double arrow

Пятьдесят шесть дней после Казни Ша'ик 14 страница


Чесоточная хенгезская собачка Мошка суетливо, словно крыса, подбежала и обнюхала сапог Кенеба, раскорячилась и помочилась на голенище. Малазанин с руганью отскочил, поднял ногу, намереваясь дать собаке пинка — да так и замер, услышав низкое рычание Крюка.

Вождь Голл грубо хохотнул: — Мошка просто заявила права на эту кучу камней. Видит Худ, там нет никого, кто бы мог обидеться.

— Жаль, что этого не скажешь про другие курганы, — ответил Кенеб, снимая кожаные краги.

— Да. Но за это нужно обмочить ноги игатанцев.

— Мошке нужно учиться терпению, Вождь.

— Возьми нас Худ, солдат! Это же собачонка. Ты что, думаешь, ей на них мочи не хватит?

"Думаю, ей не только мочи не хватает". — Да нет, хватит. В ней всякой дряни больше, чем в бешеном быке.

— Плохое питание.

Кенеб обратился к другому: — Кулак Темул, Адъюнктесса желает знать, успели ли ваши виканцы — разведчики объехать город.

Юный воин больше не казался мальчиком. Со дня выхода из Арена он вырос на две ладони. Тощий, с ястребиным лицом, в черных глазах — следы слишком многих печалей. Давно уже утихли те старые воины, что так противились его назначению в командиры. Он смотрел на И'Гатан и, казалось, не слышал вопроса Кенеба.




"Голл сказал, он с каждым днем все более похож на Кольтена". Кенеб понимал, что спешить не следует.

Вождь откашлялся. — На западном тракте видны следы исхода, случившегося за день — два до нашего прибытия. Пять старых всадников клана Вороны просили позволения пойти по следу беженцев.

— И где они сейчас?

— Охраняют обоз, ха!

Заговорил Темул: — Скажите Адъюнктессе, что все ворота закрыты. У основания городского холма вырыта траншея, пересекшая все тракты; глубина ее примерно два роста, но ширина едва в два шага. Ясно, что врагу не хватило времени.

Не хватило времени. Кенеб удивился. Поднажав на рабочих, Леом мог вырыть гораздо больший ров всего за день. — Ладно. Ваши разведчики заметили признаки оборонительных машин на стенах или угловых башнях?

— Малазанские баллисты, едва ли дюжина, — отвечал Темул. — Расставлены через равные промежутки. Признаков скопления вражеских войск нет.

— Понятно, — хмыкнул Кенеб. — Леом не так глуп, чтобы показать слабые места укреплений. Но на стенах есть люди?

— Целые толпы. Они высмеивали моих воинов.

— И показывали голые зады, — сказал Голл. Он отвернулся и плюнул.

Мошка подскочила к блестящей слизи, понюхала и начала лизать.

Кенеба чуть не стошнило. Он отвернулся и ослабил ремешки шлема. — Кулак Темул, есть предложения по месту первого штурма?

Темул глянул с равнодушным видом. — Есть.

— И?

— И что, Кулак? Адъюнктессе наши предложения не нужны.

— Может и так, но я все равно хочу услышать.



— Не входить в ворота. Использовать морантские припасы, пробить стену между башнями. С любой стороны. А еще лучше с двух сразу.

— И как саперы переживут такой взрыв?

— Мы атакуем ночью.

— Большой риск.

Голл обратил украшенное татуировками слез лицо к Кенебу. Во взоре его было некоторое удивление: — Друг, мы готовим осаду, а не Худом клятый танец мух.

— Знаю. Но у Леома должны быть маги. Ночь от них саперов не скроет.

— Их можно встретить, — возражал Голл. — На то у нас и свои маги. Но давайте не тратить дыхания. Адъюнктесса сделает, что сочтет нужным.

Кенеб повернул голову направо, глянул на лагерь Четырнадцатой Армии, расположенный так, чтобы перехватывать всяческие вылазки, если Леом решится на такую глупость. В следующие два, три дня произойдет тщательно продуманное окружение города. Места малазанских баллист на стенах уже известны, так что сюрпризов ждать не надо. И все же окружение потребует опасно растянуть малазанские силы. Придется держать посты наблюдения у каждых ворот; виканцы, сетийцы и хундрилы Голла будут разделены на летучие отряды, способные ответить на любую Леомову хитрость.

Кулак покачал головой: — Одного не понимаю. Флот адмирала Нока прямо сейчас подходит к Лофалу с пятью тысячами морских пехотинцев на бортах. Дуджек заставит капитулировать последний город и пойдет сюда, на подмогу к нам. Леом должен сознавать безнадежность положения. Он не победит, даже если перемолотит нас. Мы все равно не снимем осады, дождемся подкреплений. Ему конец. Так почему он все еще борется?



— Да уж, — согласился Голл. — Ему бы продолжать бегство к западу, в одханы. Там мы его могли бы вообще не найти, а он сумел бы восстановить силы, призвать новых бойцов.

Кенеб оглянулся. — Так, Вождь, вы тоже тревожитесь насчет него?

— Кенеб, он хочет пускать нам кровь. До самого своего падения пускать нам кровь. — Он взмахнул рукой. — Еще курганы вокруг проклятого города. Он умрет сражаясь и станет новым мучеником.

— То есть причина для битвы — желание убивать малазан. Чем мы это заслужили?

— Уязвленная гордыня, — сказал Темул. — Одно дело — проиграть на поле битвы, и совсем иное — проиграть, когда твой враг даже не потрудился вытянуть меч.

— Он опозорился в Рараку, — кивнул в ответ этим словам Голл. — И душу разъедает рак. Его не изгонишь. Малазане должны познать боль.

— Это же смехотворно, — ответил Кенеб. — Разве Собачьей Упряжки этим скотам не хватило?

— Первая жертва среди осажденных заставит их забыть о совершенных ими преступлениях, — сказал Темул.

Кенеб вгляделся в лицо юного воина. Приемыш Свищ проводил в его обществе многие часы; среди бессвязных высказываний странного паренька проскальзывали намеки на славу — может, и дурную — ожидающую Темула в будущем. "Конечно, этим будущим может оказаться завтрашний день. Да и сам Свищ может оказаться всего лишь сироткой со свихнутыми на сторону мозгами… ладно, я сам в это не верю. Слишком уж много он знает. Если хотя бы половина его речей несет смысл…" Ну, в любом случае Темул поражает Кенеба здравостью суждений, подходящих скорее зрелому мужу.

— Отлично, Кулак Темул. Что бы сделали вы на месте Леома?

Молчание. Кенеб украдкой взглянул в угловатое лицо виканца и заметил его удивление. Но через миг вернулась прежняя равнодушная маска. Воин пожал плечами.

— Кольтен идет в твоей тени, — сказал Голл, проводя пальцами вниз по лицу, имитируя тем самым катящиеся слезы. — Я вижу его снова и снова…

— Нет, Голл. Я уже сказал. Ты видишь просто пути виканцев; все остальное — игра воображения. Кольтен отослал меня. Не ко мне он вернется.

"Так он все еще тревожит тебя, Темул. Кольтен послал тебя с Дюкром, чтобы сохранить жизнь, не чтобы опозорить или наказать. Почему ты не веришь?"

— Я видел многих виканцев, — прогудел Голл.

Это звучало как аргумент давнего спора. Кенеб со вздохом пошел к коню. — Что-то еще передать Адъюнктессе? От вас обоих? Нет? Ладно. — Он вспрыгнул в седло, натянул уздечку.

Пес Крюк смотрел на него мертвыми, песочного цвета глазами. Мошка нашла косточку и улеглась, растянув ноги и грызя кость со свойственной собакам бездумной сосредоточенностью.

На полпути Кенеб сообразил, откуда она могла выкопать ту косточку. "Да, один хороший пинок — и пусть идет к Худу…"

 

* * *

 

Капрал Мертвяк, Горлорез и Наоборот уселись за игру в "плошки". Когда Флакон подошел, в стаканчике уже загремели черные камешки.

— Где ваш сержант?

Мертвяк поднял голову. И снова опустил: — Смешивает краски.

— Краски? Какие краски?

— Как принято у дальхонезцев, — сказал Наоборот. — Для маски смерти.

— Перед осадой?

Горлорез зашипел — Флакон подумал, что это у него смех такой — и спросил: — Слышали? Перед осадой. Очень, очень умно.

— Маска смерти, идиот, — бросил Наоборот. — Ее наносят, когда готовятся к смерти.

— Отличное намерение для сержанта. — Флакон озирался. Двое других солдат Восьмого взвода, Гвалт и Лоб, враждовали на предмет того, что кинуть в кипящий котел. Оба сжимали в руке по пучку трав; едва один подносил кулак к котлу, другой бил по ней рукой и пытался кинуть в варево свой пучок. Снова и снова. Вода кипела. Оба молчали. — Ясно. Но где Бальзам нашел краску?

— У дороги маленькое кладбище, — сказал Мертвяк. — Думаю, может там.

— Если я его не найду, передайте. Капитан желает сбора всех сержантов, на закате.

— Где?

— Овечий загон у фермы на юге, той, что с резной крышей.

Котел выкипел полностью. Гвалт и Лоб сражались за кувшин с водой.

Флакон двинулся к следующей стоянке. Нашел сержанта Моака лежащим на куче скаток. Бородатый рыжий фалариец ковыряет рыбьей костью в длинных зубах. Его солдат нигде не видно.

— Сержант. Капитан Фаредан Сорт созывает встречу…

— Слышал, не глухой.

— Где твой взвод?

— Раскорячился.

— Сразу весь?

— Вчера я готовил. Всего-то желудки прослабило. — Сержант рыгнул. Флакон уловил вонь, напомнившую ему о гнилой рыбе.

— Возьми меня Худ! Где ты сумел рыбки наловить? Среди дороги?

— Я не ловил. Нес с собой. Было трудновато, да, но настоящий служака со всем совладает. Вот осталось малость. Не хочешь?

— Нет!

— Целая армия трусливых сосунков! Не удивляюсь, что Адъюнктесса не спит ночами.

Флакон шагнул прочь.

— Эй, — крикнул Моак. — Передай Скрипу, что ставка в силе.

— Что за ставка?

— Между ним и мной. Все, что тебе надо знать.

— Отлично.

Сержант Мозель и его взвод разместились у сломанного фургона рядом с канавой. Они срывали доски; Острячка и Поденка вытягивали из дерева гвозди, клепки и прочие полезные мелочи, Таффо и Уру Хела под бдительным оком сержанта сражались с осью.

Мозель поднял глаза: — Ты Флакон, что ли? Четвертый взвод Скрипа? Если ищешь Непотребоса Вздорра, то зря. Только что мимо прошел. Гигант, примесь феннской крови.

— Нет, не его. А ты видел Вздорра?

— Ну, не сам я, но Острячка…

Дородная женщина расслышала свое имя. — Да. Я слышала, что он уже тут. Эй, Поденка, кто нам сказал, что он уже тут?

— Кто?

— Непотребос Вздорр, толстая ты корова. О ком еще тут можно говорить?

— Не знаю, кто это сказал. Я краем уха слушала. Думаю, Улыба. Вроде бы Улыба. Ну, я уж покаталась бы с таким парнем…

— Улыба — не парень.

— Да я о Вздорре…

— Ты хочешь спать с Вздорром?

Мозель подскочил к Флакону: — Ты насмехаешься над моими солдатами, а?

— Совсем нет, сержант. Просто пришел сказать, что встреча…

— О да. Слышали.

— От кого?

— Не помню, — пожал плечами тощий сержант. — А это так важно?

— Все сильнее убеждаюсь, что напрасно теряю время.

— Не хочешь времени терять? Ну, ты не уникален.

— А ось вроде не сломана.

— А кто сказал, что сломана?

— Тогда почему вы разобрали фургон?

— Мы так долго глотали пыль из-под колес, что захотели отмщения.

— Но где извозчик? Где грузчики?

Острячка зловеще ухмыльнулась.

Мозель дернул плечом, показал вниз, в канаву. В желтой траве неподвижно лежали четверо связанных, с заткнутыми ртами мужчин.

Взводы сержантов Собелоне и Тагга сгрудились, пялясь на борцовский поединок. Флакон увидел, что бьются Лизунец и Курнос. В дорожную пыль летели монеты, а грузные пехотинцы кряхтели и дергались, сплетясь ногами и руками. Он видел круглое, потное, покрытое пылью лицо Лизунца; солдат медленно моргал и двигал челюстями, как будто что — то жевал. Глаза его, как обычно, выражали непостижимую невозмутимость.

Флакон толкнул Толя, стоявшего справа: — Для чего они дерутся?

Толь скривил тонкие, бледные губы. — Все очень просто. Два взвода, марширующие колонной, сначала один впереди, затем, соответственно, другой, делом доказывая, что пресловутое "боевое братство" есть всего лишь продукт плохой поэзии и вульгарных песен, коими барды тешат презренную толпу. Короче, вранье. Перед тобой кульминация, выявление их низменных, животных инстинктов…

— Лизунец откусил Курносу ухо! — сказал капрал Рим, подошедший слева.

— Ох. Его он и жует?

— Угу. Неплохое занятие…

— А Тагг и Собелоне знают об этой схватке?

— Угу.

— Значит, у Курноса теперь одно ухо и ни одного носа?

— Угу. Придется лицо прикрывать.

— А это не он женился на той неделе?

— Угу. Вон, на Хенно. Она ставит против него. Ну, она в нем не лицо любит — если ты понимаешь, о чем я.

Флакон заметил краем глаза низкий холм, на котором стояли несколько кривых, согнутых деревьев гилдинга. — Это старое кладбище?

— Ну, выглядит похоже.

Флакон молча протолкался сквозь толпу зрителей и вскоре был на земле мертвых. Сержант Бальзам нашелся в тесной яме, вырытой расхитителями гробниц; он двигался кругами, приплясывая, и монотонно бормотал себе под нос.

— Сержант, капитан прик…

— Заткнись. Я занят.

— На закате, в овечьем загоне…

— Прерви заупокойную молитву дальхонезца, и тысячи тысяч поколений твоего рода проведут жизнь под игом проклятия. Волосатые ведьмы украдут твоих детей и детей твоих детей, изрубят в куски, сварят с овощами и клубнями, добавив нити тончайшего шафрана…

— Я закончил. Всех известил. До свидания.

— …дальхонезские шаманы с поясами из змей возлягут с твоей женщиной, и она родит ядовитых покрытых черными кудрями червяков…

— Замолчи, сержант, или я сделаю твою куклу…

Бальзам выскочил из ямы с вытаращенными глазами. — Злодей! Поди прочь! Я тебе ничего не сделал! — Повернулся и помчался в степь достойными газели прыжками.

Флакон повернулся и начал долгий путь в лагерь.

 

* * *

 

Он нашел Смычка собирающим арбалет. Каракатица с интересом смотрел на это. Рядом с ним стоял ящик морантских припасов. Округлые снаряды виднелись из — под сдвинутой крышки — словно черепашьи яйца лежат в песке. Остальные солдаты взвода отошли подальше и подозрительно следили за сапером.

Сержант поднял голову: — Флакон, ты всех нашел?

— Да.

— Отлично. Как поживают в других взводах?

— Славно поживают, — ответил Флакон. Он смотрел на тех, что сидели вдели от костра. — В чем дело? Если коробка рванет, упадут даже стены И'Гатана, а вы и половина армии полетите кровавыми ошметками.

Сослуживцы состроили овечьи морды. Корик вроде бы небрежно встал, хмыкнув: — Да я тут давно сидел. Потом Тарр и Улыба подошли, чтобы охладиться в моей тени.

— Мужик врет, — сказала Улыба. — А ты, Флакон, почему вдруг добровольно вызвался бегать по поручениям капитана?

— Потому что не глуп.

— Да ну? — буркнул Тарр. — Но ты же вернулся?

— Я думал, они уже закончили. — Он отогнал зудевшую у лба муху, сел поближе к костру. — Сержант, вы представляете, что скажет капитан?

— Саперы и щиты, — пробурчал Каракатица.

— Щиты?

— Да. Мы поползем на карачках, а вы остальные будете нас прикрывать от стрел и камней, пока не выроем мины; потом все побегут назад, но как бы быстро все не бежали, надо еще быстрее.

— То есть это путешествие в один конец.

Каракатица оскалился.

— Все будет гораздо хитрее, — сказал Смычок. — Надеюсь.

— Она полезет на рожон, вот что будет.

— Может, да, может, нет. Она захочет, чтобы к моменту оседания пыли большая часть армии еще дышала.

— Минус несколько сотен саперов.

— Мы стали редкостью. Она не захочет нас напрасно тратить.

— Для Малазанской Империи это будет не впервой.

Сержант глянул на Каракатицу: — А может, просто убить тебя сейчас и покончить с проблемой?

— Забудь. Я заберу с собой всех вас. Недоноски жалкие.

Сержант Геслер появился со своим взводом. Они начали разбивать бивуак неподалеку. Флакон заметил, что среди них нет капрала Буяна.

Геслер подошел к ним. — Скрип.

— Калам и Быстрый вернулись?

— Нет. Они пошли дальше вместе с Буяном.

— Дальше? Куда это?

Геслер присел. — Лучше скажу, что рад снова увидеть твою уродливую морду. Может, они вернутся, может, нет. Скажу позже. Все утро провел с Адъюнктессой. У нее много вопросов.

— О чем?

— О том, о чем скажу позже. Так у нас новый капитан.

— Фаредан Сорт.

— Кореланка?

Смычок кивнул: — Похоже, со Стены.

— Значит, ей не впервой получать тычки.

— Да. И давать сдачи.

— Ну, это славно.

— Она ждет сегодня ночью всех сержантов.

— Думаю, нужно идти назад и ответить еще на пару вопросов Адъюнктессы.

— Карак, ты не сможешь вечно избегать встречи.

— Да ну? Следи за мой. Но куда послали капитана Добряка?

Смычок пожал плечами: — Думаю, в такую роту, которой нужно придать форму.

— А нам не нужно?

— Нас труднее напугать, чем всю остальную армию. Думаю, он уже давно махнул на нас рукой. Я не жалею об ублюдке. Сегодняшняя ночная встреча, наверное, будет о вопросах осады. А может, она желает украсть у нас время духоподъемной речью.

— Во славу империи, — скривил рожу Геслер.

— Во имя мщения, — крикнул Корик, привязывавший очередные фетиши к перевязи.

— Мщение славно, пока мстим мы.

— Нет, не так, — отозвался Смычок. — Мщение — мерзкое дело, как ни посмотри.

— Тише, Скрип. Я шутковал. Ты напряжен, потому что ожидаешь осады. Почему бы не сделать грязную работу парой — тройкой Рук Когтя? Понимаешь, просочиться в город и дворец, воткнуть ножик в Леома — и все пошли по домам. Зачем нам настоящий бой, всякое месиво? Что теперь у нас за империя?

Все помолчали. Флакон следил за своим сержантом. Смычок испытывал струну арбалета, но думал явно о другом.

Заговорил Каракатица: — Ласэна стянула их к себе. Держит на коротком поводке.

Геслер бросил на него испытующий взгляд: — Слухи, Карак?

— Один слушок. Что я могу знать? Может, она услышала что-то в шуме ветра.

— ТЫ вот точно услышал, — буркнул Смычок, исследовавший связку арбалетных стрел.

— Только что ветераны, остающиеся на Квон Тали, созваны в Малаз и в Анту.

Смычок поднял голову: — В Малаз? Почему?

— Слушок был темный. Только куда, но не почему. Что-то заварилось.

— И где ты это выудил? — спросил Геслер.

— У новой сержанта, Хеллиан из Картула.

— Вечно пьяной?

— Точно.

— Удивлен, что она что-то может замечать. За что ее высадили здесь?

— Она не хочет рассказывать. Аж лицо у ней перекашивается от вопросов. Видно, оказалась не в том месте не в то время. Но она сначала приплыла в Малаз, потом на транспорте в Нап, потом в Анту. Похоже, она никогда не напивается до полной отключки.

— Ты пытался положить руку ей на бедро?

— Слишком молода, Скрип. Но я и не на такое способен.

— Мутноглазая жена, — фыркнула Улыба. — Думаю, Карак, большего не светит.

— Когда я был мальчиком, — ответил Каракатица, вынимая снаряд (Флакон с тревогой отметил, что это жулёк) и начиная им жонглировать, — каждый раз, как я изрекал что-то неподходящее, папаша спускал с меня штаны и бил до потери сознания. Нечто говорит мне, Улыба, что твой отец оказался слишком мягким. Не умел воспитывать девочек.

— Только попробуй, Карак, и получишь ножом в глаз.

— Будь я твоим отцом, давно бы самоубился.

Она побледнела, но никто этого не заметил — все взоры приковывал летавший под головами снаряд.

— Гренаду положи, — сказал Смычок.

Каракатица иронически поднял брови, но жулёк положил в коробку. — Хеллиан, кстати, смогла найти способного капрала. Это говорит мне, что она умеет думать, пусть хлещет бренди как воду.

Флакон поднялся. — Вот про нее я забыл. Карак, где они встали?

— Около фургона с ромом. Но про встречу она уже знает.

Флакон поглядел на ящик припасов. — Тогда мне надо прогуляться по пустыне.

— Не заходи далеко, — ответил сержант. — Можно наткнуться на воинов Леома.

— Слушаюсь.

Некоторое время спустя он приблизился к месту предполагаемой встречи. За развалинами виднелась куча мусора, примкнувшая к боку ближайшего кургана, поросшая кочками желтой травы. Никого не видно. Флакон двигался к куче; шум лагеря стихал за спиной. Было уже за полдень, но ветер оставался горячим, как выбросы кузни.

Отесанные камни стен и фундаментов, разбитые идолы, куски древесины, кости животных и битые горшки. Флакон вскарабкался на склон кучи, отметив недавние поновления — горшки малазанского стиля, приземистые и покрытые черной глазурью с фрагментами типичных сюжетов: гибель Дассема под И'Гатаном, Императрица на троне, Первые Герои и пантеон Квон Тали. Местный стиль, образцы которого Флакон видывал на марше, более элегантен: удлиненные формы, кремовая и белая глазурь на шейке, переходящая в красную на теле кувшина, многоцветные реалистические картинки. Он замер, увидев здесь один такой кусок, с изображением Собачьей Упряжки. Подобрал, стер пыль с броской сцены. Виднелась часть прибитого к кресту Кольтена, над ним стая яростных ворон. Под ним мертвые виканцы и малазане, пес, проткнутый копьем. По спине пробежал холодок. Он выронил обломок.

Флакон постоял на вершине кургана, оглядел расползшуюся по сторонам тракта малазанскую армию. Носящиеся с донесениями и приказами вестовые; стервятники, бабочки — плащовки и ризаны, снующие вверху подобно туче мух.

Как он ненавидит знамения!

Стянув шлем, Флакон отер пот со лба и повернулся в сторону южного одхана. Наверное, когда-то здесь были плодородные земли. Сейчас — пустошь. Стоит ли она борьбы? Нет, но и мало что другое стоит. Кажется, стоит борьбы жизнь солдата рядом с тобой — так ему часто говорили ветераны, ценящие только свое сомнительное братство. Эти связи родятся из отчаяния. Слияние душ, требующее заботы лишь о членах своего отряда. Что до всего остального мира — полное равнодушие, временами переходящее в озлобление.

"Боги, что я здесь делаю?"

Похоже, пути смертных весьма непривлекательны. Кроме Карака и сержанта, солдаты взвода ничем не отличаются от самого Флакона. Молодость, нежелание оставаться одиноким и брошенным, бравада, призванная скрыть хрупкость души. Разве это удивительно? Юность кажется изменчивой, но на самом деле нет ничего более негибкого и застывшего. Ей нравятся крутые переживания; ей подавай жгучие приправы, чтобы они обожгли горло и воспламенили сердце. Она врывается в будущее, не сознавая себя; а будущее — просто точка, в которой ты оказываешься однажды, побитый и потрепанный, восклицающий: "Какого Худа я здесь делаю?" Понятно. Он предвидит всё это. Ему не надо бабушкиных шепотков, до сих пор отдающихся в мыслях.

Конечно, если верить, что это голос бабушки. Он начинал подозревать нечто худшее.

Флакон перебрался через курган. С южной его стороны почва была изрыта, показывала наслоения более древних отбросов — красноглиняные осколки, тусклые рисунки колесниц, фигур в выспренних позах, в резных митрах и с удивительными мечами — крюками. Местные большие корчаги для оливкового масла включают в свои орнаменты эти старые сюжеты, передают "дух древности". Словно ушедший золотой век на самом деле чем-то отличался от века нынешнего…

Да, это точно мысли бабушки. Ей не за что было хвалить Малазанскую Империю; но еще сильнее она не любила Антанскую конфедерацию, Лигу Ли Хенга и прочие деспотические режимы Квон Тали прежних дней. Ребенком она пережила длительные войны Итко Кана с Каун-Пором, набеги сетийцев, миграции виканцев, поползновения Квона к гегемонии. "Кровь и глупость, раз за разом, — говорила она. — Тяни — толкай. Амбиции стариков, безрассудное рвение молодых. Император хотя бы положил этому конец — нож в спину для серых тиранов, битвы на далеких континентах для молодых да горячих. Это было жестоко — но где бывает лучше? Жестоко, говорю я — но я видела и худшее. Намного худшее".

И вот он сам здесь, на одной из далеких войн. Но его мотив — не юношеское рвение. Нет, кое-что более жалкое. Скука. Но разве ей можно хвастаться? Лучше поднять рваное знамя "правоты и справедливости" и грубо размахивать им.

"Карак толкует о мщении. Увы, он слишком неумело кормит нас подходящими мотивами, да и нас вовсе не распирает от ярости". Он не был уверен… но армия страдает от бессилия. В самой ее сердцевине — пустое место; оно жаждет быть заполненным, но Флакон подозревал, что ожидание может длиться вечно.

Он уселся на землю и начал безмолвные призывания. Вскоре по высохшей почве заспешили ящерицы. Две ризаны уселись ему на ногу, опустили крылышки. Паук — косинога, большой как конское копыто, зеленый — под цвет травы — спрыгнул с камня и приземлился на левое колено. Колдун оглядел пестрое сборище и решил, что этих хватит. Жесты, движения пальцев, безмолвные приказы — разнородные слуги побежали, один за другим, к сараю, в котором ожидалась встреча с капитаном.

Всегда следует знать, насколько широко распахнутся врата Худа во время ближайшего боя.

И тут появилось нечто иное.

Флакон разом вспотел.

Она вышла из полуденного марева, двигаясь как животное. Добыча, не хищник — каждое движение пугливо и осторожно. Тело, покрытое тонким бурым мехом, лицо скорее человеческое, чем обезьянье, и на лице этом — выражение, или, по меньшей мере, способность выражать чувства. Сейчас это было удивление. Женщина была не ниже Флакона, тощая, но с большими грудями и выпирающим животом. Она подходила все ближе.

"Она же не настоящая. Привидение, явление. Память пыльной почвы".

Он увидел, как она нагнулась, забрала в кулак горсть пыли, кинула в его направлении. И хрипло рассмеялась. Песок не долетел, лишь несколько камешков застучало по сапогам.

"А может, это я привидение? В ее лице — удивление от встречи с богом. Или демоном". Он глянул за ее спину — там был призрак саванны, заросшей высокими травами, с рощами и стадами животных. Не то, что есть, а то, что было очень давно.

"О духи, почему бы вам не оставить меня одного?"

Она шла по следу. Следу армии. Могла унюхать ее, увидеть следы, знаки прохождения, может, даже услышать отдаленное клацанье мечей и стук деревянных колес, задевающих за камни старой дороги. Привлеченная страхом и восхищением, она шла за ними, не ведая, как это будущее может отдаваться в ее прошлом, посылать эхо в ее мир. Не ведая, как? Ну, он и сам этого не ведает. "Как будто все суть настоящее, как будто все моменты времени сосуществуют. И вот мы стоим лицом к лицу, слишком невежественные, чтобы разделить веру и понимание мира — и видим все времена в одном мгновении, и это может свести нас с ума. Осторожнее…"

Но отвернуться невозможно, ведь позади ничего нет. Даже самого понятия "позади" — нет.

Он все сидел на земле. Она подходила, издавая звуки странного гортанного языка, полного восклицаний и пауз. Показала на живот, провела по нему пальцем, обрисовывая форму, таящуюся внутри.

Флакон кивнул. "Да, ты несешь дитя. Это понятно. Но я тут при чем?"

Она снова швырнула горсть песка, и теперь он упал ему на грудь. Флакон отмахнулся, но все равно в глазах защипало.

На удивление резкий рывок — и она держит его руку, тянет к себе, кладет на живот.

Он посмотрел ей в глаза — и был потрясен до глубины сердца. Не безмозглая тварь. Эрес'ал. Желание, выраженное в темных, поразительно красивых очах, заставило его мысленно отпрянуть.

— Ладно, — прошептал колдун, и осторожно послал свои чувства в ее чрево, к растущему внутри духу.

"На каждое извращение должен быть ответ. Каждому врагу — свой противовес. Здесь, в Эрес'ал, такой ответ. Ответ на далекое извращение, на растление некогда невинного духа. Возродить невинность. Да… я вижу очень мало… не человек, даже не из нашего мира… от мира лишь то, что принесла сама Эрес'ал. Это пришелец. Из иного Королевства, из мира, лишенного невинности. Чтобы сделать их частью нашего мира, один из племени должен родиться… вот так. Их кровь вольется в поток крови этого мира.

Но почему Эрес'ал? Потому что… о боги… она — последнее невинное создание, последний невинный предок нашего рода. За ней… началась деградация духа. Сдвиг перспективы, отрыв от целого, проведение границ — по земле и в умах. После нее настали… всего лишь мы".

Понимание — УЗНАВАНИЕ — опустошало его. Флакон отдернул руку. Слишком поздно. Он уже знал слишком много. Отец… Тисте Эдур. Дитя во чреве — единственный чистый кандидат на трон Тени — на трон, повелевающий ИСЦЕЛЕННЫМ Магическим путем.

У него будет много врагов. "Так много…"

— Нет, — сказал он, качнув головой. — Ты не можешь молиться мне. Не должна. Я не бог. Я просто…

"Но… для нее я должен выглядеть богом. Видением. Она в духовном поиске, хотя едва ли сознает это. Она идет наощупь, как и все мы… но в ней есть какая-то уверенность. О боги… это же вера…"

Оробевший до потери дара речи, охваченный стыдом, Флакон побежал, вскарабкался по склону кургана, попирая отбросы цивилизаций, черепки и куски штукатурки, ржавые куски металла. Нет, он не хочет. Не может вместить это… эту ее нужду. Он не сумеет быть её… её верой.

Женщина подобралась сзади, обняла руками за шею, перевернула. Затрясла, оскалив зубы.

Флакон дергался в ее руках, задыхался.

Она швырнула его на землю, оседлала, подняла кулаки, словно желая ударить.

— Ты хочешь, чтобы я стал твоим богом? — пропыхтел он. — Отлично! Валяй! — Он уставился ей в лицо, обрамленное поднятыми руками и ослепительным светом солнца.

"Вот так чувствуют себя боги?"

Вспышка — словно кто-то вытянул меч. Ум его наполнило алчное шипение стали. Какой дерзкий вызов…







Сейчас читают про: