double arrow

Работы в Московском Кремле

В 1405 году Рублеву выпала честь принять участие в росписи и украшении иконами незадолго до того сооруженного Благовещенского собора Московского Кремля, служившего московскому великому князю чем-то вроде домовой часовни. Видимо, в то время Рублев уже был сложившимся мастером. Но в летописной записи об этой работе на первом месте упоминается имя прославленного Феофана Грека, на втором — старца Прохора из Городца, имя Рублева как самого младшего стоит на третьем, последнем месте.

Русским мастерам, видимо, предоставлены были фигуры архангела Михаила и апостола Петра, Георгия и Дмитрия, а также праздничный ярус, может быть, еще и не сохранившаяся часть стенописи. Было бы, однако, неверно считать, что весь иконостас представлял собой всего лишь сумму работ, выполненных тремя мастерами. Перед художниками стояла первостепенной важности трудная задача создать иконостасную композицию, проникнутую идеей «предстательства» святых перед троном всевышнего и образующую стройное целое. Подобное понимание иконостаса сложилось на Руси в итоге многолетних поисков. По складу своего дарования и по своему мировоззрению Феофан вряд ли сумел бы без сотрудничества с русскими мастерами выработать такой замысел и его осуществить. Мы не знаем в точности, какую роль в совместном творчестве трех мастеров играл младший из них. Во всяком случае, Рублев был участником не только выполнения, но и замысла величаво-торжественной и интимно-трогательной иконостасной композиции, в которой каждая отдельная фигура при всем своеобразии своего облика и характера выступает как звено стройного целого и подчиняется уравновешенно-гармоничной архитектонике, мерному чередованию силуэтов и интервалов между ними.

Впрочем, в рамках этого целого, в выполненных им самолично иконах, Феофан имел возможность блеснуть своим неподражаемым живописным мастерством. На этот раз он должен был несколько умерить свой пылкий, безудержный темперамент, которому он давал волю при создании новгородских фресок. Патетика уступает здесь место сдержанному величию. Созданные Феофаном фигуры Марии, Иоанна Предтечи, Павла и отцов церкви, хотя и протягивают руки к Вседержителю, но не столько умоляют судию, сколько оказывают ему почтение, торжественно высятся по сторонам от него. Табл. 89Особенно мастерски была выполнена Феофаном фигура Марии в темно-синем плаще, который глубиной своего тона гармонирует со всем ее величавым обликом. В предоставленных русским мастерам, возможно, Рублеву, фигурах Благовещенского чина больше мягкости, сильнее подчеркнут силуэт, ярче краски одежд. Табл. 1В иконе Димитрия его плотного сложения фигура и особенно его полное лицо еще малохарактерны для Рублева. Энергичная лепка его головы напоминает те приемы письма, которые постоянно встречаются в византийской и в сербской живописи XIV века. Необычным для Рублева следует признать и широкий жест его протянутых рук, он выражает не моление, это скорее ораторский жест человека, на что-то указывающего. Впрочем, края киноварного плаща Дмитрия образуют две ниспадающие волны и хорошо согласуются с воротом и округлыми очертаниями головы святого. Этот ритмический повтор в известной степени предвосхищает более поздние рублевские работы.

Еще больше самостоятельности и отступлений от византийских образцов заметно в праздниках Благовещенского иконостаса. И хотя в ряде случаев трудно с полной определенностью решить, кто именно из двух русских мастеров — Прохор из Городца или Андрей Рублев — выполняли ту или иную икону, отход русских сотрудников Феофана Грека от его собственного стиля постоянно напоминает о том, что с ним сотрудничал Рублев.

В вышедшем из мастерской Феофана «Преображении» (ГТГ) принято искать прежде всего иллюстрацию к словам Григория Паламы о фаворскомсвете. Между тем, на самом деле в иконе отсутствует паламитское ощущение «несотворенности» света, способной доставить человеку высшее блаженство. Радость озарения заглушается в ней волнением и беспокойством свидетелей чуда, их мучительной неудовлетворенностью, неспособностью даже перед явлением божества преодолеть слабость плоти. Это настроение сказывается в их согбенных телах, тесно заполняющих все поле иконы, и в угловатых складках их одежд, и в мелких беспокойных горках, в самом приглушенном колорите иконы, с энергично положенными холодно-синими рефлексами, которые, казалось бы, неспособны преодолеть царящий здесь напряженный полумрак. При помощи золотого ассиста в икону вводится эффект сияния, но по контрасту к этому блеску даже белоснежная одежда преображенного Христа кажется тусклой, сизой. Блески ассиста, как и белые блики в новгородских фресках Феофана, не в состоянии рассеять тьму. Все в этой чудной иконе в высшей степени выразительно и страстно, напряженно и драматично и, как и в фигурах феофановских отшельников, выражает несоизмеримость между порывом человеческой души и немощью человеческой плоти.

В иконе «Преображения» Благовещенского собора, которую мог создать только Рублев, он, хотя и не отступил от традиционной иконографии, отказался от напряженного психологического драматизма феофановской иконы. Для русского мастера «Преображение» — безоблачно-праздничное состояние, объединяющее вознесенные к верхнему краю иконы фигуры Христа и пророков с лежащими у подножия горы апостолами. Пророки не вопрошают Христа, а всего лишь покорно склоняются перед ним, даже Петр не решается обратиться к нему с речью. Соответственно этому и сама живописная форма в русской иконе более ясна, обобщена и гармонична. В феофановском «Преображении» стоящая фигура Христа и острые края звезды перебивают круглое сияние. Табл. 7В русской иконке светлый силуэт Христа вписан в круглую розетку, с ее краями сливаются склоненные фигуры пророков и все вместе образуют полурозетку. Как наиболее спокойная, идеально совершенная форма круг у Рублева приобрел господствующее значение. У Феофана свет падает на тела извне; наоборот, в русской иконе свет пронизывает и горы, и тела, и пространство, в котором эти тела свободно размещены. Здесь нет и следа той борьбы света и тени, которая дает о себе знать в благородно-глухом колорите иконы Феофана. Преобладают золотистые, нежно-розовые краски и яркая киноварь. Им противостоит темно-зеленый ореол Христа. На фоне его особенно светятся белоснежные ризы Иисуса. В этой иконе впервые в русской живописи евангельское событие трактовано не как драматическая сцена, а как праздничное событие, как торжество света и радости. Табл. 6Лицо апостола Петра озарено тем просветленным выражением, которое проглядывает в выполненных тремя годами позднее фресках Успенского собора во Владимире.

В иконе «Крещение» нет и следа того волнения, которое в византийских иконах в момент Богоявления испытывают его свидетели. Иоанн Предтеча ничуть не патетичен, он покорно склоняется над Христом, а тот стоит отрешенно и спокойно, как бы не замечая почтения и покорности свидетелей. Лишь один ангел откинулся назад и возводит очи к небу, этим раздвигаются рамки происходящего, все свершается «под небом вечности». Осанки, жесты и взгляды людей в этой иконе полны моральной чистоты и сердечности. Она довольно сильно от времени, но ее золотистые воздушные краски, с единственным ярким пятном киновари, соответствуют чистоте и обнаженности Христа как «нового Адама».

В иконе «Вход в Иерусалим» царит торжественность и праздничность. Фигура Христа сдвинута со средней оси иконы. В ее повороте также угадывается отдаленный прообраз среднего ангела «Троицы». Благодаря повороту сцена теряет значение триумфа, сильнее выявлена близость Христа с апостолами, их беседа. Горка и крепостные стены легко поднимаются над толпой. Миниатюрные фигурки детей на дереве делают ощутимым пространство. Золотистый свет и музыкальные интервалы между фигурами напоминают «Преображение».

В иконе «Воскрешение Лазаря» больше действия, драматизма. Живопись более плотная, ярче краски, в частности киноварь. «Рублевское» в этой иконе заключается в том, что группа разбита на три части с фигурой Христа посередине. В иконе тонко выявлены жесты отдельных фигур, в частности одной Марии, лежащей у ног Христа, и другой, приподнявшей голову и устремившей на него полный надежды взор. Страстность этой мольбы умеряет ритмическое расположение фигур двух молодых людей, за ними несущих тяжелую плиту от саркофага Лазаря.

Иконы Благовещенского собора — первая на Руси серия праздничных икон. Византийская иконография подвергается в них переосмыслению. В византийских праздниках этого времени больше повествовательности. Каждая фигура что-то делает и говорит. Каждый предмет, горки, деревья, здания имеет самостоятельное значение. Общее впечатление от этих икон — драматизм, беспокойство, земная суета.

В рублевских иконах меньше действия и драматизма. Эти праздники — торжественные обряды, в которых можно видеть лишь подобие легендарных событий. В иконах Рублева меньше происходит, но больше свершается. И вместе с тем сильнее выявляется духовная значительность представленного.

В конце XIV — начале XV века неподалеку от Москвы, в Звенигороде, княжил сын Димитрия Донского Юрий Звенигородский (1374–1434). Узами духовной близости князь был связан с Сергием и с Троицким монастырем, и потому нет ничего удивительного в том, что к живописному убранству звенигородских храмов был привлечен Рублев. Росписи в Звенигороде.Вряд ли можно утверждать, что все живописные произведения, возникшие в то время в Звенигороде, были выполнены самим мастером, но большинство из них овеяно очарованием его дарования.

Что касается фресок на темы из жизни царевича Иосафа и монаха Пахомия в Успенском соборе на Городке, намекающих на взаимоотношения звенигородского князя и его духовного отца, а также на новый монастырский устав, который вводили тогда на Руси, то их принадлежность Рублевумаловероятна. Еще менее вероятно, что сам Рублев выполнял полуфигуры монахов на алтарной преграде собора Саввин-Сторожевскогомонастыря.

Что же касается фресок с изображением Флора и Лавра в соборе на Городке, то в них скорее можно признать создания молодого Рублева. Их чисто рублевское очарование особенно очевидно, если сравнить их с фигурами в новгородских фресках Феофана, в частности с его Акакием. По тонности письма они превосходят аналогичную полуфигуру св. Зосимы в медальоне в Успенском соборе во Владимире.

Изображение св. Лавра сохранилось лучше, чем изображение Флора. Фигура молодого святого отличается стройностью пропорций, гибкостью телосложения. Его тонкая шея как бы вырастает из покатых плеч. И вместе с тем изображение Лавра отличается ясной геометричностью своих очертаний. Его голова с широкими прядями волос образует пирамиду, и эта пирамида соответствует пирамидальности всей его полуфигуры. Это придает всему образу большую устойчивость, тем более, что круг медальона повторяется в круглом нимбе. Краски фрески светлые, прозрачные. Тонко сгармонировано голубое, розовое и золотисто-желтое. В монументальный образ защитника воинства краски вносят нечто лирическое, нежное, почтиженственное.

Существует еще одно произведение, которое есть основания считать работой молодого Рублева — маленькая икона Владимирской Богоматери в Русскоммузее. Художник должен был следовать в ней как прототипу древней Владимирской Богоматери. В ее выполнении, в частности в подрумянке лица и в веерных движках под глазами, есть отдаленное сходство с Богоматерью Феофана в Благовещенском соборе. Однако художник по-своему истолковал традиционную иконографию, икона выглядит не как простое повторение, а как нечто созданное им самим, как плод его вдохновения. И в этом главная привлекательность этой изящной иконки-миниатюры. Нужно внимательно сравнить ее с прототипами, и мы заметим, что при всей своей покорности традиции художник внес и нечто новое, нечто свое. Он вовсе не стремился придать Богоматери и младенцу больше живости, как это делали тогда мастера в Италии и в Нидерландах. Силуэт Марии и силуэт младенца носят у него характер выработанных веками знаков. Но контуры у него более правильны и закономерны, руки Богоматери симметричны, силуэт головы приближается к кругу и потому при всей сдержанности она больше склоняется к младенцу, а он больше прижимается к ней. Табл. Между тяжелым темно-вишневым мафорием Марии и золотистой рубашечкой младенца найдены такие соотношения, которые как бы передают всю нежность и ласку женщины. Несмотря на миниатюрные размеры, икона выполнена легко и свободно. Глаз замечает проведенные тончайшей кисточкой черты лица Марии. Сочетание органичности, правильности форм и свободы выполнения характерно для Рублева.

«Евангелие Хитрово»

К числу ранних произведений Рублева относятся миниатюры и украшения богатой лицевой рукописи, названной по имени ее позднейшего владельца «Евангелие Хитрово». Так же, как и в других ранних произведениях Рублева, заставки и инициалы этой рукописи, а также миниатюры с изображениями евангелистов и их символов восходят по иконографии к византийским образцам эпохи Палеологов. Что касается инициалов с изображениями фантастических птиц, рыб и драконов, то прямые их прототипы можно видеть в так называемом «Евангелии Кошки» (около 1392 года, Государственная Библиотека СССР имени В. И. Ленина), видимо, вышедшем из мастерской Феофана Грека. Если же обратить внимание на особенности живописного стиля, на вкус художника, на его умонастроение, то придется признать вполне вероятным, что создал большинство украшений рукописи никто другой как Рублев. Если считать, что это был не он, то придется допустить, что в Москве существовал в то время другой художник, похожий на него, как родной брат.

«Евангелие Кошки»

В «Евангелии Кошки», в инициалах с драконами и птицами много изобретательности, фантазии и мастерства. В их очертаниях много остроты, характерности, напряженности, угловатости контуров, нервности. Можно говорить о драматизме этих маленьких фигурок, хотя они созданы всего лишь для украшения страницы, на потеху читателю.

В своих парафразах этого образца Рублев последовательно и неуклонно его переиначивает. Выдумки у него меньше, зато больше гармонии, уравновешенности и мягкости. Меньше остроты характерности, но больше жизненности и теплоты. Там, где в «Евангелии Кошки» есть напряженность, он дает больше спокойствия, где есть измельченность формы, они обобщены, где контуры напряжены, он их делает плавными и закругленными. Драматизма у него нет и следа. Табл. 16Даже в изображении «Цапли, клюющей змея», нет никакой ожесточенности. В «Евангелии Кошки» дельфин смотрит на нас искоса с укором, как праведники в новгородских фресках Феофана. Табл. 15В «Евангелии Хитрово» его очертания не такие колючие, более закругленные. В отличие от темно-синего цвета преобладающего в «Евангелии Кошки», нежная голубизна дельфина в «Евангелии Хитрово» должна дать представление о голубой стихии моря. Зверушки у Рублева изящны и грациозны, в извивающихся змеях много гибкости, не остается ничего устрашающего. Рублев приблизился к изящной игривости античных гротесков, которые позднее вдохновляли и итальянских мастеров Возрождения.

Символы евангелистов, в частности Орел, символ Иоанна, выдержаны в том же характере, что и животные в инициалах. В Орле, несмотря на его крючковатый клюв, нет ничего хищного, он скорее похож на кроткого сизого голубя. В миниатюре не передан взмах крыльев вещей птицы. Вся она, с ее мягко закругленными очертаниями, вписана в круглый медальон и кажется парящей, невесомой. При помощи подчеркнуто закругленных контуров ее силуэт приведен в согласие с обрамлением. В этом, как и в нежности ее сизого оперения, умеряющего яркость киноварного образа книги сказались характерные признаки рублевского стиля.

Фигуры сидящих евангелистов в «Евангелии Хитрово» восходят к византийским образцам XIV века. На фоне их виднеются классические здания с колоннами и фигурными капителями. Евангелист Иоанн со своим учеником Прохором представлен среди скалистых гор. Традиционные иконографические типы последовательно перетолкованы в миниатюрах «Евангелия Хитрово» в рублевском духе. В них меньше драматизма, характерности жестов, движения, чем у византийцев. Зато больше спокойствия и гармонии. Это впечатление достигается ритмической согласованностью фигур и фона, плавной закругленностью контуров. В византийских изображениях Иоанн весь обращен к голосу свыше, а Прохор погрузился в писание. В «Евангелии Хитрово» обе фигуры составляют нечто целое, между ними больше единодушия. Можно без преувеличения утверждать, что мастер миниатюры стоял на пути к достижению той гармонии, которая восторжествует в трех ангелах «Троицы».

В изображении евангелиста Матфея также, чисто по-рублевски, его спина очерчена закругленным контуром. Евангелист не столько пишет, сколько сидит, слегка склонившись, словно погруженный в молитву, в созерцание, как ангелы «Троицы». В передаче подножия и седалищ, зданий на фоне есть известная трехмерность. Одежды высветлены легко положенными световыми бликами. Пространственная глубина ограничена при помощи сокращения предметов к зрителю. Блики и тени так легки и воздушны, что не нарушают чистотысилуэтов.

Краски миниатюр «Евангелия Хитрово» изысканны и лучезарны, они еще нежнее, чем в праздниках Благовещенского собора. Светло-голубое и сизо-серое в одежде евангелиста Матфея соответствует цвету обрамления и кровель здания. Золотой фон повторяется в золотых седалищах. Повторность красок лишает их предметного значения и делает их выражением душевного чувства. Преобладающие тона кажутся особенно светлыми и нежными по контрасту к единственно яркому и звонкому красному обрезу книги. Этот очень тонко рассчитанный эффект говорит о зрелом мастерстве автора миниатюр.

Миниатюры «Евангелия Хитрово» едва ли не первое произведение древнерусской живописи, в котором при сохранении византийской иконографической традиции его высокое утонченное мастерство превосходит все то, что создавалось византийскими мастерами этого времени.

Самая пленительная миниатюра «Евангелия Хитрово» — изображение ангела — символа евангелиста Матфея. В этом светлом видении юношеской грации и красоты ясно проявилось неповторимое художественное дарование Рублева. Как и в иконе «Преображение», мотив круга имеет и на этот раз определяющее значение. Фигура крылатого юноши замкнута круглым обрамлением, и потому, широко шагая и паря, она выглядит спокойной и уравновешенной. Ангел расположен в пределах круга с таким расчетом, чтобы его широкое крыло соответствовало развевающемуся перед ним кончику плаща. Все части его тела и книга в его руках равномерно заполняют плоскость золотого медальона. Благодаря круговой композиции, движение ангела как бы возвращается к исходной точке. Все преходящее в его образе претворяется в нечто неизменное, почти вечное. В плавно закругленном контуре фигуры сказывается характерная особенность живописного почерка Рублева. Одежда ангела выдержана в нежных оттенках голубого и лилового. Голубому хитону соответствуют голубые папоротки крыла. Эти светлые и нежные тона придают фигуре воздушность и легкость. Мягкая светотеневая лепка восходит к византийской традиции. Но в работе московского мастера преобладают обобщенность красочных пятен, равновесие и гармония цвета и формы.

В византийской живописи XIV века нередко встречаются обаятельные образы кудрявых, женственных ангелов, в широких развевающихся по ветру одеждах, но большинство их стремительны, порой даже патетичны, наподобие эллинистических статуй, вроде НикиСамофракийской. Создатель миниатюр «Евангелия Хитрово» не пошел по этому пути. С удивительной проницательностью он угадал неувядающую прелесть эллинских вазовых рисунков классического периода. Табл. 85В своем ангеле он близок к древнегреческим вазописцам, украшавшим фигурами круглые донышки чаш, так называемых киликов.


Сейчас читают про: