double arrow

Глава двадцать первая 42 страница


И в этот миг, дорогая сестрица, ты поймёшь. Поймёшь, что случилось. Что я сделала. И почему я это сделала.

А дальше? Она не знала. Обычная казнь — слишком просто, это жульничество. В конце концов, наказание — для живых. Приговор должен быть иным: выжить, шатаясь под грузом цепей знания. Приговор не просто жить, а жить с этим; таков единственный ответ на… всё.

Она услышала за спиной хруст щебня под сапогами и обернулась. Без дружелюбной улыбки, сейчас она ни к чему.

— Л’орик. Я счастлива, что ты соблаговолил услышать мою просьбу. Кажется, что ты вырос из этой былой привычки.

Ох, как он прячется от меня, нынче его преследуют тайны, смотрите, как он избегает моего взгляда, — я вижу, как в нём происходит борьба. Он хотел бы мне рассказать. Но ничего не скажет. Мне подвластна вся сила богини, и всё же я не могу поймать этого неуловимого мага, не могу выдавить из него правду. И это само по себе предупреждение — он не тот, кем кажется. Не обычный смертный…

— Я был нездоров, Избранная. Даже короткая прогулка от лагеря вымотала меня.

— Я скорблю о твоей жертве, Л’орик. И потому без задержек перейду к делу. Геборий заперся у себя — он не появляется, не принимает гостей, и это длится уже недели.




Его передёрнуло — и вполне искренне.

— Заперся ото всех, госпожа.

Она вскинула голову:

— Однако ты был последним, кто говорил с ним. Вы долго пробыли в его шатре.

— Я? И это был последний раз?

Не та реакция, которой она ждала. Хорошо, значит, его тайна не связана с Призрачными Руками.

— Да. Был ли он расстроен вашей беседой?

— Госпожа, Геборий давным-давно расстроен.

— Чем?

Их взгляды на мгновение встретились, глаза чародея были шире обычного. Потом он вновь отвёл взгляд.

— Он… скорбит о твоей жертве, Избранная.

Она моргнула:

— Л’орик, я и не подозревала, что мой сарказм так ранит тебя.

— В отличие от тебя, — серьёзно ответил он, — я не шучу. Он скорбит…

— О моей жертве. Что ж, это довольно странно, поскольку он не слишком высоко меня ставил до моего… перерождения. И какую конкретную утрату он отметил?

— Я не знаю. Боюсь, тебе придётся спросить у него самого.

— Значит, ваша дружба не дошла до взаимных исповедей.

На это он не ответил. Ну, он и не мог. Это было бы подтверждением, что ему есть в чём признаться.

Она отвела от него взгляд и вновь принялась рассматривать будущее поле боя. Я могу представить себе построенные армии, да. Но что дальше? Как они станут двигаться? Что возможно, а что нет? Богиня, у тебя нет ответов на такие вопросы. Они ниже тебя. Твоя сила в твоей воле, и только в ней. Но, дорогая богиня, иногда этого недостаточно.

— Корболо Дэм доволен этой будущей… ареной.

— Я не удивлён, госпожа.

Она снова посмотрела на него:



— Почему?

Л’орик пожал плечами. Она смотрела, как он подыскивает альтернативу тому, что едва не сказал.

— Корболо Дэм хотел бы добиться, чтобы Тавора делала в точности то, что ему нужно. Расположила свои силы здесь или там, но нигде более. Подошла именно отсюда. Сразилась с ним там, где он хочет сражения. В его глазах малазанская армия марширует к месту своей гибели, как будто одним только своим желанием он в силах сделать Тавору безрассудной или глупой. — Л’орик кивнул на огромный котлован. — Он хочет сразиться с ней здесь. Ждёт её здесь. Но зачем ей это?

Озноб усилился, и Ша’ик вздрогнула под плащом. Да, зачем ей это? Уверенность Корболо… а вдруг это лишь бахвальство? Неужели он объявляет нечто простым только потому, что ему так нужно? Но если так, возражал ли ему кто-то из остальных? Камист Рело и его комнатные собачки, Файелль и Хэнарас? Фебрил и Бидиталь? Леом… который сидел с раздражающей полуулыбкой всё время, пока Корболо расписывал предстоящую битву? Как будто он что-то знал… будто он один отличался от остальных. Но его полуулыбка… в конце концов, дурханг тянет этого глупца на дно. Мне нечего от него ждать, а уж тем более — военного гения. Зато Корболо Дэму есть что доказывать…

— Опасно, — пробормотал Л’орик, — доверять командующему, который воюет ради того, чтобы устроить резню.

— А ради чего ещё?

Он чуть приподнял брови:

— Разумеется, ради победы.

— Л’орик, разве перебить врагов — не путь к победе?

— В этом, Избранная, и заключается изъян мышления Корболо Дэма. Как несколько месяцев назад отметил Леом, этот изъян касается последовательности. Победа предшествует резне, госпожа. Не наоборот.



Ша’ик уставилась на него:

— Тогда почему ни ты, ни Леом не возражали, когда мы обсуждали тактику Корболо?

— Обсуждали? — улыбнулся Л’орик. — Избранная, никакого обсуждения не было. Корболо Дэм не тот человек, который приветствует обсуждения.

— Как и Тавора, — резко бросила она.

— Это не относится к делу, — ответил Л’орик.

— В каком смысле?

— Малазанская военная доктрина — то, что хорошо понимал Кольтен, но равно и то, что явно упускал из виду Первый Кулак Пормкваль. Тактика нуждается в согласовании. Оригинальная доктрина Дассема Ультора, когда он наконец стал Первым Мечом Малазанской империи. «Стратегия — прерогатива военачальника, но тактика — первое поле битвы, и битва эта происходит в штабном шатре». Собственные слова Дассема. Конечно, такая система основывалась на способных офицерах. Некомпетентные офицеры — такие, как те, что впоследствии просочились в состав…

— Ты об аристократах?

— Если говорить прямо, да. Покупка чинов — Дассем никогда бы не допустил такого — и, насколько я могу судить, Императрица тоже не допускает. Уже нет, во всяком случае. После Отбраковки…

— Да, Л’орик, я знаю. Выходит, по-твоему, личность Таворы не имеет значения…

— Не совсем, госпожа. Связь есть, поскольку тактика — дитя стратегии. И истинная суть личности Таворы придаст форму этой стратегии. Опытные солдаты говорят о «холодном железе» и «горячем железе». Кольтен был холодным железом. Дуджек Однорукий тоже, хотя и не всегда, — он был редкой личностью, способной при необходимости меняться. Но Тавора? Это неизвестно.

— Объясни, что это за «холодное железо», Л’орик.

— Госпожа, эта тема — не моя область знаний…

— Ты определённо дурачишь меня. Объясняй. Сейчас же.

— Ну хорошо, насколько я это понимаю…

— Хватить вилять.

Он откашлялся, затем обернулся и крикнул:

— Маток. Будь добр, подойди к нам, пожалуйста.

Бесцеремонность приглашения заставила Ша’ик нахмуриться, но в следующее мгновение она смягчилась. В конце концов, это важно. Я чувствую. В этом суть всего, что будет дальше.

— Подойди к нам, Маток, — сказала она.

Вождь спешился и приблизился к ним.

— Военачальник, — обратился к нему Л’орик, — меня попросили объяснить, что такое «холодное железо», и мне требуется помощь.

Пустынный воин оскалился:

— «Холодное железо». Кольтен. Дассем Ультор, если легенды не врут. Дуджек Однорукий. Адмирал Нок. К’азз Д’Авор из Багровой гвардии. Иниш Гарн, который некогда возглавлял гралов. «Холодное железо», Избранная. Твёрдое. Острое. Его держат перед тобой, чтоб ты потянулся.

Он скрестил руки на груди.

— Да, тянешься, — кивнул Л’орик. — Верно. Тянешься и попадаешься.

— «Холодное железо», — проворчал Маток. — Душа вождя либо ярится огнём жизни, либо пронизана холодом смерти. Избранная, Корболо Дэм — «горячее железо», как и я сам. Как и ты. Мы подобны сиянию солнца, жару пустыни или дыханию самой богини Вихря.

— Воинство Апокалипсиса — горячее железо.

— Да, Избранная. И потому мы должны молиться, чтобы кузня сердца Таворы пылала местью.

— Чтобы она тоже была «горячим железом»? Почему?

— Тогда мы не проиграем.

Колени Ша’ик внезапно ослабли, и она чуть не пошатнулась. Встревоженный Л’орик придвинулся ближе, чтобы поддержать её.

— Госпожа?

— Я… всё хорошо. Сейчас, сейчас…

Она вновь уставилась на Матока, заметила его короткий оценивающий взгляд, который тут же скрыла привычная бесстрастность.

— Военачальник, а что, если Тавора — «холодное железо»?

— Жесточайшая схватка, Избранная. Кто сломается первым?

— Военная история, госпожа, — заметил Л’орик, — свидетельствует, что «холодное железо» намного чаще побеждает «горячее», чем наоборот. Три или четыре к одному.

— А Кольтен? Разве он не проиграл Корболо Дэму?

Ша’ик заметила, как взгляды Матока и Л’орика на мгновение встретились.

— В чём дело? — спросила она.

— Избранная, — пророкотал Маток. — Корболо Дэм и Кольтен сражались в девяти крупных схватках — в девяти битвах «Собачьей упряжки». Из них Корболо вышел победителем в одной, и только в одной. У Паденья. Под стенами Арена. И для этого ему потребовались Камист Рело и сила Маэля, идущая через жреца-джистала, Маллика Реля.

У Ша’ик закружилась голова. Приступ паники был так силён, что она знала: Л’орик почувствовал её дрожь.

— Ша’ик, — прошептал он у самого её уха, — ты ведь знаешь Тавору? Ты знаешь её, и она — «холодное железо», верно?

Ша’ик молча кивнула. Она не понимала, откуда это знает, ведь ни Маток, ни Л’орик не смогли дать внятного определения, наводя на мысль, что идея выведена из каких-то базовых, инстинктивных представлений. Но она знала.

Л’орик поднял голову:

— Маток.

— Высший маг?

— Кто из нас «холодное железо»? Есть хоть кто-нибудь?

— Есть двое, Высший маг. И один из них способней. Тоблакай.

— А другой?

— Леом Молотильщик.

 

Корабб Бхилан Тэну’алас лежал под тонким покрывалом песка. Пот, просачивающийся сквозь его телабу, стекал вниз, в выдавленную телом форму, и остывал, и теперь человек непрерывно дрожал. Шестой сын свергнутого вождя пардийцев, большую часть своей взрослой жизни он скитался по пустошам. Странник, торговец, а то и кое-что похуже. Когда его нашёл Леом, три гральских воина тащили Корабба за своими лошадьми почти целое утро.

Цена была до смешного малой, поскольку вся его кожа была содрана горячими песками до сырого мяса, окровавленной плоти. Но Леом отвёз его к лекарке, старухе из какого-то племени, о котором он не слышал ни до, ни после, а старуха уложила Корабба в пруд под водопадом, где он лежал в лихорадочном бреду, не замечая хода времени, пока она занималась целительными обрядами и вызывала древних духов воды. И он исцелился.

Корабб так и не выяснил причину милосердия Леома, а сейчас, хорошо узнав его — как и любой, поклявшийся в верности этому человеку, — предпочитал не спрашивать. Это было одно из проявлений противоречивой натуры Леома, его непостижимых качеств, которые порой вырываются наружу лишь раз за всю жизнь. Но одно Корабб знал точно: сам он готов отдать жизнь за Леома Молотильщика.

Они лежали бок о бок, молча и неподвижно, пока тянулся день, и вот сейчас, во второй его половине, увидели, как вдали показались первые всадники, осторожно выдвигавшиеся на сковородку засохшей соли и потрескавшейся глины.

Корабб наконец пошевелился.

— Виканцы, — прошипел он.

— И сэтийцы, — буркнул Леом.

— Те, в серой броне, выглядят… другими.

Воин рядом хмыкнул, потом выругался.

— Хундрилы, с юга реки Ватар. Я надеялся… Однако эта волшебная броня выглядит тяжёлой. Только Семеро знают, какие древние гробницы они ограбили. Хундрилы поздно стали ездить верхом, и неудивительно — в таких-то доспехах.

Корабб покосился на огромную тучу пыли за всадниками.

— Авангард идёт сразу за разъездами.

— Да. Нам нужно что-то с этим сделать.

Воины без лишних слов сползли с гребня за пределы видимости всадников, задержавшись только для того, чтобы заровнять отпечатки своих тел, а потом направились к вымоине, где оставили коней.

— Сегодня ночью, — произнёс Леом, подбирая поводья своего скакуна и взлетая в седло.

Корабб тоже запрыгнул в седло и кивнул. Ша’ик, конечно, узнает, что её приказ нарушен. Ведь богиня Вихря приглядывает за всеми своими детьми. Но это их земля, верно? И нельзя позволить чужеземным захватчикам невозбранно идти по ней. Нет, пески напьются их кровью, во исполнение тёмного обетования Жнеца-в-Капюшоне.

 

Л’орик стоял у тропы, ведущей к поляне Тоблакая. Небрежный взгляд по сторонам, потом незаметный жест, осторожно выпускающий на волю магию — мгновение она была здесь, потом исчезла. Удовлетворившись, он зашагал по тропе.

Сама она, возможно, рассеянна, но её богиня — нет. Всё чаще Л’орик чувствовал на себе вопрошающее внимание, колдовские щупальца, которые тянулись, пытаясь найти его или выследить. И с тех пор, как они начали появляться из разных источников, ускользать становилось всё сложнее.

Фебрил нервничал всё сильнее, как и Камист Рело. А уж паранойя Бидиталя не нуждалась в подпитке — и её не следует питать. Всех этих признаков растущего возбуждения и так достаточно, чтобы убедить Л’орика — какие бы планы ни существовали, развязка уже близка. Не одна, так другая.

Он не ожидал, что Ша’ик настолько… не готова. Правда, она тонко, еле заметно намекнула на свою сверхъестественную осведомлённость о событиях в лагере, а заодно — на способность проникать сквозь заклятия Л’орика, маскирующие его передвижения. Тем не менее существовало знание, которое — владей она им или хотя бы заподозри — давно вызвало бы смертоносный отклик. Некоторые места должны остаться для неё закрытыми. Сегодня я ждал от неё намного более опасных вопросов. Где Фелисина? Впрочем, возможно, она не спрашивала, потому что и так знала. Тревожная мысль, говорящая не только о широте её осведомлённости, но, в большей степени, о самой Ша’ик. Если так, она знает, что Бидиталь сделал с Фелисиной… и её это не беспокоит.

Сумерки всегда с готовностью обнимали лес каменных деревьев. Следы, которые Л’орик оставлял на пыльной тропе, свидетельствовали, к его облегчению, что за последние дни здесь не ходил никто, кроме него.

Нет, богиня не нуждается в тропах. Но в поляне Тоблакая была какая-то странность, намёк на чародейское вложение, будто эта прогалина пережила некое освящение. И если это действительно так, она может остаться слепым пятном для взгляда богини Вихря.

Однако ничто из этого не объясняло, почему Ша’ик не спрашивала о Фелисине. Ах, Л’орик, ты слеп. Ша’ик одержима Таворой. И с каждым уходящим днём, сближающим две армии, её одержимость возрастает. Равно как и её сомнения — и, возможно, страх. В конце концов, она малазанка — и тут я прав. А в этой тайне кроется другая, зарытая глубже всех. Она знакома с Таворой.

И это знание руководит каждым её действием после Возрождения. Она отозвала Воинство Апокалипсиса от самых стен Священного Города. Отступление в сердце Рараку… боги, не было ли это всё паническим бегством?

Невыносимо даже думать об этом.

Перед ним открылась поляна, кольцо деревьев, чьи холодные нечеловеческие глаза смотрели вниз, на маленькую потрёпанную палатку и свернувшуюся в нескольких шагах от неё, перед выложенным камнями очагом, молодую женщину.

Когда маг подошёл, она даже не подняла взгляд.

— Интересно, Л’орик, как отличить культ убийц Бидиталя от культа убийц Корболо Дэма? Лагерь сейчас переполнен — я рада, что прячусь здесь, и, в свою очередь, замечаю, что жалею тебя. Сегодня хоть ты поговорил с ней?

Чародей со вздохом уселся напротив неё, снял наплечный мешок и достал оттуда еду.

— Поговорил.

— И?

— Её одолевает беспокойство… о надвигающемся сражении…

— Моя мать не спрашивала обо мне, — с лёгкой улыбкой оборвала его Фелисина.

Л’орик отвёл взгляд.

— Нет, — шёпотом признал он.

— Значит, она знает. И рассуждает так же, как я, — Бидиталь близок к разоблачению заговорщиков. В конце концов, им нужно, чтобы он либо присоединился к ним, либо согласился остаться в стороне. Вот правда, которая не меняется. И ночь, ночь предательства, близка. Поэтому матери нужно, чтобы он сыграл свою роль.

— Фелисина, я в этом не уверен… — начал Л’орик, но умолк.

Вот только она поняла — и её ужасная улыбка стала шире.

— А значит, богиня Вихря похитила любовь из её сердца. Что ж, она долго была в осаде. В любом случае она не истинная мать мне — это присвоенный титул, который забавлял её…

— Неправда, Фелисина. Ша’ик видела твоё бедственное положение…

— Я была первой, кто увидел её, когда она вернулась после Возрождения. Случайно, в тот день я должна была собирать хен’бару. Ша’ик никогда не замечала меня — да и с чего? В конце концов, я была одной из тысячи детей-сирот. Но потом она… возродилась.

— Вернулась к жизни, а ещё, возможно…

Фелисина рассмеялась:

— Ох, Л’орик, ты никогда не сдаёшься, да? Я знала, как и ты должен сейчас знать, — Ша’ик Возрождённая не та женщина, которой была Ша’ик Старшая.

— Девочка, это не слишком важно. Богиня Вихря выбрала её…

— Потому что Ша’ик Старшая умерла или была убита. Ты не видел правду, которую видела я, в лицах Леома и Тоблакая. Я видела их неуверенность — они не знали, удастся ли хитрость. И она удалось, более или менее, настолько же для меня, насколько и для любого из них. Богиня Вихря выбрала её из необходимости, Л’орик.

— Я уже сказал, Фелисина, это неважно.

— Для тебя — возможно. Нет, ты не понимаешь. Я видела Ша’ик Старшую вблизи, однажды. Её взгляд скользнул по мне, и взгляд этот не видел никого, и в это мгновение я, пусть и ребёнок, поняла правду о ней. О ней и её богине.

Л’орик вслед за едой достал кувшин, откупорил его и поднял, чтобы смочить внезапно пересохшее горло.

— И в чём же была эта правда? — прошептал он и, боясь встретиться взглядом с Фелисиной, глотнул неразбавленного вина.

— О, в том, что все мы, все и каждый, просто рабы. Инструменты, которыми она пользуется для достижения своих целей. А кроме этого, наши жизни для богини — ничто. Но в Ша’ик Возрождённой я увидела… думаю, нечто другое.

Краем глаза он заметил, как Фелисина пожала плечами.

— Однако, — продолжила девушка, — богиня слишком сильна. Её воля абсолютна. Яд, имя которому «безразличие»… и я хорошо знаю его вкус, Л’орик. Спроси любого сироту, сколько бы ему ни было сейчас лет, и он ответит то же самое. Мы все сосали тот же горький сосок.

Л’орик знал, что плачет, что по щекам текут слёзы, и он был не в силах сдержать их.

— И сейчас, Л’орик, — произнесла она спустя мгновение, — все мы раскрыты, рассекречены. Все мы здесь. Все мы — сироты. Подумай об этом. Бидиталь, который лишился своего храма и всего своего культа. Геборий. Корболо Дэм, который некогда стоял вровень с величайшими солдатами — со Бурдюком и Кольтеном. Фебрил — ты знал, что он убил собственных родителей? Тоблакай, который потерял свой народ. И все остальные, Л’орик, — мы были когда-то детьми Малазанской империи. И что мы сделали? Мы отвергли Императрицу ради безумной богини, которая мечтает лишь о разрушении, которая жаждет наполнить кровью море…

— А я, — тихо спросил он, — тоже сирота?

Ей не требовалось отвечать, они оба слышали правду в этих выстраданных словах.

Оссерк…

— Остаётся только… Леом Молотильщик.

Фелисина забрала из его рук вино.

— Ах, Леом. Наш алмаз с изъяном. Интересно, сможет ли он спасти нас? Будет ли у него шанс? Из всех нас только он остался… нескованным. Несомненно, богиня претендует на него, но впустую — и ты это знаешь, верно?

Л’орик кивнул и вытер глаза.

— Я надеюсь, что смог подвести к этой мысли Ша’ик.

— Значит, теперь она знает, что Леом — наша последняя надежда?

Он прерывисто вздохнул:

— Думаю, да.

Оба умолкли. Пришла ночь, от костра остались лишь угли, и на поляну лился только звёздный свет.

Казалось, глаза камня медленно оживают и весь полукруг пристально смотрит на двоих людей. С алчным вниманием, голодным блеском. Л’орик вскинул голову. Он посмотрел на призрачные лица, затем на две фигуры тоблакаев и, дрожа, заново устроился на земле.

Фелисина тихо рассмеялась:

— Да, жутковато, верно?

Л’орик хмыкнул:

— Есть тайна в творениях Тоблакая. Эти лица — они т’лан имассы. Однако…

— Он думал, что они — его боги, да. Так сказал мне однажды Леом, из облака дыма дурханга. Потом приказал ничего не говорить Тоблакаю.

Она снова рассмеялась, теперь громче:

— Как будто я бы сказала. Редкая глупость — встать между Тоблакаем и его богами.

— В этом простом воине нет ничего простого, — пробормотал Л’орик.

— Как и ты не просто Высший маг, — сказала она. — Знаешь, скоро тебе придётся действовать. Придётся выбирать. Промедли, и выбор будет сделан за тебя, к твоему сожалению.

— Я могу сказать то же и о тебе.

— Раз так, похоже, нам ещё многое предстоит обсудить этой ночью. Но сначала давай поедим — пока мы не опьянели от вина.

Ша’ик вздрогнула, отпрянула на шаг. Выдохнула сквозь зубы, встревоженно и болезненно. Вокруг жилища Гебория кружила туча защитных заклятий, взволнованно мерцавших от столкновения с ней.

Она чуть умерила свою ярость и низким голосом произнесла:

— Ты знаешь, кто пришёл к тебе, Геборий. Дай мне войти. Пренебреги мной, и я высвобожу гнев богини — здесь и сейчас.

Краткое молчание, затем:

— Входи.

Она шагнула вперёд. На мгновение почувствовала сопротивление, споткнулась и резко остановилась у полуразрушенного фундамента стены. Внезапное… отсутствие. Ужасное, разрывающее, будто ярчайший свет там, где мгновением раньше был непроницаемый мрак. Обездоленная… но свободная. Боги, свободная — свет…

— Призрачные Руки! — выдохнула она. — Что ты сделал?

— Богиня в тебе, Ша’ик, — донеслись слова Гебория, — нежеланна в моём храме.

Храме? Внутри неё рос ревущий хаос, обширные части её души, занятые прежде богиней Вихря, внезапно опустели и заполнялись чем-то тёмным, поспешным… тем, чем я была. Воспоминания осаждали её с демоническим бешенством, и горькая ярость росла, как лесной пожар. Бенет. Мерзавец. Ты обхватил руками ребёнка, но вылепил женщину. Игрушку. Рабыню, твою и твоего искорёженного жестокого мира.

Я привыкла следить за ножом в твоих руках, за мерцающей игрой клинка, которая была твоей праздной привычкой. Этому ты и научил меня, верно? Резать ради удовольствия и крови. И да, как я резала… Бодэн. Кульп. Геборий…

Присутствие за спиной, ощущение твёрдых рук — нефритово-зелёных, в чёрную полоску, — фигура, приземистая и широкоплечая, которая, кажется, затенена листвой — нет, татуировками. Геборий…

— Входи, девочка. Я сделал тебя… обездоленной. Непредвиденное последствие того, что я заставил богиню уйти из твоей души. Входи.

И он провёл её в шатёр. Сырой и холодный воздух, одинокая масляная лампа сражается с темнотой — пламя, которое внезапно сместилось, когда он поднял лампу и поднёс к жаровне, чтобы горящее масло запалило навозные лепёшки. И занимаясь этим, он говорил:

— Не нужно много света… течение времени… пока не занялся этим самодельным храмом… да и что я знаю о Триче?

Она сидела на подушках, держа озябшие руки у растущего пламени жаровни и завернувшись в меха. Когда прозвучало имя Трич, она подняла взгляд.

И увидела, как Геборий присаживается перед ней на корточки. Как он сидел в тот день, давний день, в Круге Правосудия. Когда к нему пришли посланцы Худа… предвещая низвержение Фенира. Мухи не касались его татуировок. Я это помню. Во всех остальных местах они роились как безумные. А сейчас эти татуировки преобразились.

— Трич.

Геборий прищурился — теперь у него кошачьи глаза — он видит!

— Взошёл к божественности, Ша’ик…

— Не называй меня так. Я Фелисина Паран из Дома Паранов.

Она вдруг обхватила себя руками:

— Ша’ик ждёт меня… снаружи, за пределами твоего шатра — за твоими заклятьями.

— И ты вернёшься в её объятия, девочка?

Глядя в пламя жаровни, она прошептала:

— Выбора нет, Геборий.

— Да, полагаю, что так.

Её молнией поразило потрясение:

— Фелисина!

— Что?

— Фелисина Младшая! Я не… не видела её! Сколько — дни? Недели? Что… где она?

Геборий двигался как кот, когда выпрямился — гибко, текуче.

— Девочка, богиня должна знать…

— Если и знает, она мне не сказала!

— Но с чего бы…

Она внезапно разглядела знание в его глазах и почувствовала укол страха.

— Геборий, что ты…

Но он уже вёл её к пологу палатки, подталкивал шаг за шагом, и всё это время говорил:

— Мы поговорили, ты и я, и теперь всё хорошо. Тебе не о чем беспокоиться. Адъюнктесса и её легионы приближаются, и ещё многое нужно сделать. Кроме того, нужно присматривать за тайными планами Фебрила, и тут тебе необходимо положиться на Бидиталя…

— Геборий!

Она сопротивлялась, но он был твёрд. Они добрались до полога, и он вытолкнул её наружу.

— Что ты…

Сильный толчок, и она, споткнувшись, вышла.

Сквозь вспышку заклятий.

Ша’ик медленно выпрямилась. Должно быть, она оступилась. Ах да, разговор с Призрачными Руками. Всё хорошо. От этого я избавилась, и теперь можно подумать о более важных делах. Например, о гнезде предателей. Сегодня вечером нужно снова перемолвиться с Бидиталем. Да…

Она отвернулась от палатки бывшего жреца и направилась ко дворцу.

Над головой, в небе пустыни, мерцали звёзды, как часто бывало, когда богиня подходила близко… Ша’ик задумалась, что же привлекло богиню в этот раз. Возможно, она лишь приглядывала за своей Избранной.

Ша’ик — как и её богиня — не обратила внимания на едва заметный силуэт, который выскользнул из палатки Гебория и растёкшимся пятном исчез в ближайших тенях. Не заметила и запах, за которым сейчас следовал этот полосатый силуэт.

На запад, к окраине города, потом по тропе, бегущей между каменных деревьев к далёкой поляне.

 

Бидиталь сидел в бурлящих тенях, снова один, хотя на его сморщенном лице держалась улыбка.

Фебрил играет в свои игры, но в такие же некогда играл и Высший жрец культа Тени. В конце концов, даже предателей может предать внезапный поворот ножа в руке.

И пески улягутся в новый узор, как всегда, когда дует сильный ветер, туда, сюда, назад, вперёд, перемешивая и двигая песчинки, будто набегающие на пляж волны, укладывая один слой на другой тонкими мазками цвета. Нет предела числу слоёв, и Фебрил со своими собратьями-заговорщиками скоро узнает это, себе на горе.

Они добиваются Пути для себя. У Бидиталя ушло много времени, чтобы выяснить эту правду, глубоко укрытое побуждение, ибо оно таилось в тиши между всеми произнесёнными словами. Это была не обычная, мирская борьба за власть. Нет. Это была узурпация. Отчуждение — обстоятельство, которое само шептало о других, скрытых ещё глубже тайнах. Они хотели Путь… но зачем? Вопрос, на который ещё предстоит ответить, однако он найдёт ответ, и скоро.

В этом, он знал, Избранная полагается на него, и Бидиталь её не подведёт. В том, чего она от меня ждёт, — да, я справлюсь. Конечно, есть и другие проблемы, которые куда больше, чем Ша’ик, эта богиня и Путь Вихря, которым она правит. На кону состав самого пантеона… моя давно отсроченная месть этим чужеземным претендентам на Трон Тени.

Даже сейчас, если прислушаться очень, очень внимательно, он их слышал. И они надвигались. Всё ближе и ближе.

От страха он вздрогнул, и тени мгновенно отхлынули от него. Они вернулись, только когда он снова успокоился. Рашан… и Меанас. Меанас и Тюр. Тюр и Рашан. Трое чад Старших Путей. Галлана, Эмурланна и Тюрллана. Стоит ли удивляться, что они опять сражаются? Разве не наследуем мы вражду своих отцов и матерей?

Но призрак прежнего страха остался. В конце концов, он не призывал их. Не понимал сути того, что кроется под Путём Вихря, причин, по которым Путь держался только в этом единственном месте и нигде больше. Не осознавал, что старые сражения не умерли, они только спят, и каждую кость в песке будоражат воспоминания.

Бидиталь вскинул руки, и армия теней, собравшихся в его храме, придвинулась ближе.

— Дети мои, — прошептал он, начиная Замыкающую Песнь.

— Отец.

— Вы помните?

— Мы помним.

— Вы помните тьму?

— Мы помним тьму. Отец…

— Спросите и замкните это мгновение, дети.

— Ты помнишь тьму?

Улыбка жреца стала шире. Простой вопрос, тот, на который может ответить кто угодно, вообще все. И возможно, они бы поняли. Или нет. Однако я понимаю его.

— Ты помнишь тьму?

— Я помню.

Тени, вздохнув, рассеялись, а Бидиталь вновь застыл, подавшись навстречу этому едва слышному зову. Опять задрожал. Они действительно приближались.

И жрец задумался, что они станут делать, когда наконец придут.

Их было одиннадцать. Его избранных.

Корболо Дэм откинулся на подушки и, прикрыв глаза, рассматривал молчаливый ряд укутанных фигур, стоявших перед ним. Напанец поднял резной хрустальный кубок, в котором кружилось редкое вино из Гризианской долины, что в Квон-Тали. Женщина, развлекавшая Корболо этим вечером, спала, положив голову на его правое бедро. Он угостил её достаточной дозой дурханга, чтобы она забылась на десяток колоколов, хотя эти меры были вызваны скорее соображениями безопасности, нежели недостатком желания с его стороны.

Избранные из его «Живодёров», эти одиннадцать убийц, были невероятно искусны. Пятеро — личные убийцы Святых фалах’дов ещё до Империи, обретшие дары алхимии и колдовства, чтобы поддерживать юношескую внешность и энергию.

Из оставшихся шести трое были малазанцами — давними ставленниками самого Корболо Дэма, ещё с тех времён, когда он осознал, что у него есть причины беспокоиться о Когтях. Причины… сейчас такое упрощение кажется даже забавным из-за своей скромности. Множество осознаний, неожиданных открытий, знаний, которые я никогда не думал обрести, — о вещах, которые я считал давно мёртвыми и ушедшими. Некогда таких телохранителей было десять. И доказательство их необходимости стояло сейчас перед ним. Ещё трое других, результат жестокой отбраковки, оставившей только людей с величайшими умениями, людей, одарённых счастливым союзом с удачей Опоннов — качествами, питавшими друг друга.







Сейчас читают про: