double arrow

Пятьдесят шесть дней после Казни Ша'ик 33 страница


Она сообразила, что, встав в солдатский строй, она попалась в чью-то сеть, и нет никаких гарантий, что удастся выпутаться. Вовремя.

Слишком все смешалось, и это тревожит. Она не уверена, что выйдет победительницей из схватки с Каламом. "В бою лицом к лицу — шансов мало…" Сейчас он настороже. Честно говоря, она сама виновата. Пыталась оценить его бдительность… да и просто заносилась. "И еще — старалась послать по неверному следу".

Ну, похоже, они тоже играли с ней.

Неупокоенные ящерицы Кодл и Телораст шли на значительном отдалении от взводов, хотя Апсалара все время ощущала их присутствие где-то в пустошах, к югу от тракта. Причины их желания не отстать от нее непонятны, но сейчас они хотят всего лишь наблюдать. Ясно, у них есть тайные цели и замыслы; среди этих замыслов, вполне вероятно, есть и предательство. "И в этом сходство всех нас, здесь собравшихся…"

 

* * *

 

Они шли по каменистой дороге. Сзади Флакона бранился сержант Бальзам. Этот обмотанный тряпьем вояка в шлепающих драными подметками, обгорелых сапогах громко озвучивал свалившиеся на всех вышедших из-под И'Гатана беды. Они шли все медленнее, потому что камни врезались в подошвы, лопались мозоли, солнце воздвигало на пути стену нестерпимой жары. Движение стало неравной, изматывающей борьбой за каждый шаг.




Если каждый солдат нес по ребенку, то Флакон тащил маму — крысу и ее выводок. Крыса восседала на плече, ее отпрыски таились в тряпке на сгибе локтя. Это уже не смешно, а скорее отвратительно… он сам понимал, но не мог бросить новых… союзников.

Рядом с Флаконом двигался сетийский полукровка Корик. Он увешался свежими костяшками пальцев, и больше на нем ничего не было. Каждая фаланга привязана к косичке — шаги вызывали бряцание и тихий шелест. Звуки, просто-таки пугавшие Флакона.

Корик тащил целый запас в кувшине с отбитым краем, который нашел на дне одной из разграбленных могил. Разумеется, намерен раздавать амулеты солдатам. "Вот только найти бы подходящую одежду".

Маг уловил короткий стук в одном из сухих русел слева. "Клятые скелеты — ящерицы. Ловят моих шпионов". Интересно, чьи они. Разумно считать, что они связаны со смертью и являются слугами Худа. Он не знал среди солдат отряда магов, использующих Магический путь Худа — но ведь умеющие это делать никогда не хвастаются. Целитель Мертвяк? Но зачем ему здесь духи — помощники? К тому же, чтобы связать двух духов, нужно быть могучим магом или жрецом. Нет, не Мертвяк. Кто же?

Быстрый Бен. Вокруг колдуна слишком много Магических путей. Скрипач обещал свести их накоротке, но сам Флакон не горел желанием. К счастью, сержант позабыл про свой взвод, захваченный в плен внезапным явлением старых приятелей.



— Проголодался? — спросил Корик.

Флакон удивленно оглянулся: — Ты о чем?

— На первое сосунки на вертеле, на второе тушеная крыса — ты ведь за этим их несешь?

— Ты больной.

Улыба повернула голову и одарила их мерзким смешком. — Точно подмечено. Корик, кончай — ты уже выбрал годовую квоту на шутки. А Флакон крыс не съест. Он женился на мамочке и усыновил помет — ты, Корик, просто пропустил церемонию. Охотился за костями. Жаль, ведь мы все рыдали.

— Упустили шанс, — кивнул сетиец Флакону. — Нужно было забить ее до бесчувствия и бросить в тоннелях.

"Хороший знак. Дела идут почти как обычно. Вот только загнанный блеск в глазах…" У каждого солдата, прошедшего через пламя И'Гатана. В некоторых культурах, вспомнил маг, есть ритуалы похорон и воскресения. Обряды перехода. Но у них возрождение получилось горьким. Вышли они не очищенными, не обновленными. Нет, груз на плечах кажется еще большим. Возбуждение выживших, улизнувших из самой тени под вратами Худа оказалось на редкость краткосрочным.

А должно было быть иначе. Чего-то не хватает. Сжигателей Мостов закалила Святая Пустыня Рараку — "а нам что, И'Гатана недостаточно?" Казалось, что солдат закаляли слишком долго, отчего все стали хрупкими и ломкими. Еще один удар — и рассыплются.

Впереди капитан объявила остановку; за звуком ее голоса последовал хор проклятий и стонов облегчения. Тени тут нет, но движение сквозь зной еще хуже, чем отдых на обочине. Хоть мозоли и ожоги на ногах перестанут болеть. Флакон проковылял в канаву и сел на камень. Сквозь пот следил, как Мертвяк и Замазка ходят среди солдат, исполняя долг целителей.



— Видел капитана Алых Клинков? — спросила присевшая рядом Улыба. — Похоже, будто только что с парада.

— Нет, — отозвался капрал Тарр. — Она закопчена и обожжена, как и должно быть.

— Но волосы остались.

— Ага, вот в чем дело, злюка, — сказал Корик. — Бедняжка Улыба. Ты уже поняла, что они не отрастут? Никогда! Быть тебе лысой до конца дней…

— Врешь!

Флакон услышал затаенную дрожь в голосе и сказал: — Да врет он всё.

— Знаю. А что насчет черноволосой на коне? Кто-нибудь ее узнал?

— Скрипач узнал, — сказал Тарр. — Думаю, из Сжигателей.

— Она меня нервирует. Похожа на ассасина Калама. Не терпится кого-нибудь убить.

"Подозреваю, что ты права. Но Скрипач не особенно боится".

Тарр продолжил: — Корик, когда начнешь делить собранные кости?

— Хочешь сейчас? Бери.

— Давай.

 

* * *

 

В горле першит, кожа покрылась слоями пота, хотя по спине пробегает озноб… Сержант Хеллиан встала на дороге. Она слишком утомлена, чтобы идти, и слишком больна, чтобы сесть на обочине — боится, что встать не сможет, просто свернется в дрожащий комочек, пока муравьи не закончат ползать под кожей и кожа не отвалится кусками, как у линяющего оленя. Тогда гады выйдут из — под нее торжественным маршем, тоненькими визгливыми голосками распевая песнь победы. Ясно, все дело в выпивке. Точнее, в отсутствии выпивки.

Мир вокруг слишком резок, слишком отчетлив; всё неправильно, вообще всё не так. На лицах видны лишние детали — все эти морщинки и пятна никогда не были так заметны. Она с потрясением осознала, что вовсе не является среди них самой старой (не считая чудища Каракатицы). Ну, хоть одно хорошее последствие вынужденной трезвости. Но если бы лица исчезли вместе с морщинами, она была бы счастлива. Увы, они не только не исчезают, но и морщины показывают. Как тут быть счастливой!

Уродливые люди посреди уродливого мира. Вот единственный вывод из трезвого воззрения на вещи. Куда лучше, когда мир размыт — она не замечала ничего, ни пятен, ни вони, ни бородавок, ни волос в носах, ни косых взглядов. Не слышала сочувственных замечаний и шепотков за спиной.

Хеллиан резко повернулась, уставившись на капралов. — Думаете, не слышу? Тихо, или я отрежу себе ухо. Вам же хуже будет.

Нерв и Увалень перекинулись взглядами. Нерв сказал: — Мы вообще молчим, сержант!

— Хорошая попытка.

Суть проблемы в том, что мир оказался больше, чем она воображала. Больше логовищ для пауков, чем смертный сможет счесть за тысячу жизней. Да оглянитесь вокруг! Тут не одни пауки. Тут есть мухи, кусающие и втискивающие яйца под кожу. Громадные серые бабочки, любящие по ночам скусывать струпья с ваших ран. Подбираются совсем незаметно… Скорпионы разламываются надвое, когда на них наступишь. Комары, приносящиеся с ветерком. Черви, гнездящиеся в уголках ваших глаз: они прокладывают красные ходы под склерами, а когда подрастут, заползают в ноздри. Песчаные клещи, пиявки, летучие ящерицы и жуки в дерьме.

У нее все тело паразитами кишит. Она чувствует. Под кожей крошки — муравьи и скользкие глисты, впиваются в плоть, жуют мозги. Когда выветрился сладкий запах алкоголя, им захотелось наружу.

Каждый миг она ожидала, что взорвется, что мерзкие твари полезут наружу, а тело сожмется, как пустой бурдюк. Сто десять тысяч мелких гадов, всем опохмелки надо.

— Однажды я его отыщу, — сказала она слух. — Однажды.

— Кого?

— Того жреца — беглеца. Я намерена его отыскать, связать и набить тело червяками. Засунуть в нос, в пасть, в глаза. И в остальные дырки.

Нет, взрываться нельзя. Пока. Пусть кожаный мешок остается целым. Она заключит с муравьями и червями сделку. Перемирие. Кто сказал, что жуков нельзя убедить?

— Тут дело в жаре, — произнес Нерв.

На него уставились все.

 

* * *

 

Геслер осматривал солдат, усевшихся или лежащих у дороги. Солнце готово закончить то, что не удалось огню. Солдаты сбросили порванную одежду, как змеи кожу, и дочерна загорелые руки — ноги — лица контрастировали с бледными торсами. Но белизна давно уступила место красным ожогам. Сам Геслер оказался исключением среди обгоревших выходцев И'Гатана: его золотистая кожа не поддавалась лучам жгучего солнца пустыни.

— Боги, им нужна одежда.

Буян сзади фыркнул. Самое большее, чего от него можно было добиться после известия о гибели Честняги.

— Они скоро сгорят, — продолжал Геслер. — Замазка и Мертвяк делают, что могут. Пора догнать Четырнадцатую. — Он отыскал взглядом начало колонны и встал. — У всех мозги не работают, даже у капитана.

— Чему тут удивляться, — уныло ответил изможденный Скрипач.

Геслер кивнул в сторону Апсалары: — Она могла бы поехать вперед, остановить армию. Заставить их привести лошадей, мундиры и оружие. Воду, еду. Иначе мы застрянем.

Апсалара медленно вставала, отряхивая пыль с лосин. — Я могу, — сказала она спокойно.

Калам встал и чуть не столкнулся с капитаном Фаредан Сорт. — Сержант прав. Мы упустили из виду очевидное.

— Кроме того, что доверять ей нельзя, — чуть помедлив, отозвалась капитан. — Лучше, если лошадь возьмет один из наших.

Апсалара нахмурилась, пожала плечами. — Как хотите.

— Кто тут лучший ездок? — спросил Калам.

— Мазан Гилани, — ответил Скрипач. — Она из панцирной пехоты, но…

Фаредан Сорт уже обшаривала взглядом тракт. — Из какого взвода?

— Тринадцатый, взвод Урба. Вот та, что стоит. Высокая дальхонезка.

 

* * *

 

Миндалевидные глаза Мазан Гилани еще сильнее сузились, когда она увидела идущих к ней ветеранов.

— У тебя проблемы, — буркнул Слабак. — Ты что-то натворила, им нужна твоя кровь.

Все казалось очевидным. Мазан даже не стала тратить слова. Вместо этого принялась вспоминать все, что случилось недавно. Много чего случилось… но вряд ли хоть что-то могло так скоро выйти наружу. — Эй, Слабак, — проговорила она.

— Что?

— Помнишь крюк — нож у меня в мешке?

У солдата даже глаза засияли. — И?

— Он не тебе. Пусть берет Лизунец.

— Спасибо, Мазан! — сказал Лизунец.

— Я всегда знал, — встрял Ханно, — что ты запала на Лиза. Я всегда чую такое.

— Да нет. Просто не люблю Слабака.

— Почему это ты меня не любишь?

— Просто не люблю.

Все замолчали, потому что подошли старшие. Сержант Геслер обратился к Мазан: — Ты нужна нам, солдат.

— Очень мило. — Она видела, что его взор задержался на почти голом теле, особенно на больших, с темными сосками грудях. Сержант моргнул и взглянул ей в глаза.

— Нам нужно, чтобы ты взяла лошадь Апсалары и догнала Четырнадцатую. — Это сказал Смычок, или Скрипач, или как там его. А Геслер, похоже, язык проглотил.

— Всего — то?

— Да.

— Ясно. Хорошая лошадь.

— Ты должна убедить Адъюнктессы, что мы живы, — говорил Скрипач. — Попросить припасов и лошадей.

— Слушаюсь.

Женщина, которая, очевидно, и была Апсалара, подвела лошадь и передала поводья. Мазан Гилани вскочила в седло. — У кого есть запасной нож или что-то такое?

Апсалара достала нож из — под плаща и отдала солдату. Тонкие брови Мазан поднялись: — Кетра? Подойдет. Когда увидимся — верну.

Апсалара кивнула.

Дальхонезка послала лошадь вскачь.

— Она доедет быстро, — заметил Геслер, увидев, как обогнавшая колонну женщина подгоняет лошадь.

— А мы немного отдохнем, — сказала Сорт, — и возобновим движение.

— Можно просто подождать, — предложил Смычок.

Капитан молча покачала головой.

 

* * *

 

Солнце опускалось к горизонту, окрасив воздух багрецом — словно над землей протянулись полосы свежесодранной кожи. Небо заполнили криками и мельтешением крыл тысячи устремившихся к югу птиц. Они летели высоко — мелкие пятнышки, мечущиеся без видимого порядка — но голоса их хорошо слышались на поверхности. И звучали они хором ужаса.

К югу, за грядой стертых временем холмов и извилинами пересохших ручьев, равнина превращалась в солончаки, за которыми лежало море. Некогда тут возвышалось плато, за тысячи тысяч лет размытое и обрушенное подземными реками и потоками. Прежде большие пещеры завалило камнями, а некоторые стали озерцами или лужами густого ила; в темноте, под слоями грязи, таились потолки и стены, расписанные древними Имассами, а также скопища их окаменевших костей.

На том плато стояло селение, маленькое и скромное, однако обнесенное стенами — хаотическое скопление домов, бывших жилищами не более чем для двадцати семей. Высокие стены не имели без дверей: входили и выходили обитатели через крыши, по лестницам — шестам.

Ядет Гарат, первый город человеческой расы, стал ныне всего лишь обломками, потонувшими в иле, глубоко погрузился, незримый никому, в соленое болото. История не сохранила ничего, кроме исковерканных на разные лады вариантов его названия. От поколений, населявших его, не осталось ни имен, ни сказаний, ни самих костей.

Деджим Небрал припоминал населявший эти руины народ рыбаков. Они строили на солончаках приземистые хижины, пересекали озера на круглых кожаных лодках, ходили по платформам, перекинутым над извитыми каналами и болотинами. Они вовсе не были потомками строителей Ядет Гарата. Они не знали, что таится под наносами ила. Вот несомненная истина: даже память истлевает и умирает, и у жизни не было единого ростка. Ядет Гарат не был стволом, от которого произошел род людской — нет, род людской подобен лесу, и когда падает одно прогнившее дерево, оно быстро пропадает под корнями других, в вязкой глине.

Деджим Небрал припоминал народ рыбаков, их кровь, отдававшую моллюсками и рыбой, несвежую, мутную, пропахшую глупостью. Если мужчина или женщина не умеет помнить, он или она заслужили свою участь: смерть, уничтожение, растворение. Это не воля богов — это воля самой природы, законов мироздания. Равнодушный закон, столь пугающий и удивляющий человеческие умы.

Земля опускается. Море нападает. Дожди идут, а потом кончаются. Леса умирают и встают вновь, и умирают еще раз. Мужчины и женщины собираются в темных хижинах, прижимая к себе детей, и умоляют о милости… напрасно… ибо всем суждено стать серыми и белыми кусочками почвы, недвижными, как недвижна память звезд в давно умершем небе полуночи.

Воплощать законы природы — таково назначение Деджима. Для забывающих опасны даже их собственные тени. К забывающим смерть приходит неожиданно.

Т'ролбарал вернулся к месту, на котором был Ядет Гарат, словно влекомый отчаянным инстинктом. Деджим Небрал умирает от голода. После атаки на караван и столкновения с магом он бредет сквозь пустые, бесплодные земли. Здесь нет ничего, кроме вздувшихся, почерневших трупов. Зараженная плоть не способна его напитать.

Разум Дивера сдался под напором животных желаний; эти ужасные путы влекли его по тропе старых воспоминаний о местах хорошей охоты, где свежая кровь лилась когда-то в семь горл.

Канарбар Белид: только пыль. Вифан Та’ур, великий город на уступе утеса: пропал даже сам утес. Кажущиеся гравием мелкие обломки керамики — вот что он нашел на месте Миникенара, города, процветшего на берегах высохшей ныне реки. От череды деревень к северу от этого города не осталось ничего. Деджим Небрал усомнился в собственных воспоминаниях.

Он тащился между неровными холмами и вонючими болотами, отыскивая очередную деревню рыбаков. Увы, в прошлый раз он оказался слишком усердным, и никто не решился поселиться на месте резни. Может быть, ужасные воспоминания остались, витают над бледной водой болот. Может быть, болотные газы выносят на воздух вопли и стоны — и подплывшие слишком близко лодочники — островитяне бормочут "чур меня" и резко выворачивают кормила.

Слабеющий, сгорающий от жары Дивер брел через изъеденный временем мир.

Пока его носов не достиг слабый запах.

Животное и женщина. Живые, дышащие. Близко.

Т'ролбарал — пять темных порождений кошмара — поднял головы и посмотрел на юг. Глаза его сузились. Там, за холмами, на неровной тропе, бывшей проторенным трактом в Миникенар… Дивер побрел туда, и пыль медленно оседала за ним.

 

* * *

 

Мазан Гилани замедляла бег коня, потому что тени сгущались, говоря о близости ночи. Дорога стала опасной — множество камней, узких промоин. Многие годы не случалось ей скакать налегке — никаких доспехов, лишь набедренная повязка — и мысли блуждали, возвращаясь к жизни на равнинах Даль Хона. Тогда она была стройнее. Высокая, изящная, с юной кожей, блестящая, невинная. Налитые груди, полосы жира на бедрах и пояснице — это пришло потом, с двумя детьми, которые остались на попечении матери, дядюшек и тетушек. Всякий взрослый человек имеет право странствовать; но до малазанского завоевания немногие выбирали этот путь. Почти все навек оставались среди взрастивших их родичей, среди заботящихся об их здоровье шаманов, ведуний и знахарок.

Конечно, Малазанская империя изменила всё. Старики оставались дома, но уже во время молодости Мазан Гилани многие мужчины и женщины отправлялись исследовать мир. Рождалось меньше детей, стало больше полукровок, ведь воины возвращались с женами, а воительницы — с мужьями; новые обычаи проникли в жизнь Даль Хона. Но одно правило сохранилось. "Мы всегда возвращаемся домой. Когда кончается срок странствий".

Ей недоставало степей, молодых и свежих ветерков. Нависающих дождевых туч, грома бредущих по привычным путям диких стад. И особенно скачек на могучих, едва прирученных дальхонезских конях, чьи бока исчерчены слабыми, но вполне различимыми полосками — следами смешивания с зебрами. Они мчались — и словно тростник колыхался под ярким солнцем. Ярые, любящие взбрыкнуть и укусить, сверкающие злыми красными глазами. О, как она любит коней!

Конечно, лошадь Апсалары более изысканной породы. Длинноногая, грациозная — Мазан не переставала восхищаться игрой крепких мышц под кожей, блеску разума в черных, текучих глазах.

Тут лошадь вдруг бросилась в сторону, замотала головой. Удивленная Мазан потянулась за ножом кетра, вложенным в складку луки седла.

Вокруг прорисовались тени — и ринулись на нее. Лошадь завизжала, попятилась. Брызнула кровь.

Мазан Гилани перекатилась через круп лошади, освободив бьющееся животное. Приземлилась в полуприседе и сразу вонзила лезвие в темнокожую тварь. Почувствовала, что нож вошел глубоко, отрезая концы лап. Крик животной боли — чудище отпрянуло и встало на все четыре лапы. Обрубленные передние лапы захромали.

Перехватив нож, она подскочила поближе и вонзила острие в чешуи кошачьей шеи. Зверь сжался и начал падать.

Слева раздался звук падения — лошадь была на земле, четыре твари вгрызались в ее бока. Судорожно дергались ноги; затем животное перевернулось, обнажив брюхо. Чудища с рычанием выпустили ей кишки.

Мазан перескочила через убитого демона и побежала в темноту.

За ней увязался другой демон.

Слишком быстрый. Шаги звучали прямо за спиной. Потом замерли.

Женщина бросилась ничком, перекатилась и заметила промельк вытянутого тела сверху. Мазан успела полоснуть ножом, повредив сухожилие на задней правой лапе.

Демон завизжал, дернувшись в полете; пораненная лапа согнулась, отчего он, приземлившись, неловко упал.

Мазан метнула нож. Тяжелое лезвие ударило под лопатку демона, оторвав порядочный кусок мышцы, и отлетело в темноту.

Дальхонезка успела вскочить на ноги и бросилась на шипящего зверя.

В правое бедро впились когти, заставив женщину потерять равновесие. Она упала, больно ударившись о кучу камней; левое плечо онемело. Пытаясь затормозить скольжение вниз по склону, к демону, Мазан уперлась ногой в землю и пропахала глубокую борозду. Потом полезла наверх, швыряя назад пригоршни песка и гравия.

В левую руку воткнулось что-то острое — она обнаружила лежащий на склоне нож. Мазан схватила рукоять скользкими пальцами и продолжила отчаянно карабкаться.

Еще один прыжок — и зверь был рядом с ней. Однако склон провалился, и его, шипящего и плюющегося, понесло вниз.

Мазан добралась до вершины холма, встала и вслепую побежала в темноту. Сзади слышался шелест почвы: демон еще раз попытался вылезти — и снова сполз вниз.

Ей удалось не упасть в глубокий и узкий овраг. Еще два шага — и женщина припала к земле, услышав, как тьму вспорол оглушительный вой.

На него ответил другой вой. Звук, отдающийся эхом в расселинах — будто тысячи душ падают в Бездну. Ноги Мазан сковал ледяной страх, воля и силы покинули ее. Она лежала на колючих камешках, и тяжелое дыхание поднимало облачка праха перед губами; глаза широко раскрылись, но не видели ничего, кроме россыпи скальных выступов вокруг овражка.

Откуда-то снизу, где остался растерзанный конь, послышалось шипение трех или четырех горл. Эти странные, почти человеческие голоса полнились страхом, паникой.

Темноту заполнил третий рев, пришедший с юга; она чуть не потеряла рассудок. Заметила, что прочертила пальцами правой руки глубокие полосы в почве. Левая все еще сжимала рукоять кетры — так крепко, как позволял остаток сил.

"Это не волки. О боги, что за глотки способны издать такие…"

Слева, очень близко, послышалось громкое ворчание. Она невольно повернула голову, и мороз пробрал парализованное ужасом тело, спустился в спекшуюся землю, будто намереваясь пустить корни. Волк, но не обычный волк, спускался по уступам прямо к тому оврагу, где лежала она — больше волка, ростом с дикую лошадь, серый или черный — темнота не дала понять. Замер, стоя в профиль к ней — его внимание привлекло что-то внизу, на дороге.

Затем тяжелая голова повернулась; Мазан Гилани поняла, что светящиеся янтарные глаза смотрят прямо на нее. Будто два провала, ведущие к безумию.

Сердце замерло в груди. Она не могла вздохнуть, тем более — отвести взор от угрожающих глаз зверя.

Потом глаза медленно — очень медленно — сомкнулись, став щелками. Голова повернулась вперед.

Зверь потопал к гребню холма. Помедлил, глядя вниз, и исчез из вида, спустившись по склону.

Воздух, полный пыли, вдруг хлынул в легкие. Она закашлялась — а кто бы смог вытерпеть? — и сжалась в комочек, задыхаясь и перхая, сплевывая густую мокроту. Беспомощная, сдавшаяся — отказавшаяся от всякого действия. Мазан Гилани кашляла и ожидала возвращения чудовища, которое подхватит ее громадными челюстями, перекусит шею, позвоночник, раздавит ребра, вырвет сердце.

Дыхание медленно восстанавливалось. Она лежала на пропитавшемся потом грунте, дергаясь и содрогаясь.

Слыша крики птиц высоко в небе. Небесные голоса, уходящие на юг. Летящие так быстро, как позволяют крылья.

А ближе… ни звука.

Мазан Гилани перевернулась на спину и уставилась вверх незрячими глазами. Кровь капала из порванного бедра. "Вот бы Лизунец и другие услышали…"

 

* * *

 

Деджим Небрал мчался сквозь тьму: три быстрых зверя и четвертый, хромающий и уже далеко отставший. Он слишком ослаб, обезумел от голода, потерял ловкость — поэтому еще один член Дивера был убит простой женщиной, и притом безо всякого труда. Она также сумела одним движением ножа изуродовать второго.

Т'ролбарал нуждался в пище. Кровь лошади едва начала утолять безграничную жажду, но даже от этой порции по телам пронесся отзвук силы, надежды на выздоровление.

За Небралом охотятся. Какая наглость! Вонь врагов заполнила воздух; казалось, ветер приносил ее со всех сторон, кроме той, что впереди. Ярость древней жизни, смертельная угроза — Т'ролбарал страдал от этого ощущения. Что за звери за ним гонятся?

Четвертое тело, плетущееся уже в половине лиги позади, чувствовало близость преследователей. Они шли незаметно, как будто не желали слишком приближаться, приканчивать раненого Дивера. Их присутствие обнаружил рев… но с тех пор за спинами была тишина и чувственное ощущение чьей — то близости.

Они просто играют с Небралом. Понимание раздражало Т'ролбарала, кислотой кипело в тяжело стучащих сердцах. Будь он здоров, будь его семь, а не три и обрубок сзади — твари познали бы страх и боль. Даже сейчас Небрал планировал залечь в засаду, используя раненое тело как приманку. Но это очень рискованно — никто не смог бы предсказать, сколько тварей охотятся за ним.

Да, шансов мало. Он отчаянно бежит, как заяц. Он беспомощен в чужой игре.

Передовые трое Диверов перестали чуять запах врага. Неудивительно. Немногие способны померяться с Деджимом Небралом в скорости. Похоже, они удовлетворятся забавой с раненым, дав оставшимся троим возможность разглядеть врагов, опознать и запомнить, готовя жестокую месть.

Но таинственные твари не показывались, не спешили рвать на куски раненого. Даже отставший член своры переставал чуять вражью вонь.

Бессмыслица.

Деджим Небрал замедлил бег. Он чувствовал любопытство и, в немалой степени, беспокойство.

 

* * *

 

Благословенная прохлада сменилась промозглым холодом. Ночь опустилась на бредущих солдат, вызвав поток новых жалоб. Баюкая на груди девочку, Скрипач шел в дух шагах сзади Калама и Бена; за ним почти неслышно ступала Апсалара.

Лучше, чем палящее солнце и жара… но не намного лучше. Обгорелая кожа на плечах быстро теряла тепло, производимое утомленными телами. Наиболее пострадавшие уже тряслись в ознобе, словно заблудившиеся в лесу дети, и лихорадка окружала их видениями. Уже не раз кто-то кричал от ужаса, углядев в темноте громадных чудищ. Они бродили вокруг, сверкая глазами — углями оттенка стылой крови. Так рассказывала Поденка, поражая окружающих нежданно проснувшимся поэтическим талантом.

Но, как все чудовища, рождаемые воображением детей, они не подходили близко, не показывали себя. Поденка и Гвалт клялись, что видели… кого-то. Они мчались рядом с колонной, но много быстрее, и вскоре пропали впереди. Всего лишь видения лихорадящего ума, сказал себе Скрипач.

Но даже он чувствовал нарастающую тревогу. У них действительно появилась компания, там, во тьме, среди канав, оврагов и каменных осыпей. Недавно ему послышались голоса, как будто вдалеке кто-то спускался с небес. Но голоса скоро утихли. А вот нервы его не успокаивались. Похоже, он сдается усталости; похоже, лихорадка захватывает и его рассудок.

Быстрый Бен резко повернулся и начал всматриваться во тьму.

— Что там? — тихо спросил сапер.

Колдун поглядел на него, потом снова во тьму, и промолчал.

Еще десять шагов. Калам вытащил кинжалы из ножен.

"Вот дерьмо!"

Он замедлил шаг, чтобы оказаться рядом с Апсаларой, и попытался задать вопрос, но она жестом приказала молчать.

— Будь настороже, сапер. Думаю, нам бояться нечего… но и я могу ошибаться.

— Так кто там? — требовательно сказал он.

— Часть сделки.

— И что это должно значить?

Она рывком вскинула голову и будто понюхала ветер. Голос прозвучал громко и тревожно: — Все с тракта — на южную сторону — БЫСТРО!

Команда пролетела вдоль старинной дороги, родив слабое эхо ужаса. Оказаться без оружия, без лат — что может быть страшнее для солдат? Они падали на обочину, прячась среди теней, затаив дыхание и широко раскрыв глаза. Уши малазан пытались уловить в темноте самые слабые звуки.

Низко пригнувшись, Скрипач двинулся к своему взводу. Если сюда приближается недруг, лучше погибнуть со своими подчиненными. Он уловил шумок сзади и обернул голову. Корабб Бхилан Зену'алас. Воин сжимал толстую, расширенную на конце палку — не сук, а скорее обломок корня гилдинги. — Где ты его нашел? — прошипел сапер.

Ответом послужило дерганье плеч.

Дойдя до взвода, Скрипач замер. Рядом показался Флакон. — Демоны, — зашептал он, — вон там… — Кивок указал на северную сторону дороги. — Сначала я думал, это покров морского зла с побережья, тот, что вспугнул птиц в заливе…

— Покров чего?

— Но это не он. Ближе. Я заметил ризан и заставил подойти поближе к твари. Чертовски большой зверь, сержант. Нечто среднее между волком и медведем, но размером с бхедрина. Он двигался на запад…

— Ты не разорвал связь с ризанами?

— Они слишком голодные, чтобы повиноваться — а я еще слаб, сержант…

— Не беспокойся. Ты сделал все, что смог. Итак, волкобык или медведебык бредет на запад…

— Да, он прошел от нас в пятидесяти шагах. Не верю, что он мог нас не учуять. Похоже, его добыча — не мы.

— Так мы ему не интересны?

— Надеюсь, сержант.

— И что это значит?

— Ну, я послал туда плащовку, чтобы изучить воздух — они могут чувствовать зверей, когда те движутся и нагревают воздух — жар тела остается на некоторое время видимым, особенно в холодную ночь. Бабочки — плащовки нуждаются в таком чувстве, чтобы избегать ризан — хотя это не всегда им…

— Флакон, я не натуралист. Что ты увидел или почуял через треклятую бабочку?

— Ну, эти твари быстро бегут на запад, сходясь…

— Выражаю благодарность командования! Рад, что ты наконец добрался до сути.







Сейчас читают про: