double arrow

МАГАЗИННЫЕ ВОРЫ БУДУТ ВЫПОРОТЫ, ИСХЛЁСТАНЫ, ОТШЛЁПАНЫ, ВЫСЕЧЕНЫ ДО КРОВИ, А ЗАТЕМ ПЕРЕДАНЫ В РУКИ ЗАКОНА. 3 страница


Изнасилование произошло около десяти вечера, в пятницу, в начале марта. Она заперла дверь кабинета, оставив компьютер внутри, и пошла к станции метро в нескольких кварталах оттуда.

Ночь была холодная, ясная, жёлтый свет фонарей придавал мёртвой траве и голым деревьям призрачную осеннюю серебристость. Никого не встретив, она торопливо пересекла кампус и замешкалась у Седьмой улицы. Если пойти сначала по Седьмой, а потом свернуть на Мичиган‑авеню, будет дольше, но безопаснее. Короткий путь быстрее, но администрация Аргуса и местная полиция предупреждали студенток, чтобы те не ходили там после наступления темноты. Джейн постояла с минуту, созерцая пустынный парк через дорогу; потом, решительно глядя прямо перед собой, энергично взяла с места, пересекла Седьмую и пошла коротким путём.

Крошащийся асфальт пересекал заросшее травой пространство пустыря, по которому были разбросаны битые бутылки и пять или шесть тощих, пыльных дубов. Там, где заканчивалась трава, неширокая дорога опоясывала квартал заброшенных домов в свете редких фонарей. Большая часть фонарей была разбита, а один упал, когда в него врезался автомобиль, – покорёженный бампер ещё висел на столбе. Аккуратно переступая через осколки, Джейн добралась до тротуара перед заколоченными домами и быстрее зашагала к ярко освещённому перекрёстку на Мичиган‑авеню, ко входу в метро.




Она его так и не увидела. Знала, что он был там; знала, что у него было лицо и одежда; но ничего из этого так и не смогла потом вспомнить. Ни его прикосновений, ни запаха; только нож, который он держал в руке – довольно неуклюже, поняла она позже, возможно, его и удалось бы вырвать, – и те несколько слов, которые он сказал ей. Сначала он ничего не говорил, просто схватил её и поволок в тупик между домами, пальцами зажимая ей рот, а тыльной стороной ладони давя на горло так, что она чуть не задохнулась. Толкнув её на кучу сухих листьев вперемешку с принесёнными ветром рваными газетами, он сдёрнул с неё брюки, разорвал куртку, рывком расстегнул рубашку. Она слышала, как ударилась о кирпичи и откатилась в сторону пуговица. В отчаянии ей вдруг вспомнились слова из одной брошюры об изнасиловании: не бороться, не сопротивляться, не делать ничего такого, что могло бы побудить насильника убить её.

Джейн не боролась. Вместо этого она как бы разделилась натрое. Одна её часть стояла неподалёку на коленях и молилась, словно в детстве, не сосредоточенно, а машинально, стараясь побыстрее покончить с гирляндами слов. Вторая её часть подчинялась мужчине, глухо и слепо. А третья парила над двумя первыми и наблюдала, медленно помахивая руками, чтобы удержаться в воздухе.



– Попробуй, убеги, – прошептал мужчина. Она не видела и не чувствовала его, хотя его руки всё время были на ней. – Попробуй, убеги.

Она помнила, что сопротивляться нельзя, однако по шуму, который он производил, и по тому, как он дёргал её, она поняла, что именно это его и возбуждает. Ей не хотелось его сердить; тихо пискнув, она попыталась стряхнуть его со своей груди. Почти сразу он застонал, а несколькими секундами позже скатился с неё сам. Только его ладонь задержалась на мгновение на её щеке. Потом он вскочил на ноги – она слышала, как он возится с молнией, – и убежал.

Тогда девушка, которая молилась, и девушка, которая парила в воздухе, тоже исчезли. Осталась только Джейн, которая, кое‑как прикрывшись порванной одеждой, выползла из тупика и побежала, крича и пошатываясь, к метро.

    

Приехала полиция, «Скорая». Её повезли сначала в участок, оттуда в городскую больницу, адское местечко, скудно освещенное, с бесконечными подземными коридорами, ведущими в тёмные комнаты, где одинокие фигуры лежали на кроватях, узких, как больничные каталки. Там ей причесали лобок, и все отделившиеся волоски сложили в стерильный конверт; взяли образец спермы и посоветовали сдать анализы на ВИЧ и другие инфекции. В больнице она провела всю ночь, проходя разные осмотры и ожидая новых. Сообщить полиции номер телефона родителей или кого‑нибудь ещё она отказалась. Перед самым рассветом ей наконец‑то дали уйти, предварительно вручив полный пакет брошюр из местного кризисного центра для изнасилованных. Там были «Новая надежда для женщин», «Плановое материнство» и визитка следователя, которому передали её дело. Детектив подвёз её домой на патрульной машине; когда они остановились перед зданием, где она жила, она вдруг испугалась того, что он теперь знает её адрес, что он вернётся, что он и есть тот самый насильник.



Но это, конечно, был не он. Он проводил её до двери и подождал, пока она войдёт внутрь.

– Позвоните родителям, – сказал он, прежде чем уехать.

– Позвоню.

Она отодвинула в сторону бамбуковые жалюзи и следила за полицейской машиной, пока та не скрылась из виду. Потом отправила брошюры в мусорное ведро, стянула всю одежду и запихала её туда же. Приняла душ, переоделась, собрала полную сумку вещей и ещё одну книг. После этого вызвала такси. Когда машина приехала, она велела шофёру отвести её в Аргус, забрала оттуда лэптоп и всю работу по капюшонницам, а потом велела везти себя на вокзал.

Там она купила билет домой. Только приехав и рассказав родителям о том, что с ней случилось, она начала плакать. Но даже тогда не смогла вспомнить, как выглядел тот человек.

    

Дома она прожила три месяца. Родители настояли, чтобы она сходила к психологу и записалась в группу терапии для жертв насилия. Она с неохотой подчинилась, но, проходив в группу недели три, бросила. Изнасилование было, но осталось в прошлом.

– Это длилось пятнадцать минут, – сказала она однажды в группе. – И кончилось. А моя жизнь продолжается.

Группа приняла её заявление без восторга. Женщины подумали, что она отказывается признавать очевидное; психотерапевт сказал, что Джейн будет страдать позже, если сейчас не найдёт в себе сил взглянуть в глаза своим страхам.

– Но я не боюсь, – сказала Джейн.

– Почему? – спросила женщина, у которой выпали брови.

Потому что молния дважды в одно место не бьет, хмуро подумала Джейн, но ничего не сказала. Больше она в группу не приходила.

В тот вечер её отцу позвонили. Он взял телефон, сел за обеденный стол и стал слушать; минуту спустя встал, пошёл в кабинет и с порога, закрывая за собой дверь, бросил на Джейн быстрый взгляд. Дыхание словно застыло у неё в груди, но тут она услышала, что отец смеётся: значит, он разговаривает не с полицией. Через полчаса он вернулся и снова поглядел на Джейн, на этот раз более вдумчиво.

– Это был Эндрю. – Так звали его друга‑врача, англичанина. – Они с Фредом едут на три месяца в Прованс. Спрашивали, не согласишься ли ты пока посторожить их квартиру.

– В Лондоне? – Мать Джейн затрясла головой. – По‑моему…

– Я ответил, что мы подумаем.

– Я подумаю, – поправила его Джейн. Она смотрела на родителей, рассеяно почёсывая пальцем бровь. – Дайте мне подумать.

И она пошла спать.

    

В Лондон она поехала. Паспорт у неё уже был, остался со школьных времён, когда они всей семьей ездили к Эндрю в гости. Споры с отцом и матерью, звонки к Эндрю и от Эндрю продолжались до самого отъезда. Он заверял, что квартира полностью безопасна, что наверху живёт очень милая и надёжная женщина постарше, и что для Джейн было бы совсем неплохо снова пожить самостоятельно.

– Ты, значит, пуганой вороной не стала, – сказал он ей как‑то вечером по телефону. Он всё‑таки был врач: гомеопат, а не аллопат[12], и Джейн находила это утешительным.

– Самое главное для тебя сейчас – продолжать жить своей жизнью. Ты иностранка, настоящей работы здесь не получишь, но я посмотрю, что можно сделать.

Самолёт уже подлетал к Хитроу, когда она сделала открытие. Ополоснув водой лицо, она стала причёсываться, как вдруг моргнула и уставилась в зеркало.

Над бровями опять росли те самые волоски. Они повторяли контур бровей, устремляясь назад, к вискам; переплетённые, как прежде, и столь же трудноразличимые, если не приблизиться вплотную к зеркалу и не смотреть на него под определённым углом. Она потрогала одну прядь, похожую на косичку. Та оказалась твёрдой, но странно податливой; Джейн провела пальцем по всей длине, и вдруг её передёрнуло. Не как от разряда тока: больше похоже на короткую боль, когда сверло дантиста заденет нерв или треснешься локтем о камень. Она задохнулась; но боль тут же прошла. Осталось какое‑то гудение в голове, и в горле сразу потеплело, будто она глотнула сладкого сиропа. Она попыталась выдохнуть, но выдох превратился в зевок, а зевок завершился пронзительным чувством физического наслаждения, столь острым, что она ухватилась руками за край раковины и резко наклонилась вперед, стукнувшись о зеркало. Она билась в оргазме и смутно слышала, что кто‑то стучит в дверь.

– Э‑эй? – окликнул её кто‑то. – Э‑эй, здесь занято?

– Счас, – выдохнула Джейн. Всё ещё дрожа, она перевела дыхание; погладила ладонью лицо, слегка помешкав, прежде чем коснуться бровей. Возникло лёгкое покалывание, обострение чувств, которое растаяло, когда она, схватив косметичку и пошатываясь, вышла за дверь.

    

Эндрю и Фред жили к северу от Кэмден‑тауна, в старом георгианском доме с террасой и видом на Риджентс‑канал. Квартира занимала полуподвал и первый этаж; сзади располагался шестиугольный солярий со стеклянными стенами и каменным полом с подогревом, а за ним спускалась к каналу ступенчатая терраса. В спальне стояла старинная деревянная кровать о четырех столбах, высокая от пуховых подушек и одеял; стеклянные двери тоже открывались на террасу. Эндрю показал, как управлять сложной конструкцией защитных дверей, которые выдвигались из стен, и дал ключи от оконных решеток.

– Здесь ты в полной безопасности, – с улыбкой сказал он. – Завтра мы познакомим тебя с Кендрой со второго этажа и покажем, что тут есть поблизости. Кэмден‑маркет вон там, а тут… – Он вышел на террасу и указал туда, где канал, изгибаясь, нырял под арку каменного моста, – тут зоопарк Риджентс‑парка. Я взял тебе членский билет…

– О! Спасибо! – Джейн восхищённо оглядывалась. – Это чудесно.

– Верно. – Эндрю приобнял её одной рукой и слегка прижал к себе. – Ты чудесно проведёшь здесь время, Джейн. Думаю, тебе понравится зоопарк – у них там новый павильон, «Мир внутри» или что‑то в этом роде, – это о насекомых. И ещё я подумал – может, ты захочешь там поработать на добровольных началах: у них действует программа для доцентов, а ты ведь столько об этом знаешь.

– Конечно. Это здорово – по‑настоящему здорово.

Она усмехнулась и откинула с лица волосы; ветер доносил гнилостный запах стоячей воды с канала и сладко‑ядовитый аромат боярышника. Она стояла, глядя вниз на герани в горшках, розмариновые деревца Фреда и дальше, и волоски над её бровями трепетали, и она засмеялась громко, легкомысленно, в предвкушении.

    

Эндрю и Фред уехали через два дня. У Джейн было время отоспаться после перелёта и понемногу привыкнуть к городу и его запахам. В Лондоне пахло кисло: сырым пеплом и мягкой, всё пронизывающей гнилью, которую источали старинные дома из кирпича и камня; густой зеленью канала с острой вонью мочи и пролитого пива. Многотысячные толпы народа обрушивались на Кэмден‑таун с началом уик‑энда, так что даже станцию метро закрывали для входа, а на дорожке вдоль канала буквально шагнуть было негде. Даже поздним вечером пятницы с другой стороны канала доносились голоса, грубые лондонские голоса, которые эхом гудели под мостами или перекрикивали поезда северной ветки, грохочущие над головами.

В те первые дни Джейн не отваживалась уходить далеко от квартиры. Она разложила свою одежду – довольно быстро, – а затем распаковала ящик с коллекционными принадлежностями – довольно медленно. Крепкая деревянная конструкция не пострадала при перелёте через океан и прохождении через таможню – по крайней мере, с виду, – но Джейн поймала себя на тем, что расстёгивает металлические скобы, затаив дыхание, в страхе перед тем, что ждёт её внутри.

– Ах! – воскликнула она. От облегчения, не от досады: всё было цело. Крошечные стеклянные пузырьки с этиловым спиртом и шеллаком не разбились, не раскрылись и коробочки для пилюль, в которых она хранила булавки номер два, годные для накалывания насекомых. Борясь с нетерпением, она осторожно извлекла сначала пачки жёсткой бескислотной бумаги, кусок пенопласта, весь в дырочках от булавок; две бутылочки прозрачного лака для ногтей «Мейбеллин» и маленький тюбик эпоксидного клея; еще коробочки для пилюль, только пустые, и опять‑таки пустые желатиновые капсулы для самых мелких экземпляров; и, наконец, коробочку со стеклянной крышкой, в оправе из красного дерева, где лежал её самый драгоценный экспонат: гибрид Celerio harmuthi Kordesch, особь мужского пола, полученная от скрещения молочайного и слоновьего бражников. Длиной он был с первую фалангу её большого пальца, обладал характерными для бражника прямыми обтекаемыми крыльями, но также – изысканным нежным окрасом, в котором розовые полосы плавно переходили в коричневый бархат, и толстенькая грудь казалась опушённой. Таких гибридов в мире существовало не более полудюжины, их вывел пражский энтомолог Ян Покорны в 1961 году; несколько лет спустя оба вида бражников, и слоновий, и молочайный, оказались на грани исчезновения.

Этого Джейн нашла на интернет‑распродаже в прошлом году. Бывший музейный экземпляр стоил целое состояние; она не спала несколько ночей, раздумывая, была ли её покупка законной. Теперь, держа витринку в сложенных лодочкой ладонях, Джейн восхищённо смотрела на неё. Где‑то за глазами покалывало, словно от недосыпа или непролитых слёз; потом тёплая дрожь медленно потекла от её бровей к вискам и вниз, по шее, к груди, расползаясь, будто пятно. Она сглотнула, откинулась на диван, а витринку положила назад, в ящик; сунула сначала одну руку, потом обе, под свитер и принялась массировать соски. Оргазм пришёл с такой пронзительной силой и с таким громом где‑то над глазами, что ей показалось, будто она стукнулась лбом об пол.

Ничего подобного: переводя дыхание, она отбросила с лица волосы, застегнула молнию на джинсах и задумчиво склонилась вперёд – убедиться, что бражник в стеклянной рамочке не пострадал.

    

В последующие дни она сделала несколько коротких вылазок – за газетами и к зеленщику, для пополнения припасов, оставленных в кухне Фредом и Эндрю. Она сидела в солярии, грела босые ноги о тёплый каменный пол и потягивала ромашковый чай или кларет, глядя вниз, на человеческий поток, бесконечно текущий вдоль канала, и наблюдая за узкими лодочками, которые неспешно курсировали между Кэмденским шлюзом и Маленькой Венецией, в двух милях к западу от Паддингтона. К следующей среде она достаточно осмелела, а также заскучала, чтобы оставить своё убежище и посетить зоопарк.

Надо было пройти вдоль канала, увёртываясь от велосипедистов, которые нетерпеливо сигналили всякий раз, когда она забывала держаться правильной стороны. Она прошла под арками мостов, изнанку которых покрывали складки слизи и мха. Пьяницы валялись на мостовой и бросали на неё то мутные, то вызывающие взгляды; хорошо одетые пары выгуливали собак, кучки крикливых ребятишек тянули своих родителей к воротам зоопарка.

Джейн уже ходила туда с Фредом – он показывал ей дорогу. Но теперь всё выглядело совсем иначе. Она пристроилась за каким‑то семейством и, склонив голову, сделала вид, будто идёт вовсе не за ними; сердце её с облегчением забилось, когда они подошли к спиральной лестнице со стрелкой‑указателем наверху.

    

    

ЗООСАД РИДЖЕНТС‑ПАРКА

   

На другой стороне улицы стояла старая‑старая церковь, чьи жёлтые камни поросли плющом; дальше, за углом, виднелись длинные живые изгороди, отделённые от улицы высоким железным забором, и, наконец, огромные ворота, в которых толпились дети и торговцы шарами, флажками и путеводителями по Лондону. Джейн подняла голову, торопливо прошла мимо семьи, которая привела её сюда, показала на входе свою членскую карту и вошла внутрь.

Не теряя времени на тюленей, тигров и обезьян, она сразу двинулась к недавно обновлённому зданию, где многоцветные баннеры хлопали на утреннем ветерке.

    

    

АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ВСЕЛЕННАЯ:

ТАЙНЫ МИРА НАСЕКОМЫХ

   

Внутри толпа школьников и замученных взрослых выстроилась в длинную, неровную очередь, протянувшуюся через ярко освещённый коридор, стены которого сплошь покрывали огромные цветные фотографии и увеличенные компьютерные изображения шипящих тараканов, вислокрылок, бабочек‑морфид, жуков‑точильщиков, павлиноглазок. Джейн покорно встала в очередь, но, когда коридор перешёл в просторный, залитый солнцем атриум, отправилась бродить одна, оставив детей и учителей глазеть на монархов в проволочных клетках и на интерактивный дисплей с танцующими пчёлами. Она нашла сравнительно тихий уголок в дальнем конце экспозиции, где от пола до потолка был натянут цилиндр из прозрачной сетки, футов шесть в диаметре. Внутри кусты крушины и цветущего боярышника боролись за солнечный свет с тонкой берёзкой, а десятки бабочек порхали меж молодых желтоватых листков или сидели, раскинув крылышки, на берёзовом стволе. Это была разновидность Pieridae, бабочки, известные как белянки; хотя эти оказались вовсе не белыми. Крылья самок были сливочные, жёлто‑зелёные, очень бледные, с размахом дюйма в полтора. Самцы были одного с ними размера; в покое их раскинутые крылья казались тусклыми, точно сера, но в полёте обнаруживали яркую, насыщенную жёлтую изнанку. От восторга Джейн затаила дыхание, по шее побежали мурашки той самой атавистической радости, которую она испытала в детстве на чердаке.

– Вау, – выдохнула она и прижалась к сетке. Казалось, будто по её лицу водят крылышками, мягкими, перепончатыми; но, пока она разглядывала насекомых, лоб заломило, как от мигрени. Она сдвинула на нос очки, закрыла глаза и глубоко вдохнула; отступила на шаг. Через минуту открыла глаза. Головная боль уступила место тупой пульсации; нерешительно коснувшись брови, Джейн ощутила переплетенные волоски, жёсткие, как проволока. Они вибрировали, но от прикосновения дрожь, как и головная боль, унялась. Джейн посмотрела вниз, на плиты пола, липкие от контрабандой пронесённых соков и жвачки; снова подняла глаза на клетку. Сбоку висела надпись; Джейн медленно подошла и прочитала:

    

    

ЛИМОННИЦА‑КЛЕОПАТРА

Gonepteryx rhamni Cleopatra

Ареалом обитания этого широко распространённого, нежно окрашенного вида является всё Северное полушарие, за исключением арктических регионов и нескольких отдалённых островов. В Европе лимонница – вестник весны: бабочка нередко покидает места зимней спячки под сухими листьями и радуется приходу тепла, когда на земле ещё лежит снег.

   

– Будьте добры, не касайтесь клетки.

Джейн обернулась и увидела в нескольких футах от себя мужчину лет пятидесяти. Локтем он прижимал к боку сачок; в руках держал прозрачную пластмассовую банку, на дне которой лежали несколько бабочек, судя по всему, мёртвых.

– А. Прошу прощения, – сказала Джейн. Мужчина протиснулся мимо. Поставив банку на пол, он открыл маленькую дверку у основания цилиндра и ловко просунул сачок внутрь. Бабочки жёлто‑зелёным вихрем сорвались с листьев и ветвей; мужчина аккуратно провёл сачком по полу клетки и вытряхнул его в банку. Кружась, точно клочки цветной бумаги, упали три мёртвые бабочки.

– Уборка, – сказал он и снова сунул руку под сеть. Он был жилист и поджар, ненамного выше её, с ястребиным профилем и дочерна загорелым лицом; густые прямые волосы с проседью были собраны в длинную косичку. Он носил чёрные джинсы и тёмно‑синий пуловер с капюшоном, к воротнику был приколот беджик.

– Вы здесь работаете, – сказала Джейн. Мужчина оценивающе поглядел на неё, не вынимая руку из клетки. Мгновение спустя он отвёл взгляд. Через несколько минут он в последний раз опорожнил сачок, закрыл банку и клетку, подошёл к урне и выбросил в неё жухлые листья.

– Я один из сотрудников. А вы – американка?

Джейн кивнула.

– Да. Вообще‑то я… я хотела узнать, не нужны ли здесь добровольцы.

– Стойка «Наблюдателей жизни» у главного входа. – Мужчина повернул голову к двери. – Там вас запишут и зарегистрируют. Может, и подберут что‑нибудь.

– Нет… то есть я хочу работать здесь. С насекомыми…

– Бабочек собираете? – Мужчина улыбнулся, в его голосе звучала насмешка. У него были глубоко посаженные карие глаза; тонкие губы придавали улыбке непреднамеренную жестокость. – У нас таких много.

Джейн вспыхнула.

– Нет. Я ничего не собираю, – холодно сказала она, поправляя очки. – Я пишу работу о диоксиновых мутациях гениталий у Cucullia Artemisia. – Что это дипломная работа, она не упомянула. – Я уже семь лет веду самостоятельные исследования. – Она поколебалась, вспомнив свою интеловскую стипендию, и добавила: – Я получила несколько грантов на свою работу.

Мужчина поглядел на неё оценивающе.

– Так вы здесь учитесь?

– Да, – снова солгала она. – В Оксфорде. У меня сейчас годичный отпуск. Я здесь неподалёку живу, вот и подумала, что могла бы… – Она пожала плечами, развела руки, поглядела на него и робко улыбнулась. – Оказаться полезной?

Мужчина подождал немного и кивнул.

– Ладно. У вас найдётся несколько минут? Мне нужно это прибрать, а вы, если хотите, можете пойти со мной и подождать – там посмотрим, чем вы можете быть полезны. Может, подыщем какую‑нибудь бумажную работу.

Он повернулся и пошёл через комнату. Ходил он грациозно, упруго, как гимнаст или акробат: ему словно не терпелось оттолкнуться от земли.

– Это недолго, – бросил он через плечо, когда Джейн кинулась за ним.

Она толкнула дверь с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ СЛУЖАЩИХ» и вошла за ним в лабораторию, прекрасно знакомое место со шкафами‑витринами, где успокаивающе пахло шеллаком и камфарой, ацетоном и этиловым спиртом. В лаборатории тоже стояли клетки, но поменьше, с живыми экспонатами – куколками бабочек и мотыльков, с палочниками и навозниками. Мужчина бросил сачок на письменный стол, а банку с бабочками отнёс на длинный стол у стены, залитый ослепительным светом флуоресцентных ламп. На столе стояли десятки бутылочек, одни пустые, другие с клочками бумаги и крохотными неподвижными существами внутри.

– Присаживайтесь, – сказал мужчина, указывая на пару складных стульев. Уселся на один из них, схватил пустую банку и рулон промокательной бумаги. – Меня зовут Дэвид Бирс. Так где вы остановились? В Кэмден‑тауне?

– Джейн Кендалл. Да…

– Хай‑стрит?

Джейн села на другой стул, отодвинув его на несколько дюймов. Вопросы её смущали, но она только кивнула, ещё раз солгав, и сказала:

– Вообще‑то ближе. Рядом с Глостер‑роуд. У друзей.

– Ммм. – Бирс оторвал клочок промокашки, склонился над раковиной из нержавейки и смочил бумагу водой. Потом опустил её в пустую банку. Помолчал, повернулся к Джейн и, улыбаясь, показал на стол. – Присоединитесь?

Джейн пожала плечами.

– Ладно…

Придвинув стул поближе, она нашла пустую банку и сделала как Бирс: намочила клочок промокашки и бросила её внутрь. Потом взяла банку с мёртвыми лимонницами и осторожно вытряхнула одну бабочку на стол. Это была самка, чуть менее яркая, чем самцы; очень осторожно, чтобы не потревожить зеленоватые чешуйки пыльцы на крылышках, Джейн взяла её, положила в банку с промокашкой и закрыла крышку.

– Очень неплохо. – Бирс, приподняв брови, кивнул. – Похоже, вы знаете, что делать. С другими насекомыми работаете? С сетчатокрылыми?

– Иногда. Но чаще с мотыльками. И бабочками.

– Ладно. – Он наклонил голову над полкой. – Как вы её подпишете? Покажите.

На полке она нашла блокнот и коробку чертёжных ручек. Она начала писать, чувствуя взгляд Бирса.

– Разумеется, обычно мы просто заносим всю информацию в компьютер и распечатываем, – сказал он. – Просто хочется посмотреть на преимущества американской системы образования в области естественных наук.

Джейн поборола желание ответить на его взгляд. Вместо этого она занялась ярлыком, стараясь писать как можно мельче.

    

    

Gonepteryx rhamni cleopatra

Соединённое Королевство: Лондон Зоосад Риджентс‑парка

 Шир./долг. неизвестны

21. IV.2001

Д. Бирс

Экземпляр в клетке

   

Она передала написанное Бирсу.

– Я не знаю точных координат Лондона.

Бирс пристально рассматривал надпись.

– Вообще‑то мы Королевский зоологический парк, – сказал он. Посмотрел на неё, потом улыбнулся. – Но вы подойдёте.

– Здорово! – Она широко улыбнулась, впервые с самого приезда почувствовав себя счастливой. – Когда мне можно начать?

– Как насчёт понедельника?

Джейн поколебалась: была ещё только пятница.

– Я могу прийти завтра…

– Я по выходным не работаю, а вас надо будет учить. К тому же документы ещё не успеют подготовить. Кстати…

Он встал, подошёл к письменному столу и стал выдвигать ящик за ящиком, пока не нашёл дощечку с зажимом, скреплявшим целый веер бланков.

– Вот. Заполните это всё в трёх экземплярах, оставьте у меня, а я передам Кэролайн – она главный координатор волонтёрского отдела. Обычно они проводят с соискателями собеседование, но я скажу, что мы это уже сделали.

– Когда приходить в понедельник?

– Приходите в девять. Открытие в десять, так что успеете до толпы. Идите сразу к служебному входу, там вас будет ждать пропуск, только сначала нужно будет расписаться в журнале регистрации…

Она кивнула и принялась заполнять анкету.

– Ну, хорошо. – Дэвид Бирс навалился грудью на стол и снова пронзил её своим лукавым, почти насмешливым взглядом. – Дорогу домой найдёте?

Джейн вызывающе вздёрнула подбородок.

– Да.

– Как вам Лондон? Пойдёте сегодня вечером слоняться по Кэмден‑тауну со всей толпой?

– Может быть. Я ещё почти никуда не ходила.

– Мммм. Красивая американка, вас тут живьём съедят. Шучу, шучу. – Он выпрямился, бросил взгляд через комнату на дверь. – Значит, до понедельника. – Он придержал перед ней дверь. – А в клубы сходить стоит. Вы ещё слишком молоды, чтобы не бродить ночным городом. – Он улыбнулся, свет флуоресцентных ламп отразился в его ореховых глазах, на мгновение заставив их блеснуть ледовой синевой.

– Ну, пока.

– Пока, – сказала Джейн и заспешила из лаборатории обратно, домой.

    

В тот вечер она вышла погулять – впервые. Себе она говорила, что всё равно пошла бы, Бирс там или не Бирс. Где здесь клубы, она не имела понятия; Эндрю, правда, показал ей «Электрический зал» прямо напротив метро, но предупредил, что по выходным там толкутся туристы.

«По субботам у них такая специальная вечеринка – «Лихорадка субботней ночи», все приходят в винтажных нарядах. Что тебе модный показ», – сказал он тогда, улыбаясь и качая головой.

Джейн это не интересовало. На скорую руку она проглотила на ужин виндалу[13] из соседнего магазина еды на вынос, потом оделась. Вещей она привезла совсем немного – дома она вообще не интересовалась тряпками, довольствуясь находками из секонд‑хендов да тем, что дарила на Рождество мать. И вот теперь, сидя на краю старинной кровати, она, поджав губы, разглядывала скудное содержимое двух ящиков комода. Выбрала, наконец, пару чёрных вельветок и чёрный свитерок под горло, а в придачу – кроссовки. Сняла очки, впервые за много недель вспомнив про контактные линзы. Потом нырнула в старую ветровку и вышла.

Был уже одиннадцатый час. Дорожку вдоль канала заполонили компании, чуть ли не все прихлёбывали пиво из жестяных банок. Она шла, не обращая внимания на свист и приглашающие шепотки, обходя лишь молодняк, занимающийся любовью прямо под кирпичной стеной или писающий в кустах. На мосту через канал у Кэмденского шлюза толпились несколько десятков юнцов с ирокезами разных расцветок, которые перекрикивали грохот бумбокса и пили из горла испанское шампанское, передавая друг другу бутылку.

  Парень с бутылкой в руках бросил на Джейн косой взгляд и качнулся к ней.

– Эй, крошка, угщ‑щайс‑сь…

Джейн увернулась, парня занесло, он ударился рукой о кирпичную стену, бутылка превратилась в фонтан чёрно‑золотых брызг.

– Сука грёбаная! – взвизгнул он ей вслед. – Чёртова грёбаная сука!

На неё глазели, но она, не поднимая головы, поспешно свернула на огромную мощёную площадь Кэмден‑маркет. Рынок выглядел необитаемым: торговцы вернутся не раньше завтрашнего утра, а сейчас только бродячие коты шмыгали по тёмным углам да ветер гонял мусор. Жители окрестных домов, стоя на балконах, выпивали и перекликались глухими голосами, их длинные тени плясали на булыжнике плохо освещённой площади. Джейн торопливо прошла к дальнему ее краю, но не нашла там ничего, кроме каменных стен, закрытых магазинов и молодой женщины, съёжившейся в грязном спальнике.

– Т‑ты н‑не ммаггла бы… н‑не ммаггла бы… – бормотала она.

Джейн повернулась и пошла вдоль стены, пока не обнаружила дверь, ведущую в короткий пассаж. Она свернула туда, надеясь, что выйдет на Кэмден‑хай‑стрит. Она чувствовала себя Алисой в поисках чудесного сада: стрельчатые дверные проёмы открывались не на улицу, а в парикмахерские и сверкавшие ослепительными огнями салоны пирсинга, где кипела работа; другие двери вели во дворы‑колодцы, тёмные, пропахшие марихуаной и мочой. Наконец краем глаза она заметила что‑то похожее на свет в конце тоннеля, прожекторы, разрезающие мглу, точно посадочные огни. Держась выбранного курса, она направилась к ним.







Сейчас читают про: