double arrow

Исповедь


Глава II

Ларошфуко Ф., Паскаль Б., Лабрюйер Ж.

Афоризмы по иностранным источникам. М., 1985.

О морали

Мыслитель наедине с собой

Злая мудрость

Ф. Ницше

Мораль - это важничанье человека перед природой. <...>

Должно быть, некий дьявол изобрел мораль, чтобы замучить людей гордо­стью: другой дьявол лишит их однажды ее, чтобы замучить их самопрезрением. <...>

Когда морализируют добрые, они вызывают отвращение; когда морализи­руют злые, они вызывают страх.

Во всякой морали цело идёт о том, чтобы открывать либо искать высшие состояния жизни, где распятые доселе способности могли бы соединиться. <...>

Ах, как удобно вы пристроились! У вас есть закон и дурной глаз па того, кто только в помыслах обращен против закона. Мы же свободны что. знаете вы о муке ответственности в отношении самого себя! - <...>

«Если ты ведаешь, что творишь, ты блажен, - но если ты не ведаешь этого, ты проклят и преступник закона», - сказал Иисус одному человеку, нарушившему субботу: слово, обращенное ко всем нарушителям и преступ­никам.

Ницше Ф. Злая мудрость / пер. К. А. Свасьяна // Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1990. С. 735, 736.

Список рекомендуемойлитературы

Вовенарг Л. К.Размышления и максимы. Л., 1988.

Гете И. В. Избранные философские произведения. М, 1964.

Гомес де ла Серна Р.Избранное. М., 1983.

Грасиан Б.Карманный оракул. Критикон. М., 1984

Жемчужины мысли.Минск, 1987.

Ницше Ф.Соч. М., 1990. Т. 1-2.

Федоренко Н. Т., Сокольская Л. И.Афористика. М., 1990.

Шоу Б.Афоризмы. Кишинёв, 1985.

Эсалнек А. Я.Внутрижанровая типология и пути её изучения. М., 1985.

Философский жанр исповеди столь же привлекателен и интересен, сколь трудноопределим. Трудноопределим в том смысле, что с неиз­бежностью отсылает к двум проблемам. Первая проблема - размытость и неустойчивость самого понятия исповеди. Исповедь, зафик­сированная в религиозном сознании как таинство покаяния, и испо­ведь как феномен культуры, исповедь как выражение индивидуального опыта и исповедь как жанр философии и литературы - далеко не одно и то же. Вторая проблема - специфичность исповеди, ее отличие от других философских жанров. Именно с этими проблемами мы сталкиваемся при попытке объяснить явную привлекатель­ность исповеди с точки зрения философского жанра. Особое значе­ние приобретает вопрос об истоках исповедальности как таковой. Каким образом исповедь соотносится с бытием человека, его пре­дельными и глубинными основаниями? Какова роль исповедального слова в культуре? Каков философский смысл исповеди? Без ответа на эти вопросы невозможно уловить жанровую специфичность испо­веди.

Первоначально само понятие исповеди было прочно укоренено в христианстве и христианской культуре. Причем исповедь понима­лась как одно из таинств: раскрытие верующим своих грехов священнику и получение от него прощения («отпущения грехов») име­нем Христа. Фактически исповедь отождествлялась с покаянием. Это, безусловно, наложило отпечаток на все последующее развитие представлений об исповеди, в том числе и как философском жанре. Весь­ма примечателен тот факт, что исповедь почти не исследовалась как с позиций светской культуры, таки в рамках религиозных христианских представлений. Не говоря уже о том, что имеется явный недостаток исследований исповеди с точки зрения ее самобытности и уникальности именно как философского жанра. Зачастую в христианской литературе понятия «исповедь» и «покаяние» совершенно не различаются. Как верно замечает М. С. Уваров, «иногда авторы просто отсылают нас от слова «исповедь» к слову «покаяние» как к синониму, а иногда отсутствует и такая ссылка, хотя родственные термины («исповедание», «исповедник») разъясняются и комментируются»¹. В этой связи необходимо отметить, что христианское тол­кование исповеди далеко не единственно возможное. Безусловно, в исповеди момент покаяния играет огромную роль, однако опыт и примеры исповедальности показали и показывают, что одним пока­янием и раскаянием исповедь не исчерпывается. Уже у Августина, чью «Исповедь» можно рассматривать в качестве первого образца философского аспекта исповедальности, мы находим, помимо пафо­са покаяния перед Богом, линии судеб культуры, выраженные в тек­сте и переплетающиеся с линиями жизни и духовного пути автора. Здесь «линия жизни исповедующегося - как связующая грань «уз­ловых точек» культуры»². Кроме того, исповедь всегда предельно искренна, в ней задействуются высшие потенции сознания, она ста­новится раскаянием перед самим собой. В этом смысле исповедь яв­ляется своего рода самосознанием культуры, а исповедальное слово провидит «порядок и строй, лад и гармонию культуры»³. Тема испо­веди постоянно присутствует в культуре, подобно тому, как в созна­нии и в душе человека постоянно присутствует потребность и воз­можность самоочищения, покаяния и познания самых глубоких и фундаментальных внутренних оснований. Исповедь, таким образом, уникальное явление, рождающееся на пересечении двух линий: ли­нии духовной культуры и линии жизни исповедующегося.

В акте исповеди раскрывается самая сокрытая, самая потаенная человеческая суть. Шаг за шагом снимается все наносное, что скры­вает подлинное «Я» человека, тот внутренний стержень, который формирует весь внутренний мир личности. Иначе и невозможна ис­поведь. Поэтому нельзя согласиться с Л. М. Баткиным и его трактов­кой истоков «Исповеди» блаженного Августина4. Несмотря на то, что для Августина все люди равны перед Господом, и именно по этой причине мы, читающие «Исповедь», узнаем и познаем в ней себя, - ­это только указывает на ярчайшую, животрепещущую индивидуаль­ность автора, так как только мощная индивидуальность способна задевать тончайшие струны души. Исповедь всегда есть глубокий внутренний порыв, попытка проникнуть в подлинный смысл своих чувств, стремлений, действий, желаний, идеалов. А этот подлинный смысл всегда скрыт от посторонних глаз. Но вся сложность еще и в том, что он сокрыт и для глаз своих. И потому исповедь так желанна и одновременно мучительна и болезненна: человеку тяжело загля­нуть внутрь себя, ему всегда, или почти всегда, хочется быть лучше, достойнее. Он хочет приписать себе желаемый «подлинный смысл», а глубоко внутри всегда томится постоянная потребность в обрете­нии истинного, по-настоящему подлинного смысла, незамаскированного и незаретушированного. Отсюда и постоянная потребность в исповеди, во вскрытии своей внутренней сути. В исповеди происходит двойное погружение в глубь себя. В ней происходит, пользуясь христианской терминологией, таинство обретения себя самого во имя будущей жизни; так как именно перед лицом будущего человеку так необходимо обретение своих предельных внутренних оснований. Но обретение это происходит в ходе постоянного диалога с самим со­бой, с другими, с Богом. Именно эта потребность в диалоге, в сопос­тавлении себя с другим является одним из основных импульсов испо­веди.

Исповедь всегда повествовательна и автобиографична. В ней на­ряду с внутренним диалогом присутствует и монолог. Человек в ней выступает как рассказчик, повествователь своей жизни, судьбы, де­яний. Но повествует он не просто о событиях своей жизни, а о глубо­ко личных духовных поисках. Исповедь - это всегда история ста­новления духа. История драматичная, а иногда и трагичная. Испо­ведь проговаривается в словах. В этом нам также видится характер­ная особенность исповеди как жанра. Человек испытывает мучитель­ную потребность высказаться, проговорить свою жизнь заново. Сло­во здесь выступает в качестве животворящей силы, оно заставляет встать в позицию говорящего о самом себе, а значит, найти в себе новые жизненные силы, обрести себя нового. Кроме того, слово ска­занное - есть слово реализованное. Исповедь - своего рода акт преодоления страха перед словом, сказанном о самом себе, правди­вым словом, срывающим все завесы с подлинной внутренней сути человека. Слово исповедальное это реализация истинного чело­веческого «Я».

Еще один немаловажный момент для исповеди, это ее связь со знанием и познанием. В исповеди человек осмысляет некое знание о себе самом, тайное, сокровенное знание и вместе с тем, проговари­вая это знание, заново переживая свою жизнь, познает, обретает но­вое знание. Исповедь, таким образом, это и познание. Познание себя через себя, познание своего прошлого, будущего и настоящего. Не случайно поэтому и то, что исповеди пишутся в переломные момен­ты, как для самого человека, так и для целых эпох. На переломном этапе жизни и истории очень важно совершить переоценку всех са­мых сокровенных смыслов, исповедоваться, понять и познать свое предназначение перед лицом неведомого грядущего.

Исповедь тесно сопряжена с покаянием. Иногда даже выступает в роли синонима покаяния. Действительно, покаяние - лейтмотив лю­бой исповеди. Оно неизбежно, так как если человек совершает испо­ведь, то он заведомо обречен на обнажение себя подлинного. Путь к самоуспокоению и самоувещеванию отрезан и отвергнут человеком, а значит, совершается покаяние, совершается исповедь. Истоки ис­поведи, истоки покаяния находятся в сфере неких абсолютных на­чал индивидуального бытия человека и обусловлены этими абсо­лютными началами. Эта особенность выводит исповедь из ряда про­чих философских жанров и вообще способов философствования.

Таковы, на наш взгляд, некоторые особенности исповеди, опре­деляющие ее уникальность в качестве философского жанра. Но для того, чтобы понять, почему философ приходит к мысли о написании исповеди; необходимо обратиться к конкретным примерам. Среди таких примеров наиболее яркие - исповеди Ж.-Ж. Руссо, Августина Блаженного, Л. Н. Толстого.

Для Августина, чья «Исповедь» самая ранняя по времени напи­сания среди всех трех, главной предпосылкой для исповеди является поиск путей единения с Богом, обретение подлинной веры, в которой для Августина сосредоточены все смыслы его индивидуального бы­тия и бытия всеобщего: «Я буду искать Тебя, Господи, взывая к Тебе, и воззову к Тебе, веруя в Тебя, ибо о Тебе проповедано нам»5. Авгу­стин обращается к Богу за утешением. Утешением за грехи, которые совершались им на протяжении всей жизни. Он еще раз, заново про­живает свою жизнь, дабы найти Бога там, где отклонялся от истинно­го пути и грешил. «Что хочу я сказать, Господи, Боже мой'? -толь­ко, что я не знаю, откуда я пришел сюда, в эту - сказать ли - мерт­вую жизнь или живую смерть? Не знаю», так говорит Августин в первой книге своей «Исповеди». Вся «Исповедь» Августина - это своеобразный поиск ответа на этот вопрос, но уже с предзаданным ответом. Для Августина и для читателей ясно, что начало всех начал и конец всех концов - это Бог, абсолютное начало. Смысл же испо­веди - найти Бога в глубинных, смыслообразующих основаниях собственной личности. Впрочем, найти Бога или вместить в себя -­ для Августина этот вопрос остается без четкого ответа. Так или ина­че, но за всем этим стоит одна потребность - утвердиться в соб­ственной вере, исповедаться, покаяться, обрести Бога и идти по пути, ведущему к вечному единству с Богом.

Для Руссо потребность в исповеди - это потребность показать другим людям одного человека во всей правде его природы. Этим человеком он пожелал видеть себя. Причём для него важна именно правда, какой бы она ни была. Исповедь - это итог всей жизни Руссо. Только правда, высказанная о самом себе, способна дать оцен­ку самой личности исповедующегося и тому, что предопределило становление этой личности. «Хорошо или дурно сделала природа, разбив форму, в которую она меня отлила, об этом можно судить, только прочтя мою исповедь»6. Оценка эта важна и необходима в первую очередь самому автору, несмотря на отсылки к мнениям дру­гих людей: «Собери вокруг меня неисчислимую толпу подобных мне: пусть они слушают мою исповедь, пусть краснеют за мою низость, пусть сокрушаются о моих злополучиях»7. Руссо посредством прав­ды исповеди хочет утвердиться в собственной самооценке, в своих внутренних основаниях. Исповедуясь, он признается самому себе в собственных ошибках и, следовательно, находит силы для поиска и утверждения истинных основ своей жизни и индивидуального бытия.

«Исповедь» Л. Н. Толстого очень своеобразна и несет на себе яв­ственный отпечаток личности своего творца. Для Толстого извеч­ной и одной из самых главных проблем была проблема должного отношения к Богу8. Эта проблема отразилась и в его «Исповеди». Толстой, говоря о своем тернистом и мучительном пути духовного становления, постоянно создает напряжение между должным отно­шением к Богу и тем, как далека та жизнь, которой он живет, от этого должного отношения. «Исповедь» Толстого выросла из незакончен­ной главы большого религиозно-философского сочинения. Поэтому главный мотив исповеди Толстого - попытка объяснить то, как дол­жно человеку, преодолевая собственную слабость, подниматься до уровня божественных истин. Толстому важно было показать это на собственном примере, чтобы самому еще раз удостовериться в пра­вильности выбранного им пути, в очередной раз предстать перед судом собственной совести, принести на алтарь веры перипетии соб­ственных духовных исканий.

Таким образом, во всех трех исповедях мы видим различные от­правные точки: для Августина это Бог, для Руссо - правда жизни, для Толстого - должное отношение к Богу. Однако общий смысл исповедей заключается в том, что в них раскрываются самые тай­ные, самые сокровенные страницы жизни человека. Другими слова­ми, различие исповедей определяются различием тех отправных то­чек, с которыми эти тайные, глубинные переживания соотносятся. Исходя из этого, специфичность исповеди как жанра состоит еще и в том, что отправные точки являются для авторов абсолютными цен­ностями. Именно поэтому исповеди пишутся предельно откровенно, и в них все самые высокие потенции человеческого сознания работа­ют с предельным, почти абсолютным напряжением. Отправная точ­ка в исповеди (например, Правда у Руссо) в качестве абсолютной ценности требует такого же абсолютного статуса и от конечной точ­ки. Говоря точнее, эти точки совпадают. Исповедь, таким образом, - это круг восхождения от абсолюта к абсолюту, и на пути этого вос­хождения человеку открываются бездны и вершины собственного бытия.

Говоря об исповеди как о философском жанре, следует определить границы этого жанра, а также отметить ряд стилистических особенностей. К таким особенностям нужно отнести, прежде всего, ав­тобиографичность исповеди. Однако автобиографичность характер­на и для других образцов философской прозы. В частности, можно вспомнить «Самопознание» Н. А. Бердяева, которое также посвяще­но опыту духовного, философско-мировоззренческого становления автора. Сам Бердяев пишет, что «моя память о моей жизни и моем пути будет сознательно активной, то есть будет творческим усилием моей мысли, моего познания сегодняшнего дня. Между фактами моей жизни и книгой о них будет лежать акт познания сегодняшнего дня»9. Именно этот акт познания, как нам кажется, и отличает самопозна­ние от исповеди. Самопознание имеет другую отправную точку, оно рационализировано и определено ценностью творческого акта по­стижения глубин становления личности автора. Исповедь же не подразумевает рационального творческого акта познания. Она есть акт откровения, раскрытия своей внутренней сути во всей правде чувств и переживаний. Хотя и исповедь, безусловно, не лишена по­знавательного аспекта и ценности с точки зрения осмысления сегодняшнего дня. Исповедь по сути своей онтологична, в ней происходит финальное «оформление» смыслов индивидуального бытия челове­ка. Самопознание, в свою очередь, гносеологично. Оно исходит из стремлении познать, проникнуть в эти смыслы и, говоря словами Бердяева, "есть творческий акт, совершаемый в мгновении настояще­го»10.

Элементы исповедальности мы можем найти и у В. В. Розанова в «единенном». То, что сам автор называет «восклицаниями, вздо­хами, полумыслями и получувствами», местами очень напоминают исповедь. Тем более что адресованы они не читателям, а самому себе. Разговор с самим собой, точнее схватывание своих пережива­ний, ощущений настоящего момента. Можно сказать, что Розанов - ­первооткрыватель нового жанра, жанра, в котором представлен по­ток чувственности, неоформленных мыслей, первичных впечатлений жизни, иногда смутных, а иногда и очень ярких. Что же придает это­му разрозненному потоку черты исповедального слова? Прежде всего, интимный, происходящий глубоко внутри себя процесс открытия новых смыслов собственного индивидуального бытия. Во-вторых, адресованность этих переживаний, выраженных в коротких, отры­вочных записях, самому себе. В «Уединенном» Розанов попросту стремится успеть за жизнью собственной души, по существу, без вся­кой цели, без преднамерения и без переработки11. В то же время розановский жанр существенно отличается от исповеди. В нем наличе­ствуют только лишь элементы исповедальности, однако нет той цель­ности, глубины раскрытия личности, которую мы находим в испове­ди. Жанр исповеди не может ограничиваться лишь мимолетными, эмоциональными впечатлениями о себе и об окружающей действительности. Исповедь требует включения всех внутренних резерва личности. Исходя из полноты своего онтологического статуса для исповедующегося, исповедь фиксирует перипетии жизненного пути той же полнотой оснований и средств выражения. Этой-то полноте мы и не находим у Розанова.

Своеобразное переплетение жанров присутствует у еще одного гиганта русской философии - священника П. А. Флоренского. «Стол и утверждение истины» представляет собой непревзойденный образец православной теодицеи, а по жанру его можно соотносить и апологией, и с трактатом, и с исповедью. Действительно, то обстоятельство, что произведение задумывалось как теодицея, придает ем жанровый характер апологии, а целенаправленность и наукообразие роднят его с трактатом. В то же время, произведение можно соотносить и с исповедью. «Столп и утверждение истины» - труд глубоко личный и является плодом напряжённой духовной жизни автор. Об этом в письме к В. А. Кожевникову пишет и сам Флоренский: «Лирика «Столпа»… - нечто хрупкое и интимно-личное, уединенное»12. Стоит заметить, что «Столп и утверждение истины» прошел четыре редакции. И причиной тому послужила авторская трудность выражения и изложения. С одной стороны, книга должна была выглядеть как целостное научно-богословское сочинение с учетом всей строгости требований, предъявляемых к подобного рода книгам. С другой стороны, авторская подоплека «Столпа» вносила исповедальную, интимно-личностную интонацию в ткань самого текста. Избегать этой подоплеки Флоренскому явно не хотелось, о чем свидетельствуют следующие его строки: «Между тем, почему я должен печататься именно таким-то шрифтом, говорить таким-то языком, употреблять термины такие-то, а не такие-то. Ни Господь, ни св. каноны церковные не требуют от меня ни шрифта, ни языка, ни терминологии философской»13. В этом противоречии и выявляется граница жанра исповеди и жанров апологии и трактата. Какие бы элементы исповедальности не несли в себе апология и трактат - это все ж не исповедь. У этих жанров разные мотивы и, если так можно выразиться, «поля приложения». Апология и трактат могут быть скал угодно личностны, но они имеют целью прояснение и утверждены конкретных вопросов, проблем и принципов. Они используют рационализированный, адаптированный для конкретных задач категориальный аппарат. Исповедь же свободна от всего этого, она ест выражение индивидуального бытия, потребности высказать его, вербализировать его, если угодно. В ней нет той строгости и наукообразия, но есть внутреннее духовное напряжение, покаяние и очищение в попытке обнажить и прояснить самые глубинные внутренние основания, что само по себе уже является одной из основных философских проблем.

Именно эта постановка самых фундаментальных философских проблем и делает исповедь подлинно философским жанром. На при­мере конкретной, живой личности, ее поисков и страданий, взлетов и падений, трагедия и величие человека наблюдаются особенно ярко. Человек в исповеди проектирует себя будущего и настоящего, пусть даже перед лицом смерти, через себя прошлого. Через познание себя человек познает мир. В этом - неповторимость и уникальность ис­поведи как философского жанра. Благодаря этой уникальности жанр исповеди в ХХ веке не исчерпал себя. И вряд ли когда-нибудь исчер­пает.


Сейчас читают про: