2021-10-20
55
========== рецепт 1-й. ==========
– Некоторые кулинары называют перепелку птицей любви и считают романтическим блюдом для особого случая. Если ее правильно приготовить, она нежна, как масло. Птицу можно запечь, нафаршировав диким рисом или перловкой. Сварить, зажарить на вертеле и даже потушить. Нет большего греха, чем пересушить перепелку. У идеально приготовленной перепелки грудка должна быть чуть розоватой, и птицу нужно выбирать пухленькую, иначе она высохнет слишком быстро. Я предпочитаю их жарить. Так вкус у нее более яркий, более богатый. А на гарнир подойдут равиоли в трюфелевом соусе с дикими грибами. Хорошо их подавать с соусом из тимьяна, с зеленым луком, с карамелизованным луком-шалот, трюфелями. Трюфели подходят к любому блюду из перепелки, потому что они чудесно усиливают тонкий вкус птицы, – Кёнсу отходит от высокого окна, за которым дышит осенний Сеул первыми заморозками, и приседает на диван кремового цвета. Он складывает подушечки пальцев и подпирает задумчиво свой подбородок. – Правда, трюфели нужно брать либо очень хорошие, либо вообще забыть о них, – пожимает плечами. – А на закуску…
– Кёнсу, если вы не против, на короткое время мы сменим тему, – перебивает его Ким Чунмён, поправляя очки в роговой оправе и что-то отмечая у себя в ежедневнике, на что парень отвечает категоричным нет, с долей возмущения и удивления.
Кабинет Чунмёна просторный в светлых тонах, что нравится одному из последних его клиентов. Длинный стеллаж с книгами вдоль одной из стен вызывает у Кёнсу ностальгию по тем временам, когда он, будучи учащимся одной из престижнейших кулинарных школ, выиграл грант на обучение в Италии у великого маэстро.
Чунмён слегка хмурится, отчего между его бровей пролегает ниточка морщинки и почему вы ко мне ходите?
Кёнсу с минуту думает, откинувшись на диванные подушки и закинув ногу на ногу. Он рассматривает затейливые бронзовые крючки люстры, напоминающие по форме королевские креветки, и отвлекается на сидящего рядом специалиста:
– Мне пригрозили увольнением, если я не схожу к психологу, – усмехаясь нелепости своего досуга здесь; в этом кабинете, где ему приходится проводить три часа в неделю, рассуждая о кулинарных шедеврах и предпочтениях. Но следующий вопрос Чунмёна вызывает искреннее недоумение на его лице.
– А почему вы думаете, вам это порекомендовали? Почему?
– Почему?... Не представляю, – слегка качая головой.
В ресторане на углу Daehango столики заказывают за месяц вперед, а обслуживающий персонал всегда приветлив, подавая блюда своего шеф-повара, имя которого часто украшает заголовки кулинарных журналов.
На Кёнсу идеально выглаженный фартук белоснежного цвета, туго завязанный сзади и подвороченный на поясе ровно на три сантиметра так, чтобы был виден предпоследний ряд пуговиц поварского кителя. Он проводит по своим бокам, фиксируя каждую складочку, и бросает взгляд на стрелки часов, украшающих верхнюю часть стены над передвижными этажерками, где на одной из полок уже остывают свежеиспеченные эклеры.
– Поехали.
И кухня оживает, гремя кастрюлями для варки овощей и свежих лобстеров из Японского моря, шипя подогретым маслом под нежнейшим свиным окороком для prosciutto, которые он обязательно посыплет крошками чернослива перед подачей, и тающей мякотью устриц, которые будут политы шафрановым соусом для девятого столика, потому что постоянный клиент без ума от этой пикантной изюминки, впрочем, как и все кулинарные критики. А также Мин, карпачо и амуш буш для второго, придавая блюду идеальный вид и удовлетворенно улыбаясь, предвкушая изысканный микс вкусов, когда после одного кусочка на кончике вилки захочется еще и еще, чтобы затем прикрыв глаза, насладиться неподдельным экстазом истинного гурмана.
Кёнсу усмехается на эмберовское – Извините, шеф, сообщаю, Ким Хичоль говорит, что баранина божественна, – и продолжает помешивать деревянной лопаточкой золотистую жидкость, доводя ее до определенной густоты и открытие которой сделало его в мгновение ока самым востребованным поваром во всей Европе и Азии,разносясь статьями по знаменитым кулинарным изданиям – великолепный шафрановый соус До Кёнсу покорил...
Но Кёнсу решил остаться в столице, и скромный “Le Squiere” со стеклянными витринами патио, уютной атмосферой в зале подходил ему, как ничто другое.
Чондэ – управляющий ресторана был несказанно рад такому сотрудничеству, и скрывался за дверьми алтаря Кёнсу, вызывая его для – Пак Ши Хе хочет сказать, что ты великолепен, – на что тот, не поднимая глаз от глиняного горшочка с тушеной уткой, отвечал – благодарю, но место великолепного повара на кухне.
Чондэ был бы не Ким Чондэ, если бы не умел усмирять невыносимо категоричный характер своего шеф-повара, который часто диктовался высоким самомнением, перфекционизмом во всем, и, как ни крути, одиночеством, потому что парень приходил на работу ни свет, ни заря, когда официанты только-только начинали расставлять столы, скатерти и столовые приборы. Он проверял каждый доставленный овощ, придирчиво рассматривая, и улыбался, увидев партию блестящих чешуей в золотые крапинки лафалатилусов, из-за которых ему пришлось поднапрячь всех рыбаков Тэгу.
Кёнсу делает нескольких замечаний своим помощникам прежде, чем покинуть кухню: Ель, до румяного цвета; Чонин будь осторожнее при нарезке, почти прозрачное, чтобы были видны жилки, помнишь? и Луна, не готовь их слишком долго, они станут слишком сухими, обращаясь к беременной молодой женщине, стоящей за плитой и которая казалось скоро родит в этих условиях, а все лишь потому, что шеф не доверяет остальным и не хочет себе другого главного помощника.
Он вытирает руки махровой салфеткой, перекинутой через плечо, и скрывается в морозильной камере. Кёнсу всегда заходит сюда для того, чтобы привести свои мысли в порядок, а затем направляется в зал и встречается с – выйди, хотя бы поздоровайся, она мой лучший клиент, – слегка улыбаясь кончиками губ на похвалу, а стоящий рядом Чондэ покровительственно опускает ладонь на его плечо. Он вежливо кивает на прощание, пока консьерж любезно открывает дверь перед девушкой, выпуская ее в шумную столицу, залитую осенью.
Но Кёнсу не проходит обратно на кухню, замечая, как Чондэ отходит к одному из столиков, явно собираясь уладить проблему с капризными клиентами. Он быстро оказывается перед столиком, интересуясь – можно спросить, что не так? – и привлекая к себе внимание. Чондэ стреляет в него таким взглядом, что любой бы на его месте испарился, но не До Кёнсу, ожидающий ответа.
– А, так вы шеф-повар, превосходно. Я вам кое-что покажу, – протягивая тарелку с блюдом к нему, которую быстро перехватывает управляющий, почуявший конец света. – Вот, видите, это фуа-гра, и приготовлено не верно.
Кёнсу секунды всматривается в пирамидку из тонких ломтиков гусиной печени и выдает:
– Извините, мое фуа-гра приготовлено, как надо, – без капли сомнения и вырывая тарелку из чужих рук.
– Детка, не стоит так смущаться, даже лучшим поварам фуа-гра не всегда удается.
Чондэ уже картинно закатывает глаза позади настырного клиента, вздумавшего критиковать заказанный ужин, и ему хочется взять тайм-аут, как в баскетболе, чтобы успеть за это время самому решить проблему, обойтись без жертв и потерь. Он уже представляет, как его шеф-повар сперва шинкует, а потом взбивает в блендере несчастного.
Но Кёнсу отвечает невозмутимо, с абсолютным спокойствием, только глаза слегка блестят в полутемном помещении зала.
– Все приготовлено… совершенно комильфо. Так как нужно. Духовка 58 градусов, температура воды 20, 25 минут. Идеальный. Розовый. Цвет. Детка, – упираясь рукой в бок и не замечая, как стоящий рядом Чондэ потирает веки, пока клиенты возмущенно покидают помещение, и Кёнсу не забывает кинуть им вслед, – прямо за углом Пак-аджощи готовит дивные лепешки. Он угодит вашему вкусу, черт, – разворачиваясь на месте.
Он зло хлопает ладонью по поверхности барной стойки и, не ожидая реакции Чондэ, удаляется в кухню. Вихрем влетев в хай-тековское убранство, он быстро хватается за несколько заказов, приклеенных к металлической стойке.
– Два пробных меню, на четвертый стол морской язык, – принимаясь за пучок базилика, когда рядом возникает рассерженный Чондэ.
– Что это было, Су? – раздраженно. – Нельзя устраивать скандал при любом замечании о твоей готовке.
Кенсу не отрывает взгляда от лезвии ножа, вдыхая насыщенный аромат зелени, и не обращает внимания на Чондэ, опершегося обеими руками на края столешницы перед ним.
– Если бы ты не был одним из лучших поваров этого города, я бы тебя сегодня уволил, – Чондэ затягивает узел своего галстука и быстро уходит, хватая по пути бутылку открытого красного 1978 года.
Кёнсу отрывается от нарезки и удивленно повторяет:
– Одним из лучших? – на кухне воцаряется тишина; половинка болгарского перца падает из рук Чонина на доску и рассыпает несколько сердцевидных зернышек; Чанёль замирает с молотком для отбивных, не зная, куда деть глаза, и, пересекаясь с чониновским взглядом, нервно вбирает в себя воздух; Минсок перестает барабанить по дну подноса в ожидании заказа; Лухань, почуяв неизбежную катастрофу, резко шмыгает в зал. Но когда прозвучавшее – он так сказал, чтоб меня позлить – сливается со звуком масла, лижущим тушки перепелок на раскаленных сковородах, а затем вопросительным взглядом ища подтверждения у персонала – правда, ведь? – все суетятся, принимаясь снова за работу и проговаривая: правда, шеф – ты самый лучший…, а Чонин в подтверждение этому еще поднимает свой нож к потолку.
Кухня снова оживает.
После полуночи улицы Сеула освещены фонарями, а воздух влажный и приятно оседает в легких.
Кёнсу поднимается по лестнице, распутывая узлы шарфа на своей шее, и продумывает меню на завтра, потому что Чондэ не хочет повторения скандала, а о фуа-гре придется забыть на некоторое время. Он вздрагивает, почувствовав хватку на своем локте, и поджимает уголки полных губ.
– Исин?
– Привет, Кён, – парень теребит свою тубу с чертежами, не решаясь продолжить дальше. На нем дутая куртка из adidas с меховым капюшоном и торчащий кусок вязаной перчатки лилового цвета, видимо руки мерзнут. – Я тут подумал, неподалеку отсюда есть прекрасный тайский ресторанчик, – с едва заметным акцентом, – и…
Кёнсу тяжело вздыхает и разворачивается к нему, намереваясь поставить все точки над “i”, потому что, ну, сколько можно навязывать ему отношения и непонятные свидания. Нет, Исин, конечно, отличный парень, но… Он улыбается одними губами и слушай, Син, честно признаюсь, мы с тобой соседи, а я не встречаюсь с тем, кто живет со мной в одном доме, – с лица Исина стирается взволнованность, а Кенсу чувствует себя виноватым, – извини, окончательно стягивая шарф и разворачиваясь к двери своей квартиры…
– Так получается, что вы всю жизнь привыкли полагаться на самого себя? – Чунмён внимательно смотрит на него, а Кёнсу лежит на диване, не понимая, почему так неудобно.
– Да, а что в этом плохого? – он переворачивается на бок, пытаясь найти удобное положение. – Я ведь не контролирую других людей, поэтому обычно делаю все сам. Вы бы только знали, как сложно координировать приготовления сорока блюд сразу.
Чунмён кусает кончик ручки, а затем вовсе откладывает ее в сторону.
– Как давно у вас были романтические отношения, Кёнсу?
– Не помню… Три года назад. Наверное. Он хотел, чтобы мы жили вместе.
– А вы?
– Я ушел. Мы бы все равно расстались. Рано или поздно, – Кёнсу опускает ноги на ковер. – Он слишком много требовал. Не хотите ли попробовать мое фуа-гра?...
Если можно было бы собрать рецепты жизни каждого человека, то в поваренной книге “До Кёнсу” был бы только один рецепт, а все остальное пустые страницы.
Но Кёнсу не жалуется.
Он вполне доволен своей жизнью, где самым из ряда вон выходящим событием могут быть передержанное мясо на гриле или Ёль, где тебя носи…, осекаясь на полуслове и заходя в морозильную камеру, потому что для украшения пробного десерта пятничного меню нужны покрытые инеем горошинки черники, а Чанёль пропал, отправившись на поиски ягод.
Нет, Кёнсу не слишком удивляется, обнаружив двоих целующихся рядом с этажерками для тарталеток от Baekhyun’s house на соседней улице, и холодно наблюдает за тем, как толковый парень, по словам того же Чондэ, странно ежится и сжимает ладонь второго, у которого секундами ранее – Чонина-а..., выдыхая полупрозрачным облаком в чужую шею.
Кёнсу достает из духовки запеченные яблоки с орехом, когда звонит телефон, и наклоняется к вкусно пахнущим фруктам – идеально. Удовлетворенно отметив золотистую медовую корочку, покрывающую верхушку начинки, он нашаривает рукой возле микроволновой печи оставленный телефон. Высветившееся имя заставляет его расплыться в теплой улыбке.
Юри – один из основных ингредиентов его жизни, вписанный родителями – Кённи, а это твоя сестра, и она будет оберегать тебя… Не бойся, глупышка, подойди поближе… познакомься с братиком...– обращаясь к маленькой девочке, осторожно выглядывающей из-за двери, потому что такое событие волнительно даже для четырехлетнего ребенка, а затем с первым прикосновениям к теплой ладошке, общими шалостями, секретами на двоих под одеялом с фонариком и тихим мама всегда с нами… здесь, не плачь, прижимая ладонь к чужому сердцу – не плачь, Кённи– дрогнувшим голосом, обнимая.
– Кённи, жди нас с Соён к девяти вечера, мы соскучились по тебе, правда, ведь малышка? Когда ты ее в последний раз видел, засранец? Она очень изменилась… – нежным смехом, а с заднего сиденья обидчивым – ну, мааам, сколько можно?
Кёнсу убирает со стола остатки продуктов, болтая обо всем, стирает мизинцем каплю густой ореховой начинки, быстро пробуя на вкус, и обещает приготовить то, что любит Соён, на что Юри громко смеется, сообщая, что дочь всеядна и заглатывает, как пылесос.
Вечер четверга включает обширное меню французской кухни, полусухие вина, идеально дополняющие различные виды мяса и пожалуйста, будьте внимательны, замечая, как Хань на полной скорости с заказом на руках врезается в Минсока, который тащил на подносе хлебные батончики для закусок.
Кёнсу в смешении запахов и мельтешении лиц, словно дирижер, указывая каждое вступление поваров-помощников для слаженной симфонии – идеально приготовленного блюда.
Творить на кухне – тоже своего рода искусство.
Он рвет руками листья салата для украшения, убирая толстые прожилки, и выстраивает на светло-зеленом дне тарелки созвездие приготовленных улиток. Взгляд то и дело падает на настенные часы, следя за минутной стрелкой и просчитывая возможное опоздание заказа для второго столика, потому что Луна устало отсела подальше, положив ладонь на свой округлый животик, а ее блюда взял на себя Чонин, разрываясь между эльзасской кислой капустой в белом вине на сковороде и разделкой рыбы для супа буйабес. Кёнсу осторожно касается лезвией ножа половинки черного трюфеля из Мансерата, чтобы придать последний штрих приготовленным перепелкам. Чанёль завершает колдовать над порциями десертов и кидается на помощь к Чонину, у которого повязанная бандана поверх дредов болтается на шее, а на висках капельки пота и брови сосредоточенно нахмурены.
Для Кёнсу вся кухня, как на ладони. Он чувствует, каждое блюдо, готовящееся чужими руками, знает, кому за что браться и сделать так, чтобы не подвести, успеть вовремя.
Когда минутная стрелка перебегает предпоследнюю четверть циферблата, приближая короткую к девяти, Кёнсу зовет Лухань.
– Тебя, Кёнсу, – парень протягивает ему трубку.
– Я же просил, скажи, что я занят, и буду только к десяти, – отдавая заказ в руки Мина, а затем разворачиваясь к плите с дымящим в кастрюле соусом.
– Кёнсу, лучше подойди, – Лухань смотрит серьезно и с сожалением, совсем не так, как обычно.
Кёнсу отрывается от готовки, перехватывая взгляд ореховых глаз. Внутри что-то испуганно взмывает, задевая ребра, а чужой голос выбивает воздух из легких – …примите наши соболезнования…
Белые стены больницы неприветливы и забирают остатки надежды, когда Кёнсу блуждает по нескончаемым лабиринтам коридоров, натыкаясь на одну из палат, где лежит Соён, у которой ссадины на лице, локтях поверх простыни морского цвета, и капельница в вене на запястье. Кёнсу опускается рядом, выпуская из рук теплое пальто, которое он так и не надел, и прячет лицо в ладонях. Тусклый свет больничной палаты ложится бледной пастелью на дрожащих губах и отсвечивает соленую линию на щеке после а где… мама? прерывистым вдохом перед самым ужасным – её нет? Она умерла, да? – дрожащие губы ломаются кривой, а сиплое да теряется между холодными пальцами в попытке сжать хрупкие пальцы, жжением в глазах и чужими голосами в коридоре.
Утро субботы трезвит холодным воздухом, пахнет опавшими листьями и мокрым асфальтом.
Кенсу на автомате проносится на кухню, минуя вопросительные взгляды, и натыкается на Чондэ в своем крохотном кабинете, отгороженном от рабочего места, стеклянной перегородкой.
– Кёнсу, не надо было…
– О чём ты? – он рассеянно осматривается по сторонам, подмечая приклеенные яркие стикеры с напоминаниями по дуге настольной лампы: “заказать мидии для субботы”, “напомнить Ханю уточнить у Бэкхена кол-во безе для субботы!”, “пятница. Встретить Юри и Соён в 21:00. Не забудь, дурак! >_<” – снова щиплет в носу, словно кто-то наперчил повсюду, а это простая реакция организма.
– Я думал, ты немного побудешь дома.
Кёнсу разворачивается к нему, застегивая пуговицы дрожащими пальцами.
– Нет, все хорошо, – убирая руки за спину и сцепляя в замок. – Я справлюсь.
Но он не справляется.
Холод морозильной камеры лижет влажность в уголках глаз, вырываясь соленой капелью вниз по щеке и застывая на кончике подбородка.
За прикрытой массивной металлической дверью кипит работа, и даже слышен бас Чанёля, отвечающего Луне, что не успевает, и мат, когда кипящее масло обжигает кожу. Все это остается за гранью, и не кажется ему значимее помятой бумаги, лежащей на его коленях.
Дорогой Кён, малышка просто чудо.
Я назвала её Соён, правда, ведь красивое имя?
Теперь, когда она родилась, я поняла, какую ответственность взвалила на себя.
Я хочу, чтобы ты знал, если со мной что-то случится, ты единственный, кому я могу отдать ее.
Я знаю, ты будешь любить моего ребенка так, как люблю его я…
Не обращай внимания, это, наверное, послеродовая депрессия ккк ~
Люблю тебя, братик.
Юри.
Кёнсу осторожно сжимает в ладони письмо сестры, написанное на следующий день после родов, и, поднимаясь, рассыпает несколько официальных документов с печатью, подтверждающих, что он единственный опекун ребенка.
Парень прикрывает другой ладонью глаза, пытаясь прекратить пульсирующую боль за веками, и не сдерживает глухой всхлип. Он не знает сколько так стоит, прислонившись к контейнерам с овощами, сыром, пока не чувствует теплую руку у себя на предплечье.
– Кёнсу-я, – голос Чондэ сочувствующий и непреклонный, говоря, – я хочу, чтобы ты отдохнул неделю. Это не предложение, это приказ…
продолжение следует...
========== рецепт 2-й. ==========
В салоне такси холодно; печка не работает – грубоватым голосом водителя остужает неуютную атмосферу до предела, затягивая нервные окончания, когда Кёнсу едет с Соён обратно домой после окончательной выписки из больницы. Сеул мелькает за окном желтого автомобиля, размываясь дождевыми каплями, а Кёнсу не знает, как поступить дальше. Он не готов был к такому… хотя разве к такому подготовишься?
Соён молча осматривает свою комнату и приседает на краешек двуспальной кровати.
– … а моя спальня в конце коридора, – Кёнсу замолкает.
Он постарался привести в божеский вид гостевую комнату; повесил бежевые занавески, сменил постельное белье на светло-кремовое с вышитыми мишками и купил ночник в форме полумесяца.
Но он понятия не имеет, как обращаться с маленькой девочкой, о чем говорить с ней, и натянуто улыбается, когда та показывает ему свой плюшевый зверинец, которых оказалось много. Очень много. Две грузовых машины с ценным барахлом, среди которых было много воспоминаний, запечатанных в простые картонные коробки – целая жизнь.
– Это Сехун. Он очень серьезный и самый любимый, – прижимая к себе потрепанную игрушку, а Кёнсу так и остается с протянутой рукой, потому что Соён не думает отдать его ему для того, чтобы он поместил ее на полке с остальными.
Сумерками наполняется спальня, когда Кёнсу зовет ее ужинать.
Запеченная окунь выглядит слишком чопорной в окружении долек лимона и жареных колец кальмара на тарелке, а также рядом с высокой ножкой бокала с водой. Кёнсу посыпает кристалликами морской соли блюдо перед подачей и ставит на белоснежную скатерть легкий салат из овощей. Ему странно делить свой ужин с кем-то, но сев за стол, он раскладывает салфетку на колени и принимается за рыбу. Проходит три долгих минуты, а Соён только смотрит на приготовленный шедевр и сильнее прижимает к себе Сехуна.
– Можно, я пойду к себе?
Кёнсу прекращает ковырять ножом в мясе, и недоуменно вскидывает брови.
– Ты не хочешь есть? – указывая концом вилки на блюдо перед ней. Спекшийся выпученный глаз рыбы смотрится неправильно и портит гармонию. В мозгу автоматически печатается “на будущее исправить погрешность ”, а с долек лимона вытекает сок. – Хм.
– Я просто не голодна, – длинные пряди волос Соён слегка волнистые к кончикам и светло-каштановые, а глаза мамины.
Я знаю, ты будешь любить моего ребенка так, как люблю его я…
– Ну, тогда можешь идти к себе, – слегка улыбаясь и кивая в сторону ее спальни. – Завтра на учебу, тебе надо выспаться.
Соён медленно спускается с высокого стула и плетется к себе в комнату; разноцветные гольфы на ее ногах смотрятся как-то беззащитно, собираясь гармошкой на лодыжке левой, мягкие уши Сехуна касаются паркетного пола. Кёнсу смотрит ей вслед, пока она не скрывается за проемом, ведущим из столовой в гостиную, а затем поднимается с места, подхватывая обе тарелки, и выбрасывает содержимое в мусорное ведро.
Утром его будят, дергая за рукав водолазки, которую он так и не снял, заснув на нерастеленной постели. Он вскакивает с постели и, лихорадочно водя зубной щеткой по зубам, пытается завернуть приготовленный ланч для нее.
Соён опаздывает на первый урок.
Директриса школы, уводит ее в свой класс, вежливо улыбаясь на прощание Кёнсу, чьи взъерошенные со сна волосы и огромные глаза делают его самого похожим на ребенка.
– Наверняка, кто-то другой лучше бы позаботился о ней, – Кёнсу измеряет шагами кабинет Чунмёна.
– Я не представляю, как вести себя с ребенком, особенно, с потерявшим мать, – он дотрагивается до корешков книг на стеллажах, а затем оборачивается к психологу, сидящему за письменным столом.
– Как нам найти общий язык? Она не ест ничего из того, что я готовлю.
Кёнсу обреченно вздыхает и направляется к дивану.
– Что мне делать? Заставлять? – его немного выводит из себя молчаливое присутствие Чунмёна, который с начала сеанса не говорит ни слова, читая какую-то книгу.
Он присаживается на диван, дотягивается до подушки, и сцепляет руки в замок, притягивая ее к себе.
Чунмён поправляет очки и задумчиво поджимает губы.
– Может… она скучает по материнской стряпне?
Кёнсу смотрит на него, как на дебила, и моя сестра покупала полуфабрикаты и разогревала их.
– В том-то все и дело, может, Соён хочется привычной пищи? Не такой изысканной… Что вы ели, когда были ребенком?
– Не тот случай, – Кёнсу смотрит в высокие окна, за которыми кипит столица; пробка на главной магистрали, толпы людей, снующих по магазинам, витрины которых призывно сверкают о распродажах. – Моя мать была прекрасным кулинаром, правда, я единственный, кто ценил это.
– А когда ваша мать умерла, отец взял на себя готовку?
Кёнсу замолкает; выстроенные на подоконнике стеклянные шары разных размеров стоят не по порядку, и это немного раздражает.
– Ничего он не брал… Давайте, эту тему опустим.
Чунмён снимает очки и откладывает книгу в сторону.
– Вы про рыбные палочки слышали? Дети их любят.
– Палочки?
– Да, замороженные, такие в панировке.
– Я знаю, что это, – обрывает его Кёнсу, выпуская подушку из объятий, – неужели, я вам плачу за это? Рыбные… палочки…
Сеул всегда оживленный в полдень, Кёнсу с наслаждением вдыхает свежий осенний воздух и толкает стеклянную дверь ресторана.
Чондэ занят ранними клиентами, и Кёнсу успевает заметить только слегка расширившиеся глаза и фирменную улыбку.
С самого первого шага в заведение ему чудится, что кое-что изменилось, что все как-то по-другому, и это доказывают звуки оперной арии, доносящиеся из приоткрытых дверей кухни, а еще незнакомый тип в поварском кителе на его (!) рабочем месте, с его (!) перепелкой в огромной ладони.
Кёнсу не находит слов, он просто ошарашен. Ему кажется, что это какая-та чудовищная ошибка, что он ошибся зданием, улицей, страной, в конце концов, но счастливые лица Чанёля и Чонина, громко завывающие своими басами, застывшая Луна, оборонившая быстрое привет, шеф, увидев его в проеме двери, говорят об обратном.
Ему хочется спросить, вроде – какого хрена тут происходит?
Но светло-карие глаза с нескрываемым обожанием (?), а легкий акцент, и быстрые шаги в его сторону вгоняют его в еще больший ступор.
– О, Боже! Это вы! Я вас умоляю, откройте рецепт вашего чудного шафранового соуса, – он останавливается возле выстроенной башни из белых тарелок, протягивая к нему руки в молящем жесте (в одной из которых вся та же крохотная тушка перепелки, а в другой кисточка в масле), а затем быстро разворачивается на месте, когда в динамиках гремит апогея оркестровых перед концовкой, и указывает на – Ёль, Ким, Мин, Хань, ваша партия! Все вместе…
Кёнсу думает, что у него в команде одни балбесы, раз они подпевают, а этот… (он не находит слов, чтобы обозвать это недоразумение) без всякого стеснения приближается к беременной Луне и чуть ли носом не прижимается к округлому животу, напевая еще не родившемуся малышу.
Кухня сошла с ума.
У Кёнсу разве что, глаз не дергается в нервном припадке, и он обводит неверящим взглядом всех, возвращаясь снова к недоразумению,раскинувшему руки в торжественном жесте над своей головой. Быстрые аплодисменты сливаются со звуками вспыхивающего масла, а у возмущенного вопроса Кёнсу: Кто. Вы. Такой?, нахмуривая брови, ответ блестящей улыбкой.
– Крис У, – слегка кланяясь в его сторону, – и позвольте заметить, что мир был бы сер, уныл и мрачен без вашей перепелки в трюфелевом соусе, – демонстрируя тушку в своей руке.
Кёнсу теряется от такого дешевого спектакля, а опустившаяся на его плечо ладонь Чондэ отвлекает его от улыбчивой физиономии новоявленного повара.
– Нужно поговорить, – Кёнсу вылетает из кухни и разворачивается к спешащему за ним Чондэ, останавливаясь. – Ну, хоть бы меня спросил!
Редко можно было вывести из себя его шеф-повара, но кажется, новенькому удалось это сделать с первых впечатлений.
– Прости, я не мог ждать, Крис был свободен, и я быстрее его схватил, – цедит сквозь зубы тот, улыбаясь посетителям и проходя между столиков к стеклянному винному хранилищу.
Кёнсу бьет под дых от таких слов и гадкое “незаменимых нет” клюет в мозгу.
