летописях. Мало того: в мл. и., отражающей Начальный свод, все эти сюжеты также присутствуют. Построение Б. А. Рыбакова противостоит построению А. А. Шахматова, но никаких попыток опровергнуть его построение и аргументировать такой пересмотр Б. А. Рыбаков не предпринимал.
Отношение Б. А. Рыбакова к построениям А. А. Шахматова представляется крайне непоследовательным. Шахматовское предположение о сводах, предшествовавших Начальному, - о Новгородском своде 1050 г. и Киевском своде 1073 г. он принял безоговорочно, отвергая мнение авторов, сомневавшихся в существовании этих сводов. 71) Однако разграничение второй и третьей редакций ПВЛ, основанное у А. А. Шахматова (и у других авторов) на реальном летописном материале (Лавр, и Ип.), он отвергает без всякого текстологического обоснования.
Особое внимание Б. А. Рыбаков уделил «киевским записям» Ник., которые он счел «первой русской летописью князя Осколда». Именно на основании этой предполагаемой летописи автор писал о трех походах Аскольда на Византию - 860, 866 и 874 гг. 72) Несовпадение дат Ник. с данными византийских источников Б. А. Рыбаков объяснил особенностями систем летосчисления некоторых гипотетических древних памятников, отразившихся в Ник. Дату похода 6367 (850) г., упомянутого в продолженной «Хронике Амартола», пишет он, «русский книжник привычно переводил как 866 г.», присоединяя к ней «почерпнутые из византийских хроник русофобские описания» одного из древних походов. 73) Но каким образом «русский

-88-

книжник» мог «привычно переводить» дату византийского летосчисления, ведшегося от Сотворения мира, на летосчисление от Рождества Христова? Ведь на Руси вплоть до Петра I летосчисление тоже велось от Сотворения мира. «Переводят» даты от С. М. на принятое после 1700 г. летосчисление от Р. X. не древние книжники, а современные издатели летописей.
Б. А. Рыбаков объясняет путаницу в датах Ник. тем, что в ее источниках отразились две системы счета лет - византийская, по которой разница дат от С. М. и от Р. X. определялась как 5508 лет, и александрийская (аннианская), при которой дата Р. X. определялась лишь как 5500 г.
Но различие между определениями даты Рождества Христова согласно александрийской и византийской эрам имело решающее значение лишь в тех случаях, когда датировка от С. М. соотносилась с датировкой от Р. X. (эра Дионисия, существовавшая на Западе с VI в.). Византийские хронисты, с которыми имели дело русские летописцы, не исчисляли время обычно ни от С. М., ни от Р. X.: они определяли его по годам царствования своих императоров. Переводом этих дат на летосчисление от С. М. занимались в первую очередь болгарские хронисты, и вопрос о соотношении двух эр встает лишь в тех случаях, когда в летописи встречаются даты, которые можно возводить к болгарским источникам. Но объяснить различием александрийской и византийской эр наличие загадочных дат русской и византийской истории в Ник. весьма рискованно. Как справедливо заметил Э. Зыков, «сведения вводной части Никоновской летописи настолько спорны, что едва ли могут быть серьезным основанием для столь ответственного вывода». 74)
Б. А. Рыбаков считает, что между IX и X вв. произошел некий перелом в русской календарной практике, из-за которого «старый счет» (александрийская эра) «стал непонятен». Но убеждение, что Рождество Христово произошло в 5500 г. от С. М., сохранялось на Руси, во всяком случае, до конца XV в. Когда в 7000 г. от С. М., т. е. в 1492 г. по современному летосчислению, на Руси ждали конца мира, то русские книжники

-89-

полагали, что к этому времени «уже тысяща и пятьсот лет преиде по Христове рождестве», и с удивлением отмечали, что «у латыны», которые считали этот год 1492-м, «нашего болши осмью леты». 75) Однако эти представления никак не сказывались на повседневном летосчислении в жизни и летописании на Руси.
Объяснение явных противоречий между Ник. и более ранними памятниками по истории IX в. системой разных эр в предполагаемых источниках Ник. представляется неубедительным. Возражая Б. А. Рыбакову, Л. В. Черепнин справедливо указал, что «пока не произведено текстологическое изучение Никоновской летописи в связи с предшествующим ей летописанием, мы не можем сказать, какого происхождения - раннекиевского или позднемосковского - записи, проанализированные Рыбаковым, и, следовательно, оценить должным образом его интересную гипотезу». 76) Текстологическое исследование Ник. было осуществлено в 1980 г. Б. М. Клоссом, пришедшим к заключению, что известия по древнейшей истории Руси в Ник. «носят отчетливо легендарный характер или основаны на домыслах составителя». 77)
Построения Б. А. Рыбакова, основанные на Ник., были безоговорочно приняты рядом других авторов. Вслед за Б. А. Рыбаковым О. М. Рапов признал достоверными все известия Ник. об Аскольде и Дире и их троекратном походе на Константинополь. Особое значение он придал четвертому рассказу Ник. об этих походах, заимствованному из Русского хронографа, где упоминалось чудо, побудившее русов креститься. Крещение это Рапов датировал 874-877 гг. (полагая, что это было уже второе крещение; первое он датировал 865-867 гг.). Смущало его только одно - упомянутое в летописи, вслед за греческими источниками, чудо с несгоревшим Евангелием. Он предложил рационалистическое объяснение этому чуду: «...Следует отметить, что различные огнеупорные составы, которыми могла быть пропитана или покрыта книга, были хорошо известны в эпоху раннего средневековья в южной Европе. По-видимому, в данном случае мы имеем дело не с „чудом", как это пытался представить Константин Багрянородный, а с рядовым обманом не посвященных в тайны химии. Не исключено, что фокус с не поддающимся

-90-

огню Евангелием был задуман в Константинополе». Признавал О. М. Рапов и достоверность известий Иоакимовской летописи, приведенных Татищевым. Сопоставляя известия ПВЛ о том, что на могиле Аскольда некий Ольма поставил впоследствии церковь «святого Николу», с известием Иоакимовской летописи о том, что на этой могиле «стояла церковь святаго Николая, но Святослав разрушил ю», Рапов приходил к заключению, что сообщение Иоакимовской более древнее, ибо автору ее не было еще известно о будущем строительстве Ольмой церкви Николы. Возможность того, что история со строительством в IX в. церкви святого Николая была добавлена автором Иоакимовской летописи, О. М. Раповым даже не рассматривается. 78)
Построение, согласно которому первое крещение Руси произошло в IX в., а отнесение его ко времени Владимира было следствием «многолинейной и многоаспектной идеологической диверсии», легло в основу работ М. Ю. Брайчевского. Вслед за Б. А. Рыбаковым он объявляет пропуск в ПВЛ известий о крещении Руси при Аскольде делом рук создателя третьей редакции этой летописи, и, возражая тем авторам, которые, признавая крещение Руси в XI в., считали, однако, что крестился только князь и его окружение, он настаивает на том, что сама Русь при Аскольде «стала христианской державой». 79) Автор не только безоговорочно признал существование «Летописи Аскольда», но предпринял попытку ее реконструкции. Реконструкция эта строилась на убеждении, что существование киевского летописания в третьей четверти IX в., доказанное Б. А. Рыбаковым, «не может вызывать серьезных сомнений» (возражения Л. В. Черепнина и Б. М. Клосса против этого тезиса носили, по мнению М. Ю. Брайчевского, «весьма жалкий характер и не заслуживали рассмотрения»). 80)
В свою реконструкцию М. Ю. Брайчевский включил не только те уникальные тексты Ник., в которых упоминался Аскольд и которые Б. А. Рыбаков счел фрагментами из летописания Аскольда, но и ряд других. Так, рассказывая о времени Владимира Святославича, Ник. повествовала о деятельности митрополита Михаила, присланного на Русь патриархом Фотием. 81) Более ранние летописи этого митрополита не упоминали, а Фотий был константинопольским патриархом за сто лет до Владимира. В. Н. Татищев воспроизвел эти известия

-91-

Ник., но отмечал, что в летописи «в имени патриарха ошибенось, ибо Фотий задолго прежде умер», а патриархом был Сергий, названный, по предположению Татищева, Фотием «по фамилии» (IV, 138, 64, примеч. 194). Однако М. Ю. Брайчевского это объяснение не удовлетворило, и он предпочел исправить текст Ник. - заменил имя Владимира на имя Аскольда и перенес эти известия и грамоту Фотия против латин, читающуюся только у Татищева, из X в. в IX в. 82), К этому же методу прибег автор и в других случаях: в состав реконструкции он включил ряд известий ПВЛ и других летописей, относящихся к самым различным временам, исправив всюду имена князей (Олега, Игоря и Владимира) на имя Аскольда. Так, Аскольду приписываются в его реконструкции все походы на греков, договоры с ними, выбор вер и последующее крещение (но упоминание о чуде с ризой Богородицы во время одного из походов опускается, так как этого, по мнению автора, «быть не могло»). Иногда автор вставляет в реконструкцию собственные тексты - например, известие о том, что «через богато поколень» после смерти Кия, Щека и Хорива власть приняли братья Аскольд и Дир «и назвалiсь хаганамi». В других случаях М. Ю. Брайчевский сообщает, что текст был в предполагаемой Летописи Аскольда утрачен, и кратко излагает его возможное содержание. Заканчивается реконструкция неожиданным образом рассказом об убийстве Аскольда Олегом, - предполагается, очевидно, что Летопись Аскольда и при Олеге велась (тайно?!) сподвижниками убитого князя.
Противопоставляя свою реконструкцию тем, которые строили А. А. Шахматов и его последователи, М. Ю. Брайчевский, по его словам, включает в нее эпизоды из любых источников, «которые, возможно, принадлежали Летописцу Аскольда. Чем ломать голову над предположениями, откуда Нестор мог заимствовать тот или иной текст, проще и логичнее допустить, что он взял его из отечественной хроники» (Летописи Аскольда). 83) Своеобразная логика автора заключается в том, что те положения, которые он хочет доказать, он заранее принимает в качестве посылки.
Если М. Ю. Брайчевский для подкрепления своих построений опирался на источниковедческие и текстологические данные или, скорее, на имитацию таковых, то иную позицию занял, излагая историю Руси IX-перв. пол. X в., Л. Н. Гумилев. Исходя из взгляда на источниковедение как «мелочеведение»,

-92-

он, в сущности, совершенно игнорировал историю древнейшего летописания, исследованную Шахматовым. Он не упоминал ни Начального свода, ни его отражения в I мл. и. Л. Н. Гумилев предполагал, что «лукавый летописец Нестор», рассматривавший историю как «политику, обращенную в прошлое», знал подлинные факты и хронологию событий IX-нач. X в., но сознательно исказил их, перенося события «похода презираемого летописцем Аскольда на поход любимого Олега». Гумилев предпочитал данные Ник. и Воскр. (или их пересказ в трудах историков) известиям Начального свода и ПВЛ. В книгах его фигурировал Гостомысл как инициатор приглашения Рюрика. Он предложил даже свое объяснение имени Гостомысл, высказав мнение, что это имя было персонифицировано «в имя собственное» только в «поздних летописях», а первоначально (в каких-то неизвестных источниках) обозначало некую партию «гостомыслов» - друзей иноземцев, первых «западников». Без всяких сомнений принял Гумилев и восходящее к Ник. известие о восстании Вадима Храброго против Рюрика. Из Ник. Гумилев, вслед за Б. А. Рыбаковым, заимствовал и неизвестные ранним источникам известия о войнах Аскольда и Дира. 84)
Но главное место в построении Л. Н. Гумилева занимала тема взаимоотношения Руси и Хазарии. Тема эта была увязана с его общей теорией «этногенеза». Понятие «этносов» не было с полной ясностью определено Гумилевым. Под этносом он, как видно из его сочинений, понимал коллективы людей, которые противопоставляются «всем другим таким же коллективам». Этнические «стереотипы поведения» поддерживаются «генетической» и «исторической» памятью. Связи между этносами «нарушают течение этногенезов... Идеологическое воздействие одного этноса на неподготовленных неофитов действует подобно вирусной инфекции, наркотикам, массовому алкоголизму». 85) Впрочем, не всегда соединение этносов, по Гумилеву, губительно - иногда оно порождает жизнеспособные «суперэтносы», иногда - «химерические антисистемы». Такой «химерической антисистемой» была, по мнению автора, тюрко-иудейская Хазария. Пришлые евреи, писал он, признавали лишь своих потомков, родившихся от матерей-евреек, а потомков матерей-хазарок отвергали (дети евреев и хазарок

-93-

превращались в отверженных караимов), ибо евреи «любили в этом мире себя, свои дела и свое потомство. Ради торжества своего этноса они применяли тайну, оружие... и ложь, но только по отношению к гоям и акумам». 86) В результате возникло особое «химерическое» государство, враждебное своему основному тюркскому населению и соседним народам. Государство это не просто воевало со славянскими племенами и налагало на них дань, как считали историки, - оно, согласно Гумилеву, почти целый век господствовало над Русью и определяло всю ее политику.
На каких же источниках основывается это построение? Сообщения летописей о хазарах довольно немногочисленны. В сводной статье 854 г. в Начальном своде повествовалось о том, что хазары потребовали дани от киевских полян; те дали им «от дыма мечь»; хазарские старцы поняли, что это - «не добра дань» и она предвещает, что впоследствии Русь будет взимать дань с хазар и других народов. «Се сбыстся все», писал летописец XI в. и упоминал, что «до нынешнего дни» «князи рускыи» господствуют над хазарами. В ПВЛ читается то же сообщение и также во вводной недатированной части. Далее в ПВЛ под 859 г. сообщалось, что варяги брали дань у чуди, словен, мери, веси и кривичей, а хазары - у полян, северян и вятичей «по белей веверице [по беличьей шкурке] от дыма». Под 884 и 885 гг. сообщалось, что Олег победил северян и радимичей и возложил на них дань «легку», освободив их от дани хазарам. Под 965 г. Начальный свод и ПВЛ сообщали о походе Святослава на хазар, его победе и завоевании хазарского города Белой Вежи (Саркела). Этим, собственно, и исчерпываются известия летописей о хазарах в IX-X вв.
Что же извлекает из этих источников Л. Н. Гумилев? Очень своеобразно использует он известие о дани мечами. Фольклорный характер этого рассказа, символизирующего будущую победу данников над своими противниками, очевиден. 87) Но Гумилев воспринимает это сказание как реальный факт, относя его, однако, к более позднему времени - 940 г.: «...русы выдали победителю свое лучшее оружие - мечи», «обезоружив свое войско». Успехи Олега в борьбе с Хазарией в 884-885 гг. он считает крупнейшим несчастьем - «это его и погубило». 88) Все дальнейшее построение истории русско-хазарских отношений основывается Гумилевым не на летописи, а на прямом и демонстративном противопоставлении ей. Его собственное

-94-

построение вполне оригинально: он утверждал, что войны 884- 885 гг. окончились не победой, а величайшим поражением варяжских князей Руси, и привели они к «хазарской гегемонии» над Русью, которая длилась до походов Святослава в 964- 965 гг., когда Русь вернула себе независимость. 89)
О «хазарской гегемонии» над Русью в летописях нет ни слова. Но это не смутило Гумилева. Доказательством этой гегемонии служит, в его глазах, то обстоятельство, что после 885 г. «в летописи возникает провал в 80 лет! Что, здорово?» - спрашивал автор. 90) Значение этого наблюдения, столь эмоционально высказанного Гумилевым, не совсем понятно. Что именно «здорово»? То, что с 885 г. по 964 г. в летописи нет известий о русско-хазарских отношениях? Но в распоряжении составителей Начального свода и ПВЛ просто могло не быть сведений о таких отношениях за данный период. Или автор имеет в виду «пустые года» (даты без известий), которые обнаруживаются в тексте после 888 г.? Но «пустые года» в Начальном своде и в ПВЛ встречаются многократно, свидетельствуя о невозможности для сводчиков XI-XII вв. дать сплошной рассказ о событиях двухвековой давности. А вслед за 885 г. вовсе нет восьмидесятилетнего перерыва (лишь года 888-897 - «пустые»): на протяжении соответствующего периода читаются и статьи о славянской грамоте, и о женитьбе Игоря, и о походе Олега в 907 и 912 гг., и о его смерти, и ряд известий о правлении Игоря и его походах, и о смерти Игоря И четырех местях Ольги, и о возмужании Святослава, не говоря уже о более мелких известиях. И Гумилеву это обстоятельство безусловно было известно: как бы забыв свое собственное утверждение о восьмидесятилетнем перерыве, он подробно комментирует известия этих годов о походе Олега и Игоря на греков, но походам этим дает совершенно неожиданное объяснение. Хотя, согласно летописи, «варяги и хазары были злейшими врагами, а никак не союзниками», Гумилев предпочитал «не верить летописцу». Варяги и подчиненные им славяне были, согласно Гумилеву, не только союзниками хазар, но их наемниками, ведшими в интересах хазарской «химеры» кровавые и бесполезные войны с Византией. Упоминание об успехах Олега в 907 г. были, по мнению Гумилева, извлечены Нестором из описания «похода презираемого летописцем Аскольда», перенесенного «на поход любимого Олега» (в этом случае построение Гумилева совпадает с построениями Рыбакова и Брайчевского). Игорь же, согласно автору,

-95-

был послушным исполнителем воли хазар, впоследствии даже убитым древлянами «при сборе дани для хазар». Что же касается похода Игоря в 941 г. на Константинополь, то совершенные при этом русскими воинами жестокости указывают на «войну совсем иного характера, нежели прочие войны X в.» - «видимо, русские воины имели опытных и влиятельных инструкторов, и не только скандинавов». 91)
Экстраординарность этих исторических повествований заключалась в том, что они опирались не на какие-либо, хотя бы косвенные, упоминания о «хазарском иге» или «хазарских инструкторах», но на полное отсутствие таких упоминаний. Несмотря на декларированный им критический подход к «летописцу», Гумилев даже не задумался над тем, откуда были взяты летописцем известия о жестокостях русских во время похода 941 г. А между тем известие 941 г. в ПВЛ, как и рассказ Начального свода о походах Олега в 860 г., имело вполне определенный и доступный нам источник - Хронику Амартола, продолженную до конца X в. Византийские хронисты не стали бы намеренно умалчивать о мифических «инструкторах», если бы те существовали, но, конечно, они рисовали своих противников сугубо черными красками - именно поэтому Б. А. Рыбаков определял их описания похода на Константинополь как «русофобские», а М. Д. Приселков отмечал, что русские летописи «переписывали эти обвинения буквально, наивно им доверяя, из той же монашеской установки первых дней христианства на Руси, что только после принятия христианства русские перестали быть кровожадными насильниками». 92)
Летописцы могли быть и часто действительно были тенденциозны, но их тенденция отражалась в первую очередь на описании событий близкого им времени. В изложении событий далекой древности она выражалась лишь в отстаивании исконных династических прав Рюриковичей. Главное, к чему стремились составители ПВЛ и Начального свода, - разобраться в противоречивых и часто легендарных сказаниях о событиях IX-X вв. и по возможности датировать их. Подозревать Нестора и его предшественника конца XI в. (которого уж никак нельзя обвинить в «западничестве») в коварных умыслах при изложении событий давно минувших лет нет оснований.

-96-

Не только русские летописи ничего не знают о «хазарском иге» на Руси. О нем не упоминают ни византийские, ни арабские источники. Единственный источник, на который мог опираться Гумилев, это уже известный нам «кембриджский документ». В отличие от письма хазарского царя Иосифа, этот памятник действительно упоминал о походе Хельгу на хазар, а потом на Константинополь и о его поражении, но эти события он относил ко времени византийского императора Романа (920-944). Ко времени Романа Лакапина относил неудачный поход русов, сожженных греческим огнем (без какого-либо упоминания о хазарах), и текст Амартола, цитируемый в русских летописях. Рассказ «кембриджского документа», как мы знаем, толковался по-разному: в «Хельгу» этого рассказа видели и бродячего викинга, и царя Тмутараканской Руси (которая, согласно этой трактовке, и была подчинена хазарами), но никто не связывал его с походом Олега на хазар в 884- 885 гг., как никто никогда не считал, что Русь после этого похода и до середины X в. находилась под «хазарским игом».
Построение истории Киевской Руси, предложенное Л. Н. Гумилевым, никак не может быть обосновано показаниями летописей, относивших зависимость Руси от хазар (уплату дани) ко времени до, а не после походов Олега. Построение Гумилева основано на его принципиальном отрицании обращения к источникам, на выведении мнимых «фактов» из заранее построенной концепции. «Отсутствие сведений в летописи означает признание хазарской гегемонии», 93) - заявил Гумилев в итоговой «хронософии» своей книги, и эта формула лучше всего отражает его источниковедческие принципы.
Каковы же факты древнейшей истории Руси, о которых мы можем судить на основании заслуживающих доверия источников? Они довольно бедны. Как бесспорно установил А. А. Шахматов и как настойчиво подчеркивал М. Д. Приселков, систематическое ведение летописания началось на Руси не ранее 60-х гг. XI в., ибо только с этого времени в летописи появляются точные даты; известия, предшествующие "середине XI в., представляют собой записи древних преданий; даты были проставлены в Начальном своде и ПВЛ по догадке, задним числом. 94)
Если стремиться не к умножению любой ценой информации по истории Руси IX-сер. X в., а к наибольшей достоверности сведений об этом периоде, то следует ограничиться известиями, в основном отмеченными в трудах

Заказать ✍️ написание учебной работы
Поможем с курсовой, контрольной, дипломной, рефератом, отчетом по практике, научно-исследовательской и любой другой работой

Сейчас читают про: