double arrow

Глава двадцать первая 40 страница


Там были и люди, идущие вдоль берега. Клан Рениг Обар явился торговать китовой костью и маслом дхэнраби, добытыми в родных землях, и, похоже, принёс с собой холодный ветер. А может, неподобающая для этих мест холодная погода говорила о чём-то более опасном. О джагате, скрывшемся в каком-то убежище, чтобы помешивать котел силы Омтоз Феллака. Её станет больше, намного больше, и рифы погибнут, а следом умрут и все связанные с ними существа.

Онрека, который был плотью и кровью, коснулось дуновение тревоги. Но он отошёл в сторону. Он больше не заклинатель костей своего клана — в конце концов, Абсин Толай намного способнее в тайных искусствах и более честолюбив, а это — свойства, необходимые тем, кто следует Путём Телланн. Разум же Онрека слишком часто обращался к другим темам.

К грубой красоте, такой, какую он видел сейчас перед собой. Он не подходил для сражений, для обрядов разрушения. Он всегда с неохотой танцевал в глубоких впадинах пещер, где грохочут барабаны и эхо катится по плоти и костям, будто человек лежит на пути стада обезумевших ранагов. Такого же стада, как то, что Онрек выдул на стены пещеры. Во рту были горечь, слюна, древесный уголь и охра, тыльные стороны ладоней в разводах краски там, где он подставлял руки, чтобы превратить брызги изо рта в очертания на камне. Искусство творилось в одиночестве, рисунки обретали форму без света, на невидимых стенах, пока весь клан спал во внешних пещерах. Но истина проста — искусность Онрека в волшебстве росписи выросла из желания отделиться от всех, остаться одному.




И это среди народа, у которого лишь тонкая грань отделяет одиночество от преступления. У которого разделиться означает ослабеть. И даже членение зрения на составные части — от «смотреть» к «наблюдать», от воскрешения воспоминания к приданию ему новой формы вне разума, на каменной стене, — требует рискованной, а потенциально — смертельно опасной склонности.

Бедный заклинатель костей. Онрек, ты никогда не был тем, кем должно. И когда ты нарушил неписаное правило и создал правдивую картину смертной, когда ты поймал во времени образ этой прекрасной смуглой женщины, в пещере, где никто не должен был найти этот рисунок… ах, тогда на тебя обрушился гнев родичей. Самого Логроса и Первого Меча.

Но он помнил выражение лица юного Оносса Т'оолана, когда тот впервые увидел изображение своей сестры. Удивление и восхищение, а ещё — возрождение непреходящей любви. Онрек не сомневался, что увиденное им на лице Первого Меча чувствуют и остальные, хотя, разумеется, никто не скажет об этом вслух. Закон нарушен, и к последствиям следует отнестись со всей серьёзностью.

Он так и не узнал, видела ли своё изображение сама Кайлава; не узнал, разозлилась ли она или же смогла почувствовать кровь его сердца, текущую сквозь рисунок.



Но сейчас я остановлюсь на этом воспоминании.

— От твоего молчания, т’лан имасс, — пробормотал Тралл Сенгар, — у меня всегда мурашки по коже.

— Ночь перед Обрядом, — ответил Онрек. — Неподалёку от того места, где мы сейчас стоим. Меня должны были изгнать из племени. Я совершил преступление, за которое наказывали только так. Но другие события отвлекли кланы. Четверо джагатских тиранов восстали и заключили соглашение. Они желали уничтожить эту землю и преуспели.

Тисте эдур промолчал, должно быть, задумавшись, что же именно было уничтожено. Вдоль реки бежали оросительные каналы, полоски сочной зелени посевов дожидались жатвы. Дороги и фермы, случайный храм… картину портили разве что зубцы голых утёсов на юго-западе, у горизонта.

— Я был в пещере, на месте своего преступления, — мгновение спустя продолжил Онрек. — Разумеется, во тьме. Последняя ночь, так я думал, вместе с моим народом. Хотя на самом деле я уже был один, выведен из лагеря к месту последнего одиночества. И тогда явился некто. Прикосновение. Тело, тепло. Невероятная нежность… Нет, не моя жена. Она одной из первых отказалась от меня за то, что я сделал, за предательство, которое означали мои поступки. Нет, незнакомая женщина во тьме…

Была ли это она? Я никогда не узнаю. Она ушла утром, ушла от всех нас, пока провозглашался Обряд и собирались кланы. Она пренебрегла зовом, нет, ещё ужаснее — она убила всю свою родню, кроме Оносса. Он сумел отогнать её — вот истинная мера его непревзойдённых боевых навыков.



Была ли это она? Была ли на её руках невидимая во тьме кровь? Мелкий сухой порошок, оставшийся на моей коже, — я думал, он из перевёрнутой чашки с краской. Сбежавшая от Оносса… ко мне, в мою пещеру позора.

И кого я слышал у входа? Кто пришёл, когда мы занимались любовью, и увидел то, чего не мог видеть я?

— Онрек, тебе нет нужды говорить больше, — тихо заметил Тралл.

Верно. Будь я в смертной плоти, ты бы увидел, как я плачу, и произнёс бы то, что сказал сейчас. Значит, моё горе не ускользнуло от твоего взгляда, Тралл Сенгар. И всё же ты спрашиваешь, почему я дал свой зарок…

— След изменников… свеж, — проговорил Онрек.

Тралл слегка улыбнулся:

— И тебе нравится убивать.

— Искусство находит новые формы, эдур. Его не заставишь молчать. — Т’лан имасс медленно обернулся к собеседнику. — Конечно, к нам пришли перемены. Я больше не свободен продолжать эту охоту… если только ты не пожелаешь того же.

Тралл, разглядывая земли на юго-западе, скривился:

— Ну, не скрою, эта возможность уже не кажется столь соблазнительной, как раньше. Но, Онрек, эти изменники способствовали предательству моего народа, и я намерен раскрыть их роль в этом деле настолько, насколько смогу. И потому мы должны найти их.

— И поговорить с ними.

— Сначала поговорить с ними, да, а потом ты можешь убить их.

— Я больше не считаю, что способен на это, Тралл Сенгар. Я слишком сильно повреждён. Тем не менее нас преследуют Монок Охем и Ибра Голан. Их будет достаточно.

При этих словах тисте эдур обернулся:

— Их только двое? Ты уверен?

— Мои силы ослабли, но да, я уверен.

— Насколько они близко?

— Это неважно. Они сдержат своё желание отомстить мне… и я смогу привести их к тем, на кого они охотились с самого начала.

— Они подозревают, что ты присоединишься к отступникам, верно?

— Сломанным родичам. Да, верно.

— А ты присоединишься?

Онрек мгновение смотрел на тисте эдур.

— Только если так решишь ты, Тралл Сенгар.

 

Они шли по самому краю возделанных земель и потому относительно легко избегали местных жителей. Одинокая дорога, которую они пересекли, была пуста в обоих направлениях, насколько хватало глаз. За орошаемыми полями вновь прорезалась суровая местная природа. Пучки травы, россыпи обкатанных водой камешков, отмечавших высохшие овраги и балки, редкие деревья гульдиндха.

У холмов впереди были зубчатые вершины, а внешний край впивался когтями в ближайшие утесы.

В этих холмах т’лан имассы разбили ледяные стены; они стали первым местом сопротивления. Чтобы защитить святые места, тайные пещеры, кремневые каменоломни. И в этих холмах сейчас лежало оружие павших.

Оружие, которое попытаются вернуть предатели. В эти каменные лезвия не вложено чародейство, по крайней мере, чары Телланна. Однако они будут питать тех, кто их держит, если эти существа — родичи создателей клинков, или если их и вправду возьмут в руки сами создатели. Стало быть — имассы, поскольку это искусство давно утеряно смертными народами. И кроме того, если предатели овладеют этим оружием, они получат окончательную свободу, вырвут силу Телланна из своих тел.

— Ты говорил, что предал свой клан, — сказал Тралл Сенгар, когда они подошли к холмам. — Похоже, Онрек, это очень древние воспоминания.

— Возможно, Тралл Сенгар, мы обречены повторять собственные преступления. Воспоминания возвращаются ко мне — все, которые я считал утраченными. Не знаю почему.

— Из-за разрушения Обряда?

— Возможно.

— В чём заключалось твоё преступление?

— Я поймал женщину в ловушку времени. Или так казалось. Я нарисовал её подобие в священной пещере. И сейчас я убеждён, что тем самым я ответственен за последовавшие ужасные убийства, за её уход из клана. Она не могла участвовать в Обряде, который сделал нас бессмертными, ибо уже получила бессмертие из моих рук. Знала ли она об этом? Потому ли она выступила против Логроса и Первого Меча? Ответов нет. Что за безумие похитило её разум, почему она убила своих ближайших родичей, почему стремилась убить самого Первого Меча, своего брата?

— Так, значит, эта женщина не была твоей?

— Нет. Она была заклинательницей костей. Солтэйкеном.

— Однако ты любил её?

Онрек дернул плечом:

— Одержимость — яд, Тралл Сенгар.

Вдаль вела узкая козья тропа, крутая и извилистая. Спутники начали карабкаться по ней.

— Я бы, — произнёс тисте эдур, — возразил твоему замечанию об обречённости повторять свои ошибки, Онрек. Разве уроки ничему не учат? Разве опыт не ведёт к мудрости?

— Тралл Сенгар. Я только что предал Монока Охема и Ибру Голана. Я предал т’лан имассов, отказавшись принять свою судьбу. То же преступление, в котором я был обвинён давным-давно. Я всегда жаждал уединиться, отделиться от своего народа. В мире Зарождения мне было хорошо. Так же, как и в священных пещерах, что лежат впереди.

— Хорошо? А прямо сейчас?

Онрек какое-то время молчал.

— Когда воспоминания вернулись, Тралл Сенгар, одиночество стало иллюзией, ибо каждый миг тишины заполняют крикливые поиски смысла.

— Твои слова, друг, с каждым днём все более походят на речь… смертного.

— Ты хотел сказать, неполноценного.

Тисте эдур хмыкнул:

— Пусть так. Но посмотри, что ты сейчас делаешь, Онрек.

— О чём ты?

Тралл Сенгар приостановился и с печальной улыбкой взглянул на т’лан имасса:

— Ты возвращаешься домой.

 

Неподалёку разбили лагерь тисте лиосаны. Потрёпанные, но живые. А это, думал Малахар, уже кое-что.

Над головой мерцали странные звёзды, их свет трепетал, будто подрагивал на слезинках. Местность внизу казалась безжизненной пустошью, сплошь выветренные камни и песок.

Костёр, который они разожгли с подветренной стороны горбатой горы с плоской вершиной, привлекал незнакомых мотыльков размером с мелкую птицу и прочих летучих созданий, даже крылатых ящериц. Совсем недавно на них обрушился рой злобных кусачих мух, которые исчезли так же быстро, как и появились. А теперь укусы чесались, будто мухи оставили что-то после себя.

Малахар не мог отделаться от мысли, что сам воздух в этом мире неприветлив. Он почесал укус на руке и зашипел, почувствовав под горячей кожей какое-то шевеление. Потом обернулся к огню и посмотрел на своего сенешаля.

Йорруд стоял на коленях у костра, низко опустив голову. Он уже давно не менял позу, и Малахар встревожился сильнее. Эниас сидел на корточках рядом с сенешалем, готовый действовать, если хозяина одолеет новый приступ мучительного горя, но эти приступы приходили всё реже. Оренас остался сторожить лошадей, и Малахар знал, что тот стоит сейчас в темноте за костром и держит в руке меч.

Однажды, он знал это, они сочтутся с этими т’лан имассами. Тисте лиосаны приступили к ритуалу с честными намерениями. Они были слишком открыты. Никогда не доверяй трупу. Малахар не знал, можно ли отыскать такое предостережение в священных текстах «Видений Озрика». Если нет, он позаботится, чтобы эти слова были добавлены к собранной мудрости тисте лиосанов. Когда мы вернёмся. Если вернёмся.

Йорруд медленно выпрямился. Его лицо было искажено горем.

— Страж мёртв, — объявил он. — На наш мир напали, но наших братьев и сестёр предупредили, и сейчас они скачут к воротам. Тисте лиосаны выстоят. Мы должны держаться до возвращения Озрика.

Он медленно оборачивался, вглядываясь в лицо каждому, даже Оренасу, который бесшумно появился из темноты.

— У нас есть другая задача. Та, которую нам назначили завершить. Где-то в этом мире мы найдём преступников. Воров Огня. Я разыскивал, и они никогда ещё не были так близко. Они в этом мире, и мы их найдём.

Малахар ждал, зная, что это ещё не всё.

Йорруд улыбнулся:

— Братья мои. Мы ничего не знаем об этом месте. Но это неудобство долго не продлится. Я чувствую здесь присутствие старого друга тисте лиосан. Недалеко. Мы должны разыскать его — это первая задача — и просить познакомить нас со здешними суровыми землями.

— Сенешаль, а кто этот старый друг? — спросил Эниас.

— Создатель Времени, брат Эниас.

Малахар медленно кивнул. И впрямь друг тисте лиосанов. Убийца Десяти Тысяч. Икарий.

— Оренас, — приказал Йорруд, — готовь лошадей.

 

Глава семнадцатая

Семь Ликов в Скале.

Шесть глядят на теблоров.

Одно остаётся

Ненайденной Матерью

племени призраков —

детям теблорским.

Нам было сказано

отвернуться.

Материнская молитва дарования у теблоров

Карса Орлонг знал толк в работе с камнем. Самородная медь, выбранная из обнажения пласта, олово и их скрещение, дающее бронзу… У этих материалов есть своё место в мире. Но дерево и камень суть слова рук, священное воплощение воли.

Параллельные чешуйки, длинные и тонкие, полупрозрачными полосками скалывались с клинка, оставляя бегущие поперёк, от края к волнистому хребту посередине, выемки. Чешуйки поменьше он снимал с двустороннего лезвия сначала с одной стороны, и так — по всей длине, переворачивая клинок туда-сюда между ударами.

Чтобы сражаться таким оружием, Карсе придётся изменить стиль, к которому он привык. Дерево гнётся и легко проскальзывает над краем щита, без особых усилий проходит вдоль выброшенного вперёд меча. А зазубренные края этого кремневого меча поведут себя иначе, и Карсе придётся приспосабливаться, особенно с учётом непомерной длины и веса оружия.

С рукоятью пришлось возиться больше всего. Кремень не любит округлостей, и чем глаже становилась рукоять, тем труднее — обработка. Навершию Карса придал форму крупного гранёного ромба. Сколы почти под прямым углом считались опасным изъяном, они создавали очаг разрушающей энергии, но боги обещали сделать оружие несокрушимым, и потому Карса подавил свои опасения. А вот с крестовиной придётся подождать, пока не найдётся подходящий материал.

Он не представлял, сколько прошло времени, пока он трудился над мечом. Все прочие заботы исчезли — он не чувствовал ни голода, ни жажды, не замечал, как на стенах пещеры собирается влага, как становится теплее, пока оба они — человек и камень — не покрылись потом. Равно же он не замечал огня, который горел в выложенном камнями очаге, а пламя его, неутомимое, не требующее дров, мерцало странными цветами.

Меч повелевал всем. Кончиками пальцев он ощущал в клинке присутствие друзей-призраков, это чувство отдавалось в каждой кости и мышце Карсы. Казалось, в оружие каким-то неведомым образом проникла и резкая ирония Байрота Гилда, и нерушимая верность Дэлума Торда — нежданные дары, таинственное искажение тем и аспектов, вдохнувшее в меч личность.

Среди теблорских сказаний были песни, восхвалявшие заветное оружие и владевших им героев. Карса всегда считал оружие, обладающее собственной волей, лишь выдумкой поэтов. А те герои, которые были преданы собственными клинками и встретили трагический конец… Ну, Карсе не составило бы труда подобрать из каждого сказания цитаты, свидетельствующие о более очевидных промахах героев и отлично объясняющие их гибель.

Теблоры никогда не передавали оружие наследникам — всё имущество сопровождало умершего, ибо чего стоит призрак, которого лишили приобретённого в земной жизни добра?

И потому кремневый меч, обретший форму в руках Карсы, был не похож на всё виденное или слышанное им ранее. Меч улёгся на земле у ног теблора, странно обнажённый, несмотря на обмотанную кожей рукоять. Ни перекрестья, ни ножен. Массивный, жестокий, но притом красивый в своей симметрии, пусть и с потёками крови, оставленными его израненными руками.

Карса наконец ощутил жар в пещере и медленно поднял голову.

Семеро богов стояли перед ним неглубоким полукругом, за их иссохшими, изломленными телами трепетало пламя очага. Они держали оружие, похожее на то, что лежало у ног Карсы, хотя и меньших размеров — впору приземистым фигурам т’лан имассов.

— Вы пришли во плоти, — заметил Карса.

Тот, кого называли Уругалом, ответил:

— Да. Ныне мы свободны от оков Обряда. Цепи, Карса Орлонг, разорваны.

Другой заговорил тихим хриплым голосом:

— Путь Телланн нашёл твой меч, Карса Орлонг.

Шея бога была искромсана, сломана, его голова лежала на плече, едва держалась на мышцах и сухожилиях.

— Он никогда не сломается.

— В дальних пещерах полно сломанного оружия, — хмыкнул Карса.

— Старшее колдовство, — ответил Уругал. — Враждебные Пути. Наш народ сражался во многих войнах.

— Это правда, т’лан имассы, — произнёс теблорский воин. — Я шёл по ступеням, сработанным из тел ваших сородичей. Я видел тела ваших павших, их было не счесть.

Он оглядел семерых существ, стоявших перед ним:

— Какая битва сразила вас?

— Это не имеет значения, Карса Орлонг, — пожал плечами Уругал. — Давние труды, враг, что ныне обратился в пыль, и неудача, которую лучше забыть. Мы знали бессчётные войны, и что они принесли? Джагаты и так были обречены на вымирание, мы лишь ускорили неизбежное. Другие враги заявляли о себе и вставали на нашем пути. Мы были безразличны к их мотивам, ибо ни один из них не стоил того, чтобы мы отступили в сторону. И потому мы убивали их. Снова и снова. Войны без смысла, войны, которые ничего не меняли. Жизнь есть страдание. Существование — даже такое, как наше, — есть сопротивление.

— Только это и стоит знать, Карса Орлонг, — произнесла женщина, известная как Сибалль. — В этом вся суть. Камень, море, лес, город — и всякое живое существо — разделяют одну и ту же борьбу. Бытие сопротивляется небытию. Порядок воюет против хаоса, распада, беспорядка. Это, Карса Орлонг, единственная стоящая истина, величайшая из всех истин. Чему поклоняются сами боги, если не совершенству? Недостижимой победе над природой, над её неопределённостью. Для этой борьбы есть много названий. Порядок против хаоса, структура против распада, свет против тьмы, жизнь против смерти. Но все они значат одно и то же.

Т’лан имасс со сломанной шеей заговорил шёпотом, выговаривая слова гудящим речитативом:

— Ранаг захромал. Отбился от стада. Но всё же идёт следом за ним. Ищет защиты стада. Время вылечит. Или ослабит. Две возможности. Но хромому ранагу ведома лишь упрямая надежда. Такова его природа. Ай замечают его и подбираются ближе. Добыча ещё сильна. Но одинока. Ай чувствуют слабость. Будто запах в холодном ветре. Они бегут за спотыкающимся ранагом. И отгоняют его от стада. Однако ранаг по-прежнему упрямо надеется. Он встаёт. Голова опущена, рога готовы сокрушать ребра, отбрасывать врага. Но Ай хитры. Покружить и напасть, затем отпрыгнуть. Раз за разом, снова и снова. Голод сражается с упрямой надеждой. Ранаг слабеет. Истекает кровью. Шатается. И тут нападают все Ай. Шея. Ноги. Горло. Пока ранаг не падает. И упрямая надежда уступает, Карса Орлонг. Уступает, как и всегда, безгласной неизбежности.

Теблор оскалился:

— Однако ваш новый хозяин укрыл бы этого охромевшего ранага. Он предложил бы ему убежище.

— Мы ещё не построили мост, Карса Орлонг, а ты уже переходишь по нему, — произнёс Уругал. — Похоже, Байрот Гилд научил тебя, как думать, прежде чем потерпел неудачу и умер. Ты и вправду достоин называться предводителем.

— Совершенство — иллюзия, — сказала Сибалль. — Поэтому и смертный, и бессмертный стремятся к тому, чего невозможно достичь. Наш новый хозяин хочет изменить правила, Карса Орлонг. Стать третьей силой и навсегда переосмыслить вечную войну порядка и распада.

— Хозяин, который требует преклониться перед несовершенством, — прорычал Карса.

Шея Сибалль скрипнула в кивке.

— Да.

Карса осознал, что хочет пить, подошёл к своему мешку и достал бурдюк с водой. Он как следует напился, затем вернулся к мечу. Теблор положил обе руки на рукоять и вскинул меч, рассматривая его волнистый клинок.

— Выдающееся творение, — заметил Уругал. — Будь у оружия имассов бог…

Карса улыбнулся т’лан имассу, перед которым стоял на коленях на далёкой поляне, в пору юности — когда видел мир простым… и совершенным.

— Вы не боги.

— Боги, — ответил Уругал. — Быть богом означает обладать паствой.

— Направлять её, — добавила Сибалль.

— Вы оба неправы, — сказал Карса. — Быть богом означает знать бремя верующих. Вы защищаете? Нет. Вы предлагаете утешение, успокоение? Есть ли у вас сострадание? Хотя бы жалость? Для теблоров, т’лан имасс, вы были рабовладельцами, нетерпеливыми и голодными, вы требовали многого и ожидали жестоких жертв. И всё это только для того, чтобы насытить свою жажду. Вы были незримыми оковами теблоров.

Его взгляд остановился на Сибалль.

— А ты, женщина, Сибалль Ненайденная, ты забирала детей.

— Несовершенных детей, Карса Орлонг, которые всё равно бы умерли. И они не сожалеют о моих дарах.

— Да, я тоже так думаю. Сожаления остаются матерям и отцам, отказавшимся от них. Как бы ни была коротка жизнь ребёнка, родительская любовь — сила, которую нельзя отрицать. И знай, Сибалль, эта любовь не замечает несовершенства.

Карса слышал, каким хриплым стал его голос, как слова рвутся из перехваченного горла.

— Поклонение несовершенству, так ты сказала. Метафора, которую ты обратила в реальность, требуя в жертву этих детей. И всё же ты не замечала — и не замечаешь — самый важный дар, исходящий от поклонения. Ты не понимаешь, что такое облегчить бремя твоей паствы. Но даже не это твоё наихудшее преступление. Нет. Ты возложила на нас своё собственное бремя.

Он перевёл взгляд:

— Скажи, Уругал, чем теблоры заслужили это?

— Твой народ забыл…

— Ответь мне.

Уругал пожал плечами:

— Вы потерпели неудачу.

Карса уставился на изломанного бога, не в силах вымолвить хоть слово. Меч дрожал в его руках. Всё это время он держал меч на весу, и наконец теперь тяжесть оружия потянула руки вниз. Карса упёрся взглядом в меч и медленно опустил его, утвердив кончик лезвия на земле.

— Мы тоже некогда, давным-давно, потерпели неудачу, — произнесла Сибалль. — И это нельзя отменить. Ты можешь сдаться и страдать всю оставшуюся вечность. Или сделать другой выбор и освободиться от своего бремени. Карса Орлонг, наш ответ тебе прост: неудача вскрывает изъян. Прими это откровение, не отворачивайся от него, не давай пустых клятв, не повторяй собственные ошибки. Что сделано, то сделано. Воздай ему должное! Таков наш ответ, и этот ответ открыл нам Увечный бог.

Карса расслабил плечи. Сделал глубокий вдох, потом медленно выдохнул.

— Хорошо. Вам и Увечному богу ныне я дам свой ответ.

Зазубренная каменная кромка мчалась по воздуху не в тишине. Она ревела, как хвоя, сгорающая в пламени. Вверх, над головой Карсы, воспаряя скользящей дугой, потом под углом вниз.

Клинок ударил Сибалль между левым плечом и шеей. Хрустнули кости. Тяжёлое лезвие прошло по диагонали через грудную клетку, разрубая позвоночник и ребра, и вышло над правым бедром.

Женщина вскинула собственный меч, пытаясь перехватить удар, но её клинок разлетелся на части, и Карса даже не почувствовал сопротивления.

Он вывел свой меч из удара по восходящей дуге и застыл, подняв клинок над головой.

Разломанное тело — то, что былоСибалль, — со стуком рухнуло на каменный пол. Разрубленная пополам.

Оставшиеся шестеро подняли оружие, но не пытались атаковать.

— Ну, давайте, подходите, — рявкнул Карса.

— Ты собираешься уничтожить всех нас? — спросил Уругал.

— Её армия найдёнышей последует за мной, — зарычал Карса, усмехнувшись останкам Сибалль, потом вновь поднял взгляд. — Вы оставите мой народ, покинете поляну. Ваши дела с нами закончены, т’лан имасс. Здесь я избавляюсь от вас. Я освободил вас. Если вы когда-нибудь появитесь у меня на пути, я вас уничтожу. Войдите в сны старейшин, и я начну охоту на вас. И я никогда не отступлю. Я, Карса Орлонг из племени уридов, теблор — теломен тоблакай, — в том клянусь.

Он шагнул вперёд, и шестеро т’лан имассов вздрогнули.

— Вы использовали нас. Вы использовали меня. И какую награду вы сейчас предложили?

— Мы хотели…

— Вы предложили новые оковы. А теперь уходите отсюда. Вы получили всё, чего хотели. Убирайтесь.

Шесть т’лан имассов пошли к выходу из пещеры. На мгновение солнечный свет померк, а потом они исчезли.

Карса опустил меч и посмотрел на Сибалль.

— Неожиданно, — заметила она.

Воин хмыкнул:

— Я слышал, что т’лан имассов трудно убить.

— Невозможно, Карса Орлонг. Мы… упорствуем. Ты оставишь меня здесь?

— Так для вас не существует небытия?

— Когда-то, очень давно, эти холмы окружало море. Такое море подарило бы мне небытие, о котором ты говоришь. Ты вернул меня судьбе — и каре, — от которых я пыталась избавиться тысячи лет. Полагаю, это вполне уместно.

— А что твой новый хозяин, этот Увечный бог?

— Он оставил меня. Похоже, существуют допустимые уровни несовершенства… и недопустимые. Я перестала быть полезной.

— Ещё один бог, который не понимает, что значит быть богом, — проворчал Карса и пошёл к своему мешку.

— Что ты теперь будешь делать, Карса Орлонг?

— Пойду искать себе коня.

— А, джагского коня. Да, их можно найти на юго-западе отсюда, в одхане. Но поиск твой грозит затянуться.

Теблор пожал плечами. Он распустил ремешки, вернулся к останкам Сибалль и поднял ту часть, что состояла из головы, правого плеча и руки.

— Что ты делаешь?

— Тебе нужно остальное?

— Нет. Что…

Карса засунул её голову, плечо и руку в мешок и снова затянул ремни. Ему понадобятся обмотка для рукояти и ножны, но с этим придётся подождать. Теблор набросил на плечи лямки, выпрямился и пристроил меч за правым плечом.

Огляделся в последний раз.

В очаге всё ещё пылал колдовской огонь, но сейчас пламя начало мигать, будто невидимое топливо подходило к концу. Карса задумался, не закидать ли огонь щебнем, потом пожал плечами и повернулся к выходу из пещеры.

Когда теблор уже был на пороге, перед ним внезапно выросли два силуэта, закрыв собой свет.

Меч Карсы взметнулся и хлестнул плоской частью по обеим фигурам, снёс их с уступа.

— С дороги, — проворчал воин и шагнул на солнечный свет.

Не тратя на незваных гостей даже взгляда, Карса направился по тропе, которая сворачивала на юго-запад.

 

Тралл Сенгар застонал, потом открыл глаза. Он поднял голову, морщась от бесчисленных острых уколов в спине. Кремневый меч отшвырнул его на каменную осыпь… правда, основной удар принял на себя злополучный Онрек. Тем не менее грудь болела, а рёбра наверняка превратились в один сплошной синяк, если не треснули.

Шагах в десяти неуклюже поднимался на ноги т’лан имасс.

Тралл сплюнул и произнёс:

— Знал бы, что вход воспрещён, я бы хоть постучал. Это же был треклятый теломен тоблакай.

Тисте эдур увидел, как Онрек резко обернулся ко входу в пещеру.

— В чём дело? — резко спросил Тралл. — Он спускается, чтобы прикончить нас?

— Нет, — ответил т’лан имасс. — В этой пещере… задержалась сила Пути Телланн.

— И что с того?

Онрек принялся карабкаться по склону ко входу в пещеру.

Раздражённо зашипев, Тралл медленно последовал за ним, хотя ему приходилось каждые два-три шага останавливаться и переводить дыхание.

Когда эдур вошёл в пещеру, он тревожно ахнул. Онрек стоял в огне, радужное пламя захлёстывало его. И в правой руке т’лан имасс держал останки своего сородича.

Тралл шагнул вперёд, нога подвернулась, и он рухнул на россыпь острых осколков кремня. В рёбра ударила боль, так что он не сразу смог вздохнуть. Выругавшись, эдур осторожно перекатился на бок, потом неторопливо поднялся. Воздух был горячий, как в кузне.

И тут в пещере внезапно потемнело — странный огонь угас.

На плечи Тралла легли две руки.

— Отступники бежали, — произнёс Онрек. — Но они близко. Пойдём.

— Ладно, друг. Веди.

За мгновение до того, как они вышли на солнце, до Тралла Сенгара вдруг дошло.

Две руки.

 

Карса обогнул край долины, шагая по еле видной тропке. Бесчисленные обвалы сильно повредили её, и через каждые десять шагов Карсе приходилось карабкаться по неустойчивым, скользящим осыпям, поднимая тучи пыли.

Чуть подумав, он сообразил, что одним из незнакомцев, встретивших его на выходе из пещеры, был т’лан имасс. Неудивительно, раз уж вся долина, с её карьерами, шахтами и гробницами, была для них святым местом… если для нежити вообще может быть что-то святое. А другой — вообще не человек. Однако в нём было что-то знакомое. А, вроде тех на корабле. Серокожих, которых я убил.

Возможно, ему стоит вернуться. В конце концов, меч ещё не напился настоящей крови. Не считая его собственной.

Тропа впереди резко забирала вверх, уходя из долины. Мысль о том, что придётся заново проделать этот опасный и пыльный путь, взяла своё. Он прибережёт меч для крови более достойных врагов. Он пойдёт наверх.

Было очевидно, что шестеро т’лан имассов не пошли этой дорогой. К счастью для них. Карса уже потерял терпение, выслушивая бесконечные речи, особенно когда дела их говорили намного громче, так громко, чтобы заглушить все жалкие оправдания. Он достиг гребня и выбрался на ровную поверхность. Земли на юго-западе выглядели такими же дикими, как и любое другое место, виденное Карсой в Семи Городах. Ни единого признака цивилизации, ни одного следа того, что на этих землях когда-либо жили. Высокие степные травы колыхались под жарким ветром, укрывая низкие покатые холмы, которые тянулись до самого горизонта. Между ними виднелись рощицы невысоких раскидистых деревьев, мелькавших то серо-зелёным, то серым, когда листья теребил ветер.







Сейчас читают про: