double arrow

ФЕВРАЛЬ 8 страница


Вскоре обстрел закончился. Снаряды больше не падали. Целая россыпь джипов выехала на аэродром, они ездили кругами, посещая ту или иную воронку. Лишь несколько снарядов угодили непосредственно на взлётную полосу, которая состояла в основном из полурассыпавшегося асфальта и нескольких участков обычного старого гравия. Там почти не было модного марсденского покрытия41 или, как его называли в армии, ПСП (перфорированные стальные пластины) которое я видел на других аэродромах. На дальнем краю аэродрома горел небольшой ангар. Никто не спешил на помощь, видимо, он был пуст. Без сомнения, когда он догорит, отчёты интендантов покажут, что всё сломанное, украденное, растраченное, утерянное и любое прочее недосчитанное снаряжение во всём Лай Кхе оказалось в этом ангаре прямо перед пожаром. Вдоволь наглазевшись, мы закончили наш путь к периметру. Мне пришлось напрягать шею, чтобы моя голова при ходьбе не болталась туда-сюда. Остаток дня прошёл в высшей степени непримечательно.

В тот вечер вечерняя телепрограмма проводилась под открытым небом в автопарке 701-го обслуживающего батальона. Экран представлял собой большую фанерную конструкцию высотой футов десять, гладко ошкуренную и побелённую. Обычно показывали фрагменты популярных американских сериалов. "Бэтмен" вызывал массу насмешек. "Бой!"42 сопровождался ржанием, язвительными комментариями и свистом. Вестерны типа "Дымящихся стволов"43 и "Бонанзы"44 были, пожалуй, наиболее популярны. Они были подчёркнуто американскими, показывали крутых парней, никак не напоминали о современных войнах и о Вьетнаме, и в них чаще всего отсутствовали молодые привлекательные девицы, в которых тут же влюблялись и по которым грустили. Вестерны были высоконравственным зрелищем, которое одобрила бы и Католическая Лига Благонравия. Впрочем, показы были не совсем нормальными, в них не было рекламы, которой мы бы тоже жадно насладились, потому что тосковали по всему американскому.




Несколько ржавых складных стульев и деревянных скамеек тут же оказывались заняты. Все остальные могли попытаться найти себе удобное местечко на поломанных и изувеченных машинах, которые стаскивались на это автокладбище для починки или разбора на запчасти. Эти останки не были похожи на то, что можно увидеть в американских автопарках и определённо служили материалом для размышлений. Там стояли джипы, полностью разорванные пополам и грузовики с исполинскими дырами в кузовах, в которые мог бы провалиться холодильник. Иногда можно было определить, какое колесо наехало на мину, потому что вся четверть машины отсутствовала. Танки и бронетранспортёры смотрелись ещё более впечатляюще. Некоторые из них щеголяли зияющими дырами, пробитыми ракетами сквозь несколько дюймов стальной брони. Весь металл, который ранее заполнял дыры, влетел внутрь машины, и с грохотом рикошетил внутри, с огромной скоростью отскакивая от стальных бортов, пока не нашёл что-нибудь мягкое, чтобы в нём застрять, например, подушку сиденья или чьё-нибудь лицо. Многие машины так сильно обгорели от бензинового или дизельного пламени, что некоторые металлические детали оплавились. С учётом всего перечисленного участь солдата-пехотинца, почти всегда передвигающегося на своих двоих, представлялась более приемлемой.



Ещё лучше фильма в ту ночь была возможность поспать, сняв ботинки. Большинство парней, чтобы предупредить "траншейную стопу", старались высушить ноги по ночам. Многие из нас, включая и меня, не хотели в случае неожиданных проблем оказаться со снятыми ботинками, так что, находясь в поле, мы снимали по одному ботинку, меняя ногу каждый день. В некоторых особо опасных зонах типа Фу Лой или "Железного треугольника" я не снимал даже один ботинок. Так же я поступал на постах прослушивания, в засадах и в любом месте, где меня трясло по поводу или без повода. В таких ситуациях оба ботинка оставались на ногах, траншейная там стопа или не траншейная.



Программа по уходу за ногами включала в себя обладание дополнительной парой носков. Утром вы одевали наиболее сухую пару, а другую прикрепляли к рюкзаку снаружи, чтобы они высохли на солнце. После увеличенного количества ночных засад в предыдущие пару недель гниль у меня на ногах начала выигрывать войну против здоровой кожи. Несколько ночей без ботинок могли бы изменить исход битвы и решительно приветствовались.

Утром нам приказали собираться на суточную вылазку. Я не мог припомнить ни одного донесения, что враг использовал слезоточивый газ, так что решил не утруждаться получением нового противогаза. Я рассудил, что вероятность использования вьетконговцами газа в качестве стратегического оружия призрачна. По всей вероятности велосипеды везут по тропе Хо Ши Мина более остро востребованные припасы - винтовки, ручные гранаты и миномётные снаряды, если перечислить самые популярные. Слезоточивый газ во вьетконговском списке потребностей занимал позицию где-то между электрическими открывалками для банок и складными алюминиевыми шезлонгами. Однако мне по-прежнему приходилось носить с собой брезентовую противогазную сумку, чтобы все думали, что у меня есть противогаз. Мне это пришлось очень на руку. Мой маленький фотоаппарат прекрасно разместился в сумке, а оставшееся место я заполнил конфетами. Надо было брать батончики "Абба-Заба" или коробочки "Джуджуби", которые не таяли в знойный тропический день.

День начался с выезда на грузовиках по шоссе ?13, уходящее к северу в сторону Бау Банг. Это то самое не слишком приятное место, где был убит парикмахер Чанг. Прямо за воротами базы нас приветствовал подвешенный за ноги к перекладине мускулистый вьетконговец, весь в дырах от пуль. Конструкция была явно сооружена в его честь. На обмотанной вокруг его шеи проволоке висела картонная табличка:

ЭТО ДОБЫЧА "ЧЁРНЫХ ЛЬВОВ"

Конвои на Громовой дороге не теряли времени попусту, так что мы проехали мимо него быстрее, чем я мог вытащить свой "Инстаматик" и сделать кадр. Какой облом! Все равно, будет, что рассказать дома. Сомневаюсь, что кто-то либо из моих друзей или родственников когда-либо видел висящее возле дороги человеческое тело, если он, конечно, не с Юга родом.

Мы провели день, оказавшийся дьявольски жарким, пешком патрулируя туда-сюда участок дороги. Было жарче, чем обычно, потому что отсутствовала тень, которая радовала нас на патрулировании в джунглях. Большая часть растительности примерно на семьдесят метров в каждую сторону от дороги была либо снесена бульдозерами, либо взорвана командой подрывников. Придорожным снайперам негде было спрятаться.

Первые несколько часов несколько этих взрывных парней находились с нами. Они с прогулочной скоростью ездили по округе на джипе, набитом всевозможными видами взрывчатки. Время от времени они останавливались, чтобы обсудить между собой то или иное дерево. Любая листва вызывала подозрение. Двое из них остановились возле меня, разговаривая. Они намеревались применить карательные меры к голому тридцатифутовому стволу и показали мне моток детонирующего шнура, знаменитой "взрывающейся верёвки", которой они обмотали ствол. Когда шнур взорвался, то срезал ствол толщиной в фут так легко, как будто его срубил топором сам Поль Баньян45. Это было интересно, я никогда раньше не видел такого рода взрывов.

Послеобеденная половина дня разительно отличалась от первой. Появилась бронетехника, множество танков и бронетранспортёров из 1-го дивизиона 4-й кавалерийской дивизии. Эта часть была также известна под именем "Кватерхорс"46. Наш план состоял в проведении "клеверной" зачистки в зоне к востоку от Громовой дороги. "Клеверная" зачистка означала методику поиска, при которой мы разделялись на четыре группы и начинали с воображаемой середины четырёхлистного клевера. Затем каждая группа шла или ехала по краю одного из четырёх листиков, пока мы все не встречались в исходной точке. Так можно было разделить силы и прочесать большую территорию за меньшее время, причем группы не будут сильно удаляться друг от друга на случай, если одна из них встретит противника и пресловутое дерьмо попадёт в вентилятор.

Необычным в тот день стало то, что вместо того, чтобы идти пешком, мы все должны были погрузиться на бронетранспортёры и весь день ездить пассажирами. Для нас это было чем-то новеньким. "Отставить, отставить, не на этот!" - зашипел Шарп, когда мы полезли на ближайший бронетранспортёр. Затем он скомандовал слезть и следовать за ним, и сам направился к другой машине.

- Парни, из вас кто-нибудь заметил, что на этом транспортёре антенн в два раза больше, чем на остальных и он в два раза длиннее любого другого? - спросил он на ходу.

Несколько нерешительных "нет" послужил ему ответом.

- Это какая-то командирская машина, может быть, командира батальона или его заместителя. Настоящий магнит для ракет. Вьетконговцев учат стрелять по таким машинам в первую очередь. Если начнётся бой, они её запалят, как рождественскую ёлку. Нам на ней делать нечего.

Как гласит поговорка, умному достаточно. Логика Шарпа выглядела безупречно и я начал думать, что мне повезло, что мой командир отделения снял меня с обречённой машины. Мне не было видно, избегали ли все остальные того бронетранспортёра, или его заняло отделение, командиру которого ещё только предстояло разгадать смысл множества антенн.

Поездка на бронетранспортёре оказалась жаркой, шумной и с металлическим привкусом. Стоять внутри транспортёра, когда его кренило и болтало туда-сюда по неровной местности, было делом нелёгким. Приходилось напрягать все группы мышц, как будто вы стояли в машинке американских горок без привязных ремней и пытались не вылететь за борт. Поскольку обычно мы не ездим в гусеничных машинах, я пришёл к мысли, что командование разыскивает в этой зоне что-то особенное, о чём нам не сказали. Что бы это ни было, мы его не нашли.

В ту ночь мы поставили повозки в круг на ровном пятачке прямо возле дороги. Дул заслуживающий упоминания ветерок, приносящий нам прохладу, пока мы потягивали газировку и просто воду, которые нам доставили на грузовике. Вечер оказался очень приятным, потому что каждый из нас потерял пару кварт жидкости, а сильное обезвоживание сопровождается некоторым чувством эйфории и благополучия.

Примерно в 1700 мы услышали интенсивный артиллерийский огонь в нескольких сотнях метров от нас. Два десятка ВК прошли мимо одной из наших засад и были моментально разгромлены. Семеро было убито. Они лежали там, где упали, до следующего утра, где их нашли патрульные из засады, которые спокойно оставались на местах, пока не рассвело достаточно, чтобы увидеть что и как.

Вскоре после обстрела наши посты прослушивания доложили о множественных перемещениях противника прямо возле нашего лагеря. ВК приблизились почти вплотную к нашему периметру. По позициям передали команду не стрелять, всем постам прослушивания по радио приказали сворачиваться и возвращаться к нашим позициям. Это было исполнено. Когда они приближались, многие повторяли вполголоса "чёрный лев, чёрный лев" снова и снова, как будто читали мантру для самосохранения. Так и было. В тот вечер у нас опять не было пароля, которым им бы очень помог. Для возвращающихся парней слова "чёрный лев" служили паролем наоборот, то есть тем, что вы говорили, приближаясь к своим позициям, либо не зная пароля, либо опасаясь, что сейчас начнут стрелять без предупреждения. Это не было обговорено заранее, парни делали так, когда возвращались с опаской. Метод работал. Солдаты с постов прослушивания - бегущие изо всех сил, запыхавшиеся, загнанные, как собаки - едва успели добежать до нас, как миномёты перепахали участок, который они только что покинули. Множество мин обрушилось на территорию, которую обследовали ВК. Большинство мин ударялись об землю и взрывались вверх, но некоторые попадали по верхушкам деревьев и взрывались вниз, дождём рассыпая добела раскалённые осколки. Всё это время миномётчики держали в небе несколько осветительных снарядов, которые лениво снижались, вися на небольших парашютиках. Всё это взрывчато-световое шоу длилось около часа. Когда оно окончилось, наступила тишина.

Утром мы поднялись супер-рано, чтобы взвод, выставивший отделение в ночную засаду, мог с ней объединиться. Все очень переживали насчёт этого, потому что многочисленность нас защищала и никто не хотел, чтобы отделение оставалось само по себе дольше необходимого. К тому же командование требовало обыскать ВК, проверить документы, подтвердить количество убитых и поискать следы крови. Каждый кровавый след добавлялся к числу убитых, как пол-очка, считалось, что медицинское обслуживание у ВК было столь примитивным, что половина раненых впоследствии умрёт. И, конечно же, лейтенанты и капитаны в поле желали доложить полковникам и генералам в базовом лагере как можно большее число убитых. Так можно было самому постепенно стать одним из полковников или генералов в базовом лагере.

Мы не попали к месту засаду, которой находилось по центру нашего фронта продвижения. Задачей 1-го взвода стало стоять на левом фланге и обеспечивать охрану подразделения, пока оно продвигалось к месту засаду. Заняв свою позицию, мы не сошли с неё до конца дня. Это было скучно.

Перемирие Тет закончилось. Хорошее дело! Это было скорее квази-перемирие. Да, мы провели некоторое время в базовом лагере, ничего не делая, но в то же время преследовали противника на бронетранспортёрах и устраивали засады, которые убили нескольких врагов. В свою очередь, во время перемирия они обстреливали нас из миномётов. Возможно, идея перемирия заключалась просто в отказе от бомбардировок Северного Вьетнама и массированных общевойсковых операций в Южном, но не касалась мелких боевых действий, где мы разменивали свои жизни по мелочи. Так или иначе, на это приходилось 95 процентов той войны.

Новый год, год Овцы, официально наступил. Не за горами был и день святого Валентина. Моя бывшая девушка, Джейн Куган, которая послала мне письмо "Дорогому Джону"47 примерно через тридцать секунд после моего вступления в армию, прислала мне валентинку. Она писала, что я классный парень, даже несмотря на то, что она больше не хочет со мной встречаться. Чего она тогда озаботилась? К счастью, я выбросил её из головы ещё до отъезда из Штатов. Ну, может быть, не совсем выбросил, но сумел осознать окончательность ситуации. Повторяющимся мотивом в американских фильмах про войну было то, как парень получает письмо "Дорогому Джону" и затем психологически распускается. У нас служил один такой по имени Вилли Виллис. Он был неопрятным, неряшливым, подавленным и унылым пьянчугой. Близко я его не знал, но говорили, что всё это началось после того, как он получил письмо. До этого он, по рассказам, был аккуратным, бодрым, трезвым, набожным христианином. Сам я то время не застал.

Моя мама всегда дарила нам, детям, на день святого Валентина по коробке хороших конфет "Сиз", никогда не пропуская праздника. В этого году мне их очень не хватало. Мне не хотелось упускать возможность послать ей что-нибудь даже несмотря на то, что у нас там не было открыток, так что я написал поздравление на тузе червей, вынув его из своей карточной колоды, и отправил почтой.

Наши письма не требовали оплаты. Для пехотинца во Вьетнаме марки были неработоспособным изделием, потому что наши вещи часто промокали в реках, на рисовых полях или под проливными дождями. Даже и без промокания, одной влажности хватило бы, чтобы отклеить марку от конверта. Мы просто писали слово "бесплатно" на месте марки и почта доставляла наши письма. Это распространялось на всех военнослужащих во Вьетнаме. И хотя мы экономили на марке всего восемь центов, мы всё равно считали, что это круто: мы обманывали систему.

Боб заглянул с визитом. Штаб 1-ой дивизии передислоцировался из Ди Ан в Лай Кхе. Генерал Депью, командир дивизии, решил, что надо быть ближе к боевым действиям. 121-й батальон связи, центр связи всей дивизии, получил название "Опасность впереди" и стал первой частью штаба, переехавшей в Лай Кхе.

К сожалению, вместе с Бобом к нам переехали новые соседи. Лай Кхе было местом гораздо более диким в сравнении с Ди Ан. Оно походило на военный форт на Диком западе, со всех сторон окружённый индейцами. Теперь ВК приобрели возможность обстреливать штаб дивизии, чего раньше им не удавалось. Вскоре после прибытия штаба то же самое сделали мощные вьетконговские 122-мм ракеты. С таким калибром это были настоящие монстры. Я думаю, что весили они больше сотни фунтов каждая, и приблизительно половина веса приходилась на заряд боеголовки. Они запускались с пусковых установок командами по два-три человека и могли попасть в Лай Кхе с расстояния в несколько миль. В начале 1967 года ракеты были редкостью в наших краях. После прибытия Боба они стали повседневностью. В конце того же года все начали называть Лай Кхе "Рокет-сити", а некоторые пехотные подразделения нарочно задерживались в джунглях после окончания операций, если Лай Кхе находилось под жестоким обстрелом.

Боб показал мне фотографии, пока я собирался в патруль силами отделения. Его мама опубликовала его имя и адрес в местной городской газете, "Пресс Телеграм", в разделе для джи-ай, которые хотят получать больше писем. Все написавшие были молодыми женщинами, многие из них прислали фото. Боб проводил свой собственный конкурс "Мисс Америка".

- Ты со всем этим дерьмом выглядишь, как долбаный вьючный мул, - сказал он мне.

На самом деле я шёл налегке. На дневные патрули мы брали немного дополнительных боеприпасов, потому что, случись нам попасть в неприятности, рядом не будет никого, кто нам сможет помочь. Однако, поскольку мы уходили всего лишь на пять-шесть часов, мы не брали с собой много обычного снаряжения - лопаты, "клайморы", пончо, пайки, туалетные принадлежности и часть фляг. Я даже не взял свой фотоаппарат. Какой ошибкой это оказалось! Надо было делать по дюжине снимков каждый день, вне зависимости от того, чем я занимался. Вместо этого я ждал каких-то необычайно интересных кадров, говорящих самих за себя, и в результате после возвращения домой у меня осталось слишком мало фотографий со службы. Так или иначе, на коротких патрулях каждый из нас был на пятнадцать фунтов легче обычного, что для нас было роскошью.

Отделение прошло по территории роты к периметру, затем сквозь линию укреплений на ничейную территорию. Боб шёл рядом со мной, болтая и всё ещё перебирая фотографии, по-видимому, не обращая внимания на наше продвижение. Прежде, чем мы добрались до реки, Шарп остановил отделение и поглядел Бобу в глаза.

- Сынок, тебе надо либо снарядиться, либо идти назад, - громко объявил он. Все захихикали, включая и Боба, мы пожали друг другу руки, и он вернулся назад за линию укреплений.

На самом патрулировании мы совершенно не обнаружили никакой деятельности ВК и не надо обладать богатым воображением, чтобы понять, почему. Военная авиация обрабатывала территорию, которую мы пытались патрулировать. Мы прошли столько, сколько смогли, пока не начали опасаться, что сами попадём под бомбы. "Фантомы" молниеносно налетали над самыми верхушками деревьев и сбрасывали бомбы прямо перед нами. Волны горячего воздуха налетали на нас, а земля дрожала под ногами.

Мы не могли связаться с пилотами, потому что у нас не было рации нужного типа, и мы не знали их частоты. Шарп связался с Лай Кхе, чтобы спросить, почему там оказались самолёты и что они делают. Похоже, никто не знал, что происходит и где это можно узнать. Всё, что мы получили - совет зажечь дымовую шашку, затем двигаться к юго-востоку и вернуться в Лай Кхе. Если кто-нибудь в дивизии достучится до бомб-жокеев, то им сообщат о нашем присутствии, какого цвета шашку нам зажечь и какого румба на компасе нам придерживаться, двигаясь от неё. Нам удалось отступить без потерь и без малейшего понятия, чем занимались военно-воздушные силы.

Утром активность на вертолётной площадке была неописуемая. Десятки вертолётов стояли с работающими на полном газу двигателями, а сотни солдат прибывали, строились и грузились на борт. Вращающиеся лопасти разгоняли едкий дым в знак приветствия. Время от времени тот или иной вертолёт отрывался на фут-другой от земли, но пилот осаживал его, как ковбой осаживает своего жеребца. Вся эта сцена дышала волнением.

Полёт был короткий и спокойным, нас привезли зону высадки, которую никто не защищал, так же, как и вражеские лагерь, в который мы вторглись. Лучше всего оказалось то, что лагерь располагался прямо возле зоны высадки, буквально в двух-трёх минутах ходьбы. Мы были озадачены. Почему они построили базу так близко от гигантского открытого места, где мы могли приземлиться? Не похоже было, чтобы они тоже располагали вертолётами. Несколько минут мы ходили среди бамбуковых хижин, глазея по сторонам. Словно любопытные туристы, посетившие восточный город-признак. Хорошо утоптанные тропинки соединяли хижины, некоторые из которых служили складами, а другие - жилищами. В остывших очагах стояли почерневшие горшки, повсюду сельскохозяйственные инструменты, в жилых домах одежда. Как обычно, кроны деревьев скрывали лагерь от обнаружения сверху.

Хижины-склады трещали по швам от риса. В отличие от хижин, которые встречались нам в других местах, у этих из листового железа были сделаны и стены, не только крыши. В некоторых местах стены выгибались наружу под нагрузкой. Большая часть риса была упакована в грязные коричневые мешки, с сохранившимися на них трафаретными надписями о месте происхождения. Много риса прибыло из Китая или от Агентства международного развития. Примерно половина приехала из Техаса и Калифорнии. Эти мешки гордо несли красно-бело-синий флаг на логотипе в виде щита со словами "Дар народа Соединённых Штатов". Ещё там было предупреждение "Не для продажи". Лучше было бы написать "Не для кражи".

Я не знаю, что оказалось тяжелее - похитить рис с места его ввоза в гаванях вблизи Сайгона, которые мы предположительно контролировали, или дотащить эти пятидесятифунтовые мешки за много километров грязи, джунглей и сурового рельефа местности, оставаясь незамеченными.

Остаток дня мы провели за уничтожением лагеря. Хижины были развалены. Мешки вспарывались ножами, и рис высыпался на землю, чтобы сгнить в грязи или быть съеденным грызунами. Через час территорию между хижинами затопило целое море риса глубиной в несколько дюймов. Нам приходилось оттаскивать мешки всё дальше и дальше от эпицентра разрушения, чтобы высыпать рис на мокрую землю. Солнце в тот день воевало на стороне Вьетконга и молотило нас со всей враждебностью. Мы начали наш день легального вандализма с подростковым энтузиазмом, даже с удовольствием, но к концу были вымотаны и едва волочили ноги. Последним нашим организованным действием стало складывание пустых мешков в кучу и их сожжение, чтобы мешки нельзя было зашить и использовать снова. Конечно же, мы поссали на рис перед уходом. Один парень хотел ещё и посрать, но у нас не было времени.

Когда мы собирали вещи перед отходом, мне показалось, что Круз ведёт себя как-то бестолково, и у него как будто приступ смешливости. Менендес вёл себя так же. Круз и Менендес принадлежали, как можно догадаться по их фамилиям, к латинскому контингенту нашей роты. Я полагал, что он оба мексиканцы, но, не слишком разбираясь, я считал мексиканцами всех, кто говорил по-испански. Круз был веселее и разговорчивее среднего уровня по роте "С". Менендес был более замкнутым и молчаливым. Они оба говорили на стандартном английском, обращаясь ко мне или к другим не-испаноязычным, но разговаривая между собой или с другими латиносами, они обычно пользовались испанским. Я не могу сказать, что они держались обособленно, но, пожалуй, они были не столь открыты, как могли бы, для тех, кто не говорил по-испански.

Позднее Менендес рассказал мне, что они нашли запасы травки в одной хижине, которую помогали обыскивать и немедленно её скурили. Это было необычно, по крайней мере, в поле. Временами резкий запах марихуаны по ночам доносился с линии укреплений в Лай Кхе. Обычно так бывало, когда поблизости не было офицеров, потому что любой, имеющий две ноздри и лицо, обращённое вперед, сумел бы опознать запах. Даже такой тип, как я, который никогда не пробовал дурь ни раньше, ни во Вьетнаме, мог его различить. Конечно, я не был таким знатоком, чтобы уловить разницу между высококлассными "Золотой Акапулько" или "Панамской красной" и местным доморощенным вьетнамским говном, которое военно-воздушные силы вдобавок полили ядовитыми химическими дефолиантами.

Мне не нравилось, что парни курят траву в Лай Кхе, но это был ещё не конец света. На самом деле, это было не хуже, чем стоять часовым после двух или трёх банок пива.

Если другие наркотики помимо марихуаны и употреблялись во Вьетнаме, то от меня это оставалось скрыто. Хотя тяжёлые наркотики ещё не были столь крупной проблемой для американцев во Вьетнаме, какой они стали позже, мне кажется, что, по крайней мере, несколько солдат в моём подразделении их употребляли. Они не делились своим секретом и не хотели, чтобы я об этом знал, потому что они, по всей вероятности, видели во мне наивного законопослушного паренька, который тут же побежит и расскажет всё предводителю скаутов.

Ходили слухи про одного парня из нашего взвода, по фамилии Хендерсон. Слухи говорили, что он раньше служил в "Зелёных беретах" и уже отслужил во Вьетнаме. Сейчас по какой-то причине он уже не был "Беретом". Несмотря на это, он завербовался на вторую командировку в зону боевых действий. Как поговаривали, он сделал это потому, что пристрастился к героину и знал, где его достать во Вьетнаме.

Вскоре после ухода из разгромленного лагеря мы наткнулись на ручей. В джунглях встречались ручьи двух типов - ручьи прозрачные и ручьи мутные. Мы старались избегать мутных ручьёв при восстановлении запасов воды в теле. Кому охота пить жидкую грязь? Если ручей был прозрачным, то значит, вода чистая, всё очень просто. Просмотр воды на просвет был нашим единственным научным тестом на пригодность для питья. Ручей в два фута глубиной и десять футов шириной, который встретился нам после ухода из рисового лагеря, был хорошим. Вода сверкала, словно ирландский хрусталь. Мы ясно видели дно, вода была чистой и отличной на вкус. Мы напились тут же на месте. Я помыл в воде руки прежде, чем как следует попить. Вода хорошо освежала. Многие наполнили свои фляги, потому что никто не знал, когда мы ещё встретим столь же высококачественный ручей.

Продолжая путь, мы прошли метров пятнадцать вверх по течению, после чего русло слегка изгибалось вправо. Прямо за изгибом, наполовину погружённый в воду, лежал огромный, жирный дохлый водяной буйвол. Туша раздулась, словно корова, беременная тройней, а плоть разлагалась. Выступающая из воды часть не была сухой, её покрывала влажная слизь, целый слой сапрофитной жижи. От одного взгляда на мёртвое животное у меня во рту стало неприятно. Чуть выше по течению от буйвола мы все прополоскали рты и вымыли фляги. Это не сработало. Вода уже не казалась вкусной.

В нескольких километрах от рисового лагеря мы окопались на ночь. Тишина в тот вечер стала следствием усталости. За целый день жара, пот и рисовая пыль покрыли нас липким осадком, который по ощущениям был примерно как если намазаться кленовым сиропом. Он был липкий, шершавый и очень неприятный. Это этого мы все тащились еле-еле. Лишь внутреннее чувство необходимости двигало нами во время унылой работы по рытью ячеек и постановке мин. Никому из нас не хотелось этого делать, но мы хотели, чтобы дело было сделано - типа как чистить зубы перед сном.

Смитерс и Джилберт вырубали растительность вокруг нашей ячейки, а я потащился вперёд, разматывая по пути провод "клаймора". На обратном пути я прошёл мимо Майка Лава, который нёс устанавливать свой "клаймор". Мы обменялись взглядами, но ни единым словом. Мы оба просто хотели, чтобы всё это тягомотное дерьмо закончилось, и можно было бы поспать.

Несколько секунд спустя одиночная миномётная мина бесшумно скользнула с неба, приземлившись между Лавом и мной с зубодробительным грохотом. Взрывная волна налетела на меня сзади, ударив между лопаток и по затылку. Какую-то секунду было больно, затем боль утихла. От удара мои барабанные перепонки мелко дрожали, что было неприятно. При расстоянии от взрыва всего в десять или пятнадцать метров казалось чудом, что меня не зацепило осколками.

Взрыв перепугал меня до усрачки, я помчался к своей ячейке, пока куски земли осыпались вниз, и оседала пыль. К моему удивлению, там стоял Лав, целый и невредимый. Медленно, скованно, словно страдающий артритом шеи старик, он повернулся в мою сторону и поглядел на меня, выпучив глаза в удивлении. Он стоял примерно на таком же удалении с другой стороны взрыва. Его тоже не задело, отчего чудо стало двойным. Мы снова поглядели друг на друга. Прошло несколько секунд, мины больше не падали, и он пошёл заканчивать укладку провода. Я прислонился к стене ячейки и попытался успокоиться. Мне пришло в голову, что ВК вернулись домой и увидели, что мы сделали с их рисом.

Возможно, нас спасла мягкая почва в том месте. Перед разрывом мины уходили в грунт на несколько дюймов или на фут. Таким образом, взрыв и осколки летели вверх, а не в стороны по незадачливым бедолагам вроде меня и Лава. Если бы мы стояли на скальном плато или на аэродроме, нас могло бы разорвать на части ураганом железного дерьма.

Рис, рис, чем больше ищешь, тем больше находишь. На второй день операции тонны этой дряни лежали повсюду. К несчастью, по дороге мы начали находить снайперов, или они начали находить нас. То и дело раздавался выстрел, отчего мы все бросались на землю и лежали некоторое время, пока нам не удавалось определить, откуда сделан выстрел, и затем отстреливаться. Нас спасало то, что снайперы были дерьмовыми стрелками. Они не сумели попасть ни в кого из наших. Наша стрелковая подготовка была им под стать. Каждый раз, когда мы обстреливали участок, а затем обыскивали его, им удавалось уйти, и крови не было видно. Нервам всё это шло не на пользу.







Сейчас читают про: