double arrow

ПОСТСКРИПТУМ 5 страница


Всё это, без всякого сомнения, было самым большим безумием, что мне доводилось делать в жизни. Трудно поверить, что я действительно был там, шагая вперёд, к траншее, полной стреляющих по мне людей. Мы быстро приближались к их позициям. Я не знал, дойдёт ли дело до стрельбы прямой наводкой, когда мы туда доберёмся, или мы начнём биться врукопашную, или что-то ещё. Я не имел времени раздумывать и не мог собрать мысли, чтобы это сделать, пока мы не дошли. Наступление продолжалось метров тридцать или сорок, и заняло не более минуты. Когда мы добрались до лагеря, я глубоко дышал, и сердце у меня колотилось, словно взбесившаяся машина Морзе.

Пока мы шли, Джилберт выпалил почти полную стопатронную ленту. Я выпустил около пятидесяти пуль из трёх разных магазинов. Как ни странно, и как ни невероятно это звучит, во время заварухи я отмечал факт, что уничтожаю государственное имущество, когда выбрасываю пустой магазин вместо того, чтобы спрятать его. Так я мог быстрее перезаряжаться. Это была непонятная реакция. Однако, оказаться в положении, когда позволительно так делать, помогало мне чувствовать себя настоящим солдатом.




Лагерь, когда мы до него добрались, оказался пуст, за исключением одного мёртвого вьетконговского солдата, лежащего в траншее. Другие раненые вражеские солдаты оставили два кровавых следа, ведущих за пределы лагеря, один к северу, а другой - к востоку. Ну, по крайней мере, мы сыграли не всухую. Мы продолжали продвижение, стреляя и перезаряжаясь, сквозь лагерь и дальше в джунгли, пока не преодолели достаточное расстояние, чтобы устроить приличный оборонительный периметр. Тут мы остановились и перегруппировались, расставив членов всех отделений на свои позиции с нормальными промежутками.

Пока мы стояли там в качестве блокирующих сил на случай, если ВК вернутся, другие взводы направились к нам, чтобы перенести наших раненых к посадочной зоне к югу от нас. Была привлечена артиллерия, и снаряды летели у нас над головой в сторону путей отступления ВК.

Вражеский бивуак был не особо обширным. Там была стрелковая траншея, теперь полная стреляных гильз, по которым мы рассудили, что стрелков было десять. Там был довольно глубокий колодец, металлические горшки, одежда и рис. Я нашёл пустую пачку от английских сигарет "Руби", что мне показалось очень странным. Шарп нашёл изящную маленькую керамическую чашку размером с грейпфрут. Она была накрыта листком коричневой бумаги и дважды перевязана чистой белой бечёвкой. Она выглядела невинной и хрупкой и поразительно неуместной там. Внутри оказалось немного чистой воды, и сидел толстый краб, чьё-то изысканное лакомство.

Какой-то бедный вьетконговец носил его с собой, храня, словно драгоценное сокровище. Пока он его носил, в его ближайшем будущем было хотя бы одно маленькое, но надёжное светлое пятно, на которое он мог рассчитывать вне зависимости от того, насколько дерьмовым было всё его существование. Это напомнило мне редкие пайковые банки с по-настоящему вкусной едой, вроде персиков или кекса. Я носил их с собой по несколько дней, прежде чем съесть, что нельзя было сделать, пока мы находились в пути, и я просто старался набрать калорий. По-настоящему хорошую еду следовало есть, когда мы где-то останавливались, так что её можно было употребить медленно и со вкусом.



Лагерь выглядел потрепанным. Отметины от пуль виднелись на любой ветке толщиной более дюйма. В листьях было столько дырок от пуль, иногда даже не по одной, что вся местность напоминала табачную ферму после хорошего калифорнийского града. Посчитав свои патроны, поговорив с остальными и проведя нехитрые математические расчёты, я пришёл к выводу, что за время этой короткой стычки мы выпустили по врагу около четырёх тысяч пуль.

Я осторожно спустил в колодец фальшфейер на верёвке. Он не сильно улучшил видимость. Шарп бросил туда гранату, но она не сработала и не взорвалась. Мы вспомнили об одной легенде джунглей, что дымовая шашка, брошенная в колодец, отравляет воду. По этой причине бросание дымовых шашек в колодцы и водные резервуары запрещено Женевской конвенцией. Я зажёг жёлтую дымовуху и бросил её вниз. Со свистом и пердежом она утонула и погасла. Если легенда джунглей гласила правду, то должны были остаться несгоревшие химикалии, которые отравили колодец.



Вокруг лагеря в джунглях загремели выстрелы. Все рации вдруг снова заговорили. Фэйрмен и Шарп оживились и подавали знаки, что мы быстро уходим и выдвигаемся к югу. Двое парней спросили, можно ли им скинуть мёртвого гука в колодец. Фэйрмен не видел причины отказать, так что гук полетел вниз с плеском. Это должно было наверняка отравить колодец, и моя дымовая шашка показалась бы мелочью.

Двигаясь к югу сквозь заросли, мы вскоре дошли до западного края поляны. Одновременно с нами другой взвод вошёл на ту же поляну, имеющую площадь около двух акров, с северного конца. Эта поляна была не той, где садились медэваки, а просто открытым местом, которое нам предстояло пересечь, чтобы добраться туда, откуда вывозили раненых.

Пока мы там стояли, вьетконговский стрелок, спрятавшийся на южном конце поляны, открыл по нам огонь. Мы бросились на землю. Прежде, чем я успел выстрелить по нему хотя бы раз, гадюка, тварь настолько страшная на вид, насколько Бог сумел сотворить, выползла из зарослей, помахивая языком и двигаясь прямо к моему лицу. Она была всего в три фута длиной, но когда ваш подбородок находится на уровне земли, змея выглядит гигантской. Она быстро и бесстрашно приближалась ко мне, как будто намеревалась заползти ко мне в нос или в глотку.

Спружинив, как кошка, я отскочил на несколько футов влево, подальше от рептилии, и приземлился так, что моё туловище лежало на земле, а ноги повисли над бирманской ловушкой на тигра. Прямоугольная яма три на четыре фута была вырыта вьетконговцами на человека. Она имела глубину несколько футов и была утыкана десятками заострённых кольев-пунджи. Яму скрывал настил из тонких бамбуковых палочек, прикрытых листьями. Мне повезло. Случись мне провалиться, я превратился бы в человеческий шиш-кебаб.

Теперь на юге поляны появился другой ВК. У него был гранатомёт М-79, и он запускал гранаты по тому месту, где, похоже, застрял второй взвод. От вида и звука разрывающихся гранат меня передёрнуло. После нескольких разрывов мы слышали, как вокруг свистят осколки. Мы поспешно открыли огонь по обоим стрелкам из всего, что у нас было, пытаясь помочь второму взводу выбраться из неприятного положения. Казалось, им потребовалась вечность, чтобы отойти с поляны и отступить к северу.

Выпущенные из гранатомёта гранаты летели так медленно, что в полёте их можно было видеть и прикинуть их траекторию. Их скорость составляла всего сто или двести футов в секунду, как у хорошей теннисной подачи. Я фантазировал насчёт того, чтобы сбить одну из них выстрелом, если она полетит в нашу сторону. Это следовало сделать из М-60, не из моей М-16.

К счастью, динк с М-79 носил на глазах шоры и стрелял только прямо перед собой, по замеченному им взводу, который представлял собой более крупную и удобную мишень. Он ни разу не выстрелил налево от себя, по мне и Джилберту. За это я ему благодарен. Мы стояли достаточно близко, и могли бы наесться осколков, прежде, чем заварушка закончилась. После некоторых разрывов мы слышали, как куски металла проносятся в нашем направлении. Спасибо ВК, он ни разу не сменил своей тактики и не сделал ни одного выстрела прямо по нам. Мне только этого и надо было.

Как раз когда последние солдаты обстрелянного взвода отступали к северу, покидая поляну, одна последная, удачная граната медленно проплыла по воздуху и взорвалась. Двоих Чёрных Львов серьёзно накрыло, но не убило.

Как будто ВК, змей и тигриных ловушек было недостаточно, несколько танков показались, чтобы присоединиться к веселью. Они перетянули вражеских огонь на себя и отвечали кассетными снарядами, которые мы называли "ульи". Эти 90-миллиметровые снаряды напоминали картечь времён Наполеона, только вместо туч круглых пуль они запускали целые рои маленьких стрелок длиной в дюйм, под названием "флешетты". Мы все слышали истории об их боевом применении, и что потом мёртвых ВК находили приколотыми к деревьям или с руками, пришпиленными к груди. Возможно, это тоже была легенда джунглей. Вдобавок к "ульям" танкисты, как сумасшедшие, поливали окрестности из пулемётов 30-го и 50-го калибра. Танки прокатились по всем тем, кто стрелял по ним, и помчались на нас. Прежде, чем всё прояснилось, их плотный огонь был направлен в нашу сторону. За это время ещё двоих наших ранило. Одному попало в правый глаз без выходного отверстия. Другого ранило в нижнюю часть живота. Позже Док Болдуин сказал мне, что раненого в живот парализовало ниже пояса, но не знал, навсегда ли это.

Не было вполне ясно, были ли эти две последние наши потери из девяти, понесённых в тот день, вызваны вражеским огнём. Ходили слухи, что их подстрелили из танков, но наверняка не знал никто. Также много говорили насчёт того, что лейтенант из второго взвода не сумел достаточно быстро найти выход из ситуации, когда взвод попался на поляне и в них летели гранаты. Как рассказывали, взводный сержант Смит взял на себя командование, отдавал приказы, и отвёл всех назад.

Нам не пришлось сильно напрягать воображение, чтобы поверить той части этой истории, которая касалась Марка Смита. Он был жёстким, без дураков, взводным сержантом. Иногда он носил помповый дробовик вместо М-16. Ему дали прозвище Зиппо Смит. Я думаю, это потому, что он, хотя и не курил, всегда носил с собой блестящую зажигалку "Зиппо", которой он пользовался для поджигания хижин. Впоследствии ему предстояло получить фронтовое повышение и стать офицером. Такое бывало не очень часто. Во Вьетнаме получение офицерских званий в полевых условиях встречалось не чаще, чем зубы у цыплят.

Когда первых раненых, Альвареса и Лава, перенесли на посадочную зону, даст-оффы из Фу Лой не могли подлететь из-за летящих над головой артиллерийских снарядов. Полковник Маркс, командир бригады, вылетел на своём собственном вертолёте, чтобы оценить ситуацию. Он приземлился и выпрыгнул с гранатомётом в руках, пока раненых погрузили в его вертолёт и увезли. Маркс остался на земле. Все мы, пехотинцы, думали, что это просто эффектное шоу, демонстрирующее поддержку со стороны полковника. Ранее я уже слышал истории о высокопоставленных офицерах, которые летели сквозь густое дерьмо, чтобы забрать раненых из тех мест, куда медэваки отказывались вылетать. До того дня я считал, что это просто ещё одна легенда. Вскоре после прибытия полковника Маркса артиллерийский огонь ненадолго утих, чтобы пропустить медицинские вертолёты.

Вскоре все раненые были эвакуированы на вертолётах. Те из нас, кто остался на земле, "сцепили повозки" в защитный периметр вокруг посадочной зоны и проверили территорию. Наскоро была устроена перекличка, чтобы убедиться, что нет пропавших. Это не всегда очевидно, учитывая туман войны. Когда множество раненых тащат в разных направлениях солдаты из разных взводов и загружают их в разные вертолёты, и никто не ведёт общий список, кого куда отправили, становится понятно, как можно кого-нибудь потерять, просмотреть или просто забыть. По-видимому, пришли к консенсусу в том, что все на месте, потому что не было попыток вернуться в лагерь ВК в поисках отставших.

Когда всех раненых увезли, артиллерия вновь заработала. Было решено, что нам не потребуется подвоз боеприпасов прямо сейчас, это может подождать до завтра. Простояв тридцать или сорок минут в боевом охранении на посадочной площадке, рота передвинулась примерно на километр к югу, где мы окопались и провели спокойную ночь без событий.

Утро было как пистолетный выстрел. Обычно долгие часы ночного дежурства пролетели шустро, почти приятно. Я должен был много чего записать в свой дневник. Когда я не писал, я погружался в себя, глубоко в свои мысли. Ночные часы, что я проводил на вахте в одиночестве, обдумывая всё произошедшее, были необходимы мне, чтобы разобрать мысли в своей голове. В темноте я вновь и вновь просматривал события дня, перебирая возможности. Как мне ко всему этому относиться? Ампутируют ли Лаву ногу? Что, если бы меня подстрелили? Мог ли я сделать что-нибудь иначе? Сможет ли парализованный парень когда-нибудь снова ходить? Достаточно ли хорошо я справился? Мне лестно был думать, что у меня никогда не проскакивала мысль сдриснуть, как те два парня, которым Фэйрмен не дал убежать.

Мне жаль было Альвареса. Прошёл слух, что вопреки приказу остановиться, он продолжал двигаться вперёд вместе со своим радиотелефонистом Лавом. Это привело к их ранениям, а весь взвод попал в перестрелку без непосредственной поддержки остальной роты. К счастью, это было не так. А если и было, то я надеялся, что Альварес не осознает размаха кровавой резни, произошедшей после того, как он упал. Джеку было бы легче сжиться со своими ранами и возможной инвалидностью, чем с чужими ранениями. Может быть, он не слышал приказа Фэйрмена остановиться. Может быть, я вообще всё неправильно понял.

Если взглянуть по-другому, то мы нашли человеческие фекалии, знали, что ВК поблизости и знали, что мы найдём их в самом скором времени, понеся некоторый ущерб в процессе. Можно сделать вывод, что встав головным на пути к почти заведомому ранению, Альварес пожертвовал собой и был героем.

Ещё я подумал о Фэйрмене. Мы попали в засаду, а он обратился в Оди Мёрфи79. Сначала он побежал вперёд, чтобы привести в порядок и реорганизовать солдат. Затем он повел нас ловким обходным манёвром, который, как будто был взят из вест-пойнтского учебника. Затем он возглавил наступление на вражеские позиции. Не хватало только команды "Штыки примкнуть!", как в кино. Я вынужден был оценить его военные навыки, даже несмотря на то, что этот парень не рассматривал меня, как солдата. Мы сели жопой на гвоздь, а он нас с него снял.

Похоже, все справлялись с ситуацией по-своему, и выглядели невозмутимо, когда на следующее утро мы вышли на трёхсотметровую зачистку. Даже несмотря на большое количество раненых, девять человек, и некоторые ранения были ужасающими, каждый из нас осознавал, что в очередной раз раненым оказался кто-то другой. Перед самым выходом сержант Фэйрмен объявил, что по рации ему передали, что все раненые пережили ночь. Смерть с косой не присоединилась к нам.

К несчастью, к роте вновь присоединился лейтенант Джадсон. Похоже, большую часть времени он проводил в Лай Кхе, как начальник штаба роты. Возможно, таким образом капитан удерживал его от создания проблем в поле, где на чашах весов лежат человеческие жизни. Меня это вполне устраивало. Я думаю, что его отправили к нам из-за потерь в предыдущий день. Фэйрмен не нуждался в его командирских способностях, которые были минимальными, но взводу пригодился бы лишний парень, способный держать М-16, при условии, что он в состоянии стрелять прямо.

В то утро нам прислали вертолёт снабжения. Интенданты доставили достаточно боеприпасов, чтобы восполнить все, что мы использовали днём ранее. В качестве дружеского жеста за участие в столь жестокой перестрелке, они передали несколько 32-унциевых банок фруктового коктейля. Вот это роскошь! Каждый взвод получил две банки. Прямо перед нами лейтенант Джадсон спрятал одну из них себе в рюкзак и сказал сержанту разделить на взвод вторую банку. Я едва мог поверить своим глазам. Что за мудак! Его даже не было с нами во время перестрелки. Трудно было понять, что хуже - быть таким эгоцентричным, или поступить так у всех на глазах, не заботясь, что мы все подумаем.

Тем не менее, фруктовый коктейль был мелочью по сравнению с патронами. К счастью, их прислали достаточно, и обычных, и с трассирующими пулями. Какие использовать, предоставлялось на выбор стрелка. Вы просто выбирали, что хотели. Моим обычаем до той поры, было вставлять в магазин каждый пятый патрон трассирующий. Моя логика заключалась в том, что в лентах для М-60 каждый пятый патрон был трассером. Такими их присылали, нравится вам или нет. Кроме того, стрелять трассирующими пулями было весело, и придавало мне ощущение силы.

Теперь я думал по-другому. Трассирующие пули были хороши для лётчиков-истребителей времён Второй Мировой войны. Они пригодились бы для отдалённых целей, при хорошей видимости, когда вы не можете понять, насколько близко к цели ложатся ваши выстрелы. Но в джунглях они мне особо не помогали. Однако же, они указывали моей предполагаемой цели, откуда я стреляю, и выдавали мою позицию. Видимо, ВК не использовали столько трассеров, сколько мы, не потому что не могли позволить себе такую роскошь, а потому что уже давно поняли то же самое. Так или иначе, я решил теперь и в дальнейшем запасать только обычные патроны.

Впрочем, ни при каких обстоятельствах я не отказался бы от особого магазина, который я носил в рюкзаке. Он был доверху полон не чем иным, как трассерами. Я называл их "лучами смерти" и использовал, только когда у нас были учебные стрельбы на периметре. Они стреляли, как космические лучевые пушки из "Войны миров". Это было реально круто, даже несмотря на то, что они загрязняли внутреннюю поверхность ствола какой-то гадостью.

Все трассеры, что я днём ранее видел вылетающими из вражеского лагеря, были красными. Я начинал думать, что история о том, что противник использует зелёные трассеры, оказалась очередной легендой джунглей. За время службы я видел сто миллиардов трассеров, выпущенных в обоих направлениях, и ни разу не увидел зелёного.

Закончив пополнение запасов, нам пришлось вынести очередную порцию выходок лейтенанта Джадсона. Он расположился посреди близлежащей дороги, ковырялся в зубах бумажной спичкой и время от времени поглядывал на небо словно фермер, прикидывающий, принесут ли тучи на горизонте дождь. Мысленно он был не с нами, и регулярно поглядывал на часы, не желая пропустить финал чемпионата по боксу в тяжёлом весе, который Радио Вооружённых сил должно было транслировать в прямом эфире из Нью-Йорка.

По-видимому, его королевское высочество намеревалось прохаживаться по дороге, слушая свой транзистор, пока по полвзвода на каждой стороне дороги обеспечивали ему безопасность. Нам приходилось делать это пробивая себе путь самые гнусные заросли, какие только можно себе представить, всего в нескольких метрах от дороги.

Что за идиотизм! Любой солдат и даже его мама знали, что неразумно двигаться вдоль дорог или троп, если вы не хотите влезть в неприятности. Трудно было поверить, что Джадсон подвергает людей риску просто ради того, чтобы послушать спортивную трансляцию. Мы были поражены. Всё, что мы могли - покачивать головок в знак презрения и молить Небеса о скором нокауте.

В седьмом раунде Кассиус Клей серией джебов лишил Зору Фолли сознания80, и тем самым изменил судьбу пехотного патруля на другой стороне мира. Большая часть белых болельщиков по-прежнему называла его Кассиус Клей, а не Мохаммед Али. Прослушав послематчевые комментарии, лейтенант засунул радио в карман, и мы отошли от дороги и двинулись в другом направлении. Джадсон меня так раздражал, что я даже не стал бы ссать ему в глаза, если бы они вдруг загорелись.

Мы шли по некогда плодородной, а сейчас заброшенной сельскохозяйственной местности, которую командование пожелало проверить. Целые акры выжженной земли проходили под нашими ногами, пока мы пересекали заброшенную по требованиям войны долину. Местность была такой пыльной и безлюдной, что не хватало только катящегося перекати-поля. Ручей посередине долины ещё мог похвастаться несколькими дюймами воды, которая поддерживала зелень вдоль его извилистого русла. Вчерашние воспоминания были ещё свежи, и мы двигались осторожно, следя за линией деревьев на другой стороне долины, а также за каждым попадающим в поле зрения кустиком, способным укрыть хотя бы лилипута.

По неизвестным мне причинам нам в тот день обеспечили артиллерийскую поддержку. Каждые несколько минут мы слышали глухой, как от грузовика с прицепом, грохот артиллерийского снаряда, который пролетал у нас над головой и разрывался в одной-двух сотнях метров впереди. Он шагали впереди нас таким образом весь день. Около полудня недолетевший снаряд упал вблизи нашей колонны, отправив во все стороны шквал осколков. Никого не задело. Мы все переглянулись и стали смотреть, как ветер рассеивает коричневое облако пыли.

Затем мы вновь сменили курс и двинулись к одному из краёв долины, где проходила дорога. Командование отправляло нас на ночь обратно в зону Рино, и нас поджидала небольшая флотилия грузовиков. Едва мы добрались до машин, как приземлился ещё один залётный снаряд. Осколки испещрили металлическую дверь и впились в деревянные борта ближайшего грузовика. Взрыв вызвал нервные смешки и язвительные комментарии.

Мы все слышали одну легенду джунглей насчёт того, что артиллеристы от скуки делают открывалкой дырки в банке из-под пайка, а затем присобачивают её на нос 105-мм снаряда. Якобы от этого снаряд в полёте визжит, словно ирландская ведьма-банши, извещая всякого на земле, что он сейчас умрёт. Теоретически, артиллеристы думали, что это очень весело. Эта забава также снижала точность выстрелов. Однако же, ни один из двух упавших поблизости от нас снарядов не звучал как-то необычно, как если бы их доработали перед запуском. Мы расценивали залетевшие к нам снаряды, как очередной случай, едва не закончившийся печально, один из миллиона во Вьетнаме.

Страстную пятницу мы провели на Громовой Дороге, мчась в сторону Лай Кхе. В кузове моего грузовика слышались ругань и жалобы. Приближение главного праздника, обычно ассоциирующегося с сытным семейным ужином, как обычно, вызвали разговоры о доме, о том, что война как-нибудь закончится, и все попадут в Большой Мир к своим любимым. К несчастью для нашего боевого духа, кто-то раздобыл четверговый выпуск газеты "Звёзды и полосы".

На первой странице красовались фотографии Хо Ши Мина и президента Джонсона под заголовком "Мирный план отклонён". Там говорилось, что Дядюшка Хо и Л.Б.Дж. обменялись личными письмами о начале мирных переговоров, и не сошлись ни в одном вопросе. Л.Б.Дж. предложил перестать бомбить Север и не наращивать количество войск на Юге, если Хо тоже перестанет отправлять на Юг солдат и согласится на тайные мирные переговоры. Хо ответил, что он не согласится на переговоры до тех пор, пока мы не только не перестанем их бомбить, но и не уберёмся из Южного Вьетнама. Конечно же, там было много болтовни насчёт того, кто из них больше всех хочет мира, и что это другой виноват, что они не могут договориться даже о дне недели. Тем временем, обе стороны просто продолжали убивать друг друга.

Внутри была ещё запасная статья, без сомнения, написанная под диктовку Л.Б.Дж, который цитировал экс-президента Трумэна, сказавшего, что весь американский народ должен сплотиться вокруг Л.Б.Дж. и обеспечить ему "свою полную поддержку", и что "с ним все наши надежды и молитвы".

Никто из нас не знал даже о том, что между двумя лидерами вообще были какие-то мирные инициативы. Все делалось втихую. "Старз энд страйпс" надо было приберечь всё на предпасхальную пятницу. Нас позабавило, что Хо обращался к Л.Б.Дж. словами "Ваше Превосходительство". В остальном парни были не только разочарованы, но и разозлены. Антиправительственные высказывания в кузове грузовика звучали необычайно едко и враждебно.

В расположении роты в Лай Кхе мы провели перекличку и выслушали несколько объявлений, одно из которых было о том, что наше отделение вечером уходит в засаду за реку. Затем немедленно последовала раздача почты. Помимо писем, моя порция почты включала в себя посылку размером примерно в один фут по длине, высоте и ширине. Она пришла от моих родственников, но собирала её, без сомнения, моя мама. Мой план состоял в том, чтобы не открывать её сразу, а положить в тумбочку, чтобы можно было думать о ней, пытаться угадать, что внутри и мысленно смаковать её содержимое, что бы там ни лежало, в те часы, что я буду стоять на вахте до окончания засады утром. Этот способ отвлекал меня приятными фантазиями, и засада проходила быстрее и интереснее. План отлично сработал.

Когда на следующий день я открыл посылку, оказалось, что родные попытались прислать мне Пасху в коробке. Внутри лежали конфеты в ярких обёртках, упаковки жвачки и домашнее печенье, усыпанное маленькими голубыми и жёлтыми звёздочками и красными драже "Редхотс". Ещё там была ярко-золотистое "королевское яйцо", полное четвертаков и полтинников. Мои родители каждую Пасху прятали "королевское яйцо" где-то в доме. В целом, я как будто получил по почте свой маленький праздник, не такой, как дома, но всё равно прекрасный.

Засада прошла в безделье. Остаток пасхального уикэнда мы провели в ненапряжном уединении в карауле на периметре.

Были изданы приказы о вручении "Пурпурных сердец" тем девятерым, что были ранены в перестрелке. Они получали маленький кусочек истории. Правительство всё ещё раздавало "Пурпурные сердца" из запасов, заготовленных для вторжения в Японию. Медали были старше тех, кто их получал.

Фэйрмен запросил "Бронзовую звезду" для Дока Болдуина. Док вскочил и побежал в зону обстрела, чтобы обслужить раненых, невзирая на вражеский огонь по нему и остальным. К сожалению, прошёл слух, что представление было отклонено. Это разозлило многих более опытных джи-ай, которые ворчали, что в распределении наград действуют двойные стандарты. По их мнению, если бы Док был офицером, то его, для начала, не представили бы к "Бронзовой звезде". Ему дали бы как минимум "Серебряную звезду", потому что офицеры получали больше медалей и высшего достоинства, чем рядовые за те же поступки.

Один джи-ай ругался, что на всех войнах одно и то же. Его отец, который служил рядовым, помогал офицеру спасать людей из горящего самолёта, который рухнул на палубу авианосца "Лексингтон" в Коралловом море. Они оба вели себя героически. Однако офицер получил медаль за храбрость, а рядовой соснул хуйца без наград и отличий, и не получил даже ксерокопии похвального листа, вроде тех, что выдают в начальной школе за мелкие достижения. Раньше я об этом не думал, но сейчас не был особенно удивлён. Эта система, по всей видимости, не менялась со времён Троянской войны.

На мой взгляд, Док заслуживал медали, и получил бы её, если бы это зависело от меня. Он геройски держался под огнём. Его работа, работа пехотного медика, поднялась на первое место в моём списке худших мест службы в зоне боевых действий. Это было даже хуже, чем служить в танкистах или вертолётчиком. Эти две занимали второе и третье места.

Пасхальная месса проводилась на свежем воздухе в тени каучуковых деревьев на участке старой мишленовской плантации вблизи штаба дивизии. Несколько деревянных скамей стояли там напротив деревянного алтаря. За алтарём возвышался пятнадцатифутовый белый крест, служивший воодушевляющим фоном для паствы. Красивая обстановка в сравнении с другой мессой, что я посетил во Вьетнаме в каком-то безымянном, забытом Богом местечке. Там её проводили из кузова грузовика, безо всяких скамей и стульев для прихожан.

Не было никаких объявлений о том, что будет проводиться месса. Хьюиш проходил в том районе и заметил приготовления к службе, Вернувшись на линию укреплений, он вскользь об этом упомянул. В Большом Мире я не ходил на службы каждое воскресенье, но, как все "пасхальные яйца" из числа прихожан, как их называла моя мама, я выкатывался наружу и появлялся в церкви на все главные праздники, вроде Пасхи или Рождества. Так что, рассудив, что укрепления на периметре Лай Кхе без меня не развалятся, я пошёл и посетил мессу.

Проповедь была короткой и неинтересной. Какая печаль. Некоторое время я действительно слушал, пытаясь выловить из речи священника крупицы смысла, которые могли бы пригодиться при моём образе жизни. Его слова не были ни утешающими, ни вдохновляющими. Джи-ай опускались на колени в грязи, чтобы принять причастие. Полное отпущение грехов после мессы оказалось истинным удовольствием - быть прощённым за все грехи без необходимости признаваться в них и исповедоваться перед кем-либо. Это было, по меньшей мере, так же приятно, как получить разрешение мухлевать с налогами. Теперь, если мне не повезет, и меня убьют, я смогу перейти в лучший мир в виде духа на хорошем счету. Впрочем, они, по-видимому, отберут у меня винтовку и гранаты.

На пути обратно к линии укреплений у нас пересеклись пути с Фэйрменом. Это было ошибка. Он был настроен враждебно и жестоко выругал меня за уход без разрешения. Моим единственным способом защиты было напирать на религиозные мотивы. Он на это не повёлся и приказал мне "не болтаться, блядь, без дела".

Ближе к периметру я встретил Кордову, идущего в обратную сторону. Он направлялся в деревню выпить холодной газировки в доме у какой-то девушки и пригласил меня пойти с ним, что я и сделал. Это было натуральное болтание, и в чистом виде, блядь, без дела.

Мы прошли между ангаров штаба дивизии, затем перелезли через полуразрушенные заграждения из колючей проволоки. Они, похоже, пришли в неремонтопригодное состояние из-за постоянного потока джи-ай в течение нескольких лет. Девушка-подросток по имени Сао приветствовала нас во дворе одного из французских колониальных домов и провела нас внутрь. Она знала Кордову по имени и болтала с ним, пока мы пили колу из стаканов, полных настоящего льда. Слушать Сао было легко, голос у неё был спокойным и приятным. В отличие от многих вьетнамок, она не разговаривала этим невообразимо раздражающим, скорострельным, пронзительным, писклявым голосом, от которого хотелось начать колотить кого-нибудь по голове клюшкой для гольфа.

Большая часть беседы была просто болтовней. Когда мы уходили, Сао спросила:







Сейчас читают про: