Истоки ошибочных представлений

"Экономика простого выживания", "ограниченный досуг в исключительных случаях", "непрестанные поиски пищи", "скудные и весьма ненадежные" природные ресурсы, "отсутствие экономического избытка", "максимум энергии от максимального числа людей" -- вот шаблонные суждения антропологов о жизни охотников и собирателей.

Австралийские аборигены являют собой классический пример народа, чьи экономические ресурсы относятся к числу самых скудных. Часто они обитают в местах еще более суровых, чем бушмены, хотя, очевидно, этого нельзя сказать про жителей севера страны... Список видов пищи, которую аборигены северо-западной части Центрального Квинсленда извлекают из своего природного окружения, поучителен... Разнообразие этих видов впечатляет, но не следует обманываться и думать, что разнообразие означает изобилие, так как количество каждого из перечисленных элементов в природе настолько незначительно, что только самое интенсивное их использование делает выживание возможным (Herskovits, 1958, р. 68-69).

Или, опять же, относительно южноамериканских индейцев:

"Бродячие охотники и собиратели с трудом удовлетворяли минимум своих жизненных потребностей, а зачастую испытывали и острую нехватку самого необходимого. Это находит отражение в плотности их населения - 1 человек на 10 или 20 кв. миль***. У них, вынужденных постоянно передвигаться в поисках пищи, явно не оставалось часов досуга для сколько-нибудь значительной деятельности, не направленной на удовлетворение самых насущных нужд, да они и мало что могли бы унести с собой из вещей, которые сумели бы изготовить в свободное время. Для них достаточность производства означала физическое выживание, и они редко располагали избытком продуктов или времени (Steward and Faron, 1959, p. 60; ср. Clark, 1953, p. 27 и след.; Haury, 1962, p. 113; Hoebel, 1958, p. 188; Redfield, 1953, p. 5; White, 1959).

Но традиционный мрачный взгляд на образ жизни охотников также является и до-антропологическим и внеантропологическим; в одно и то же время это и исторический взгляд, и взгляд, принадлежащий более широкому экономическому контексту, в котором оперирует антропология. Его корни уходят в эпоху, когда писал Адам Смит, или даже в ту эпоху, когда не писал никто1. Возможно, это был один из первых предрассудков, определенно относящихся к неолитическому времени - идеологическая оценка способности охотника исследовать и использовать ресурсы планеты, как нельзя лучше соответствующая исторической задаче лишить его этих последних. Должно быть, мы унаследовали этот предрассудок вместе с семенем Иакова, распространившимся "широко на запад, и на восток, и на север" на беду Исава, который был старшим сыном и искусным охотником, но оказался известным способом лишен первородства.

Однако современное низкое мнение об экономике охотников и собирателей не обязательно возводить к неолитическому этноцентризму. Буржуазный этноцентризм тоже подойдет. Современная экономика бизнеса (на каждом углу идеологические ловушки, которых антропологическим экономистам следует избегать) предложит такие же унылые заключения о жизни охотников.

Так ли парадоксально утверждать, что охотники и собиратели имели экономику изобилия, несмотря на их абсолютную бедность? Современные капиталистические общества, как бы прекрасно они ни были обеспечены, одержимы проблемой "дефицита". Недостаточность материальных средств - вот первый принцип богатейших народов мира. Представляется, что видимый материальный статус экономики не является ключевым моментом с точки зрения ее достоинств: не менее важен здесь тип экономической организации (ср. Polanyi, 1947,1957,1959; Dalton, 1961).

Рыночно-индустриальная система институирует отсутствие достатка в таких формах и таких степенях, которым нигде и никогда не было близких аналогов. Там, где производ ство и распределение регулируются колебаниями цен и все жизненное благосостояние зависит от доходов и расходов, недостаточность материальных средств становится очевидной, поддающейся численному определению отправной точкой всей экономической деятельности2.

*** 1 миля = 1,6 км.

1 По крайней мере, в эпоху, когда писал Лукреций (Harris, 1968, р. 26-27).

2 Исторически обусловленные реквизиты подобных подсчетов см. у Codere, 1968 (особенно pp. 574-575).

Предприниматель оказывается перед альтернативой вложения конечного капитала, рабочий (к счастью) - перед альтернативой выбора различных видов наемного труда, а потребитель... О, потребление - это двойная трагедия: то, что начинается как неадекватность средств, кончается как полное их отсутствие. Сводя воедино результаты международного разделения труда, рынок предоставляет головокружительный набор всевозможных товаров: все эти Хорошие Вещи, казалось бы, легко доступны, но завладеть всеми ими невозможно. Хуже того, в этой игре в "свободный выбор" покупателя каждое приобретение - это одновременно и лишение, так как всякая покупка - отказ от какой-нибудь другой, как правило, лишь чуть-чуть менее желанной, а в каких-то отношениях и более желанной покупки, которую можно было бы сделать вместо первой (так, вы покупаете автомобиль определенной марки, "плимут", например. Стало быть, вы уже не можете иметь "форд", и, как я могу судить по текущей телевизионной коммерческой рекламе, при этом ваши потери будут более чем материального свойства)3.

Этот приговор - "жить тяжелым трудом" - выпал одним только нам. Нехватка средств - нечто вроде судебного определения, вынесенного нашей экономикой; таково же аксиоматическое положение нашей Экономической Науки: приложение минимальных средств, противопоставленное альтернативной цели извлечь максимально возможное удовлетворение в существующих условиях. И именно с высоты этой страстно желанной выгодной позиции оглядываемся мы назад на жизнь охотников. Если современный человек со всеми его технологическими достижениями не получил все-таки всего необходимого, каковы же шансы у этого обнаженного дикаря с его ничтожными луком и стрелами? Снабдив охотника буржуазными мотивами и палеолитическими орудиями, мы авансом выносим суждение о безнадежности его ситуации4.

Однако нехватка средств не является неизбежным следствием слабых технических возможностей. Она - порождение соотношения между возможностями и целями. Мы должны допустить как эмпирическую вероятность, что охотники очень озабочены своим здоровьем, сохранить его - их главная цель, и для ее достижения лук и стрелы подходят больше всего5.

3 О дополнительных способах институирования принципа "нехватки средств" (дефицита) в условиях капиталистического производства см. Gorz, 1967, pp. 37-38.

4 Стоит отметить, что теория современных европейских марксистов зачастую находится в согласии с буржуазными экономическими суждениями о бедности первобытных людей. Ср. Boukharine, 1967; Mandel, 1962, vol. 1; Учебник по экономической истории, используемый студентами Университета им. Лумумбы (в Библиографии см. "Anonymous, п. d.").

5 Элман Сервис в течение длительного времени был чуть ли не единственным среди этнологов, кто противостоял традиционному мнению об убожестве жизни охотников. Замечания о досуге у аранда, высказанные им в печати (Service, 1963, р. 9), равно как и личные беседы с ним, в огромной степени вдохновили автора настоящей работы к ее созданию.

Но все же другие идеи, свойственные антропологической теории и этнографической практике, в своей совокупности препятствуют подобному пониманию.

Стремление антропологов преувеличить неэффективность хозяйства охотников отчетливо явствует из того, каким неподобающим образом его сравнивают с неолитическим хозяйством. Охотники, как категорически утверждал Лоуи, "чтобы поддерживать свою жизнь, должны работать гораздо тяжелее, чем земледельцы и животноводы" (Lowie, 1946, р. 13).

В этом конкретном пункте эволюционная антропология в особенности находила уместным, или даже теоретически необходимым, принять традиционный тон обвинения. Этнологи и археологи сделались "неолитическими революционерами"; в своем энтузиазме преклонения перед Революцией они не останавливались ни перед чем, чтобы разоблачить "первобытный строй" ("режим каменного века"), включая некоторые очень давние скандалы. И далеко не в первый раз философы стали относить раннюю стадию человеческой истории скорее к природе, чем к культуре. ("Человек, который проводит всю свою жизнь, преследуя животных только для того, чтобы их убивать и съедать, или же бродит от одного куста ягод к другому, в действительности живет как самое настоящее животное" [Braidwood, 1957, р. 122].) Таким образом, охотники были повержены, и антропология могла беспрепятственно превозносить Великий Неолитический Скачок Вперед: основное технологическое достижение, которое принесло с собой "принципиальную возможность досуга благодаря освобождению от трудов, направленных исключительно на добывание пищи" (Braidwood, 1952, р. 5; ср. Boas, 1940, р. 285).

Лесли Уайт в своем оказавшем существенное влияние на умы эссе "Энергия и эволюция культуры" объяснял, что неолит произвел "огромный прогресс в культурном развитии... как следствие огромного увеличения количества энергии в год на душу населения, осваиваемой и контролируемой благодаря земледельческому и скотоводческому мастерству" (White, 1949, р. 372). Уайт еще более подчеркнул эволюционный контраст, определив человеческое усилие как основной источник энергии палеолитической культуры и противопоставив его доместицированным растительным и животным ресурсам неолитической культуры. Такое определение источников энергии сразу позволило дать особенно низкую оценку "термодинамического потенциала" охотников - потенциала человеческого усилия: "средний ресурс мощности" в У21 лошадиной силы на душу (White, 1949, р. 369) - как раз, при устранении человеческого усилия из неолитической культурной деятельности, выходило, что люди высвобождались неким трудосберегающим изобретением (доместицированными растениями и животными). Но очевидно, что Уайт неправильно понимал проблему. Основная механическая энергия, которой располагали как палеолитическая, так и неолитическая культуры, обеспечивалась человеческими существами, будучи в обоих случаях трансформированной из растительных и животных источников, так что, за несущественными исключениями (редкие случаи непосредственного использования нечеловеческой силы), количество энергии, "используемой" на душу населения в год, было одинаковым в палеолитическом и неолитическом хозяйствах - и оно остается примерно постоянным на протяжении человеческой истории вплоть до начала промышленной революции6.

6 Очевидный изъян "эволюционного закона" Уайта заключается в использовании единицы измерения "на душу населения". В основном, неолитические общества "осваивают" большее общее количество энергии, чем доземледельческие общины, потому что доместикация поддерживает большее число людей, высвобождающих энергию. Общее увеличение общественного продукта, однако, не обязательно ведет к увеличению производительности труда, которое, по мысли Уайта, также сопровождает неолитическую революцию. Этнографические материалы, имеющиеся теперь в нашем распоряжении (см. текст ниже), позволяет допустить, что простые земледельческие хозяйства не являются более эффективными "термодинамически", чем охотничьи и собирательские - т. е., по выработке энергии на единицу человеческого труда. Аналогичным образом, некоторые археологи в последние годы при объяснении причин неолитического прогресса склонны отдавать предпочтение фактору стабильности поселения перед фактором производительности труда (ср. Braidwood and Wiley, 1962).

Другой специфически антропологический источник досадно неверных суждений о палеолите возникает на собственной почве этой науки, в контексте наблюдений европейцев над ныне живущими охотниками и собирателями, такими как коренные австралийцы, бушмены, она или яган*. Этот этнографический контекст имеет тенденцию искажать наше понимание охотничье-собирательской экономики в двух направлениях.

* Она и яган -- этнические группы огнеземельцев. Tj SJ

Прежде всего он предоставляет исключительные возможности для наивных суждений. Природные условия далеких экзотических краев, которые являются театром действия для современных охотничьих культур, создают у европейцев неблагоприятные впечатления для оценки жизненной ситуации первых, выносимой последними. Маргинальные** (как, например, австралийские пустыни или пустыня Калахари по сравнению с районами земледелия или местами, в которых проходит повседневная жизнь европейца) эти края вызывают у неискушенного наблюдателя вопрос: "Как вообще кто-либо может жить в местности, подобной этой?" Умозрительное заключение о том, что аборигенам лишь кое-как удается поддерживать скудное существование, казалось бы, удачно подкрепляется удивительным разнообразием их диет (ср. Herskovits, 1958, цитированное выше). Местная кухня, включающая вещи, которые кажутся европейцам омерзительными и несъедобными, наводит на мысль, что эти люди смертельно бедствуют. Подобные заключения, конечно, скорее можно встретить в ранних, нежели в поздних сообщениях - в дневниках и журналах путешественников-первопроходцев и миссионеров скорее, чем в монографиях антропологов; но именно потому, что отчеты первопроходцев составлены давно и, следовательно, близки к исходной ситуации аборигенов, к ним относятся с известным почтением.

** Маргинальные здесь и далее - экологически неблагоприятные.

Но это почтение, очевидно, должно сопровождаться осторожностью. Больше внимания следует уделять свидетельствам людей, подобных сэру Джоржу Грею (Grey, 1841), чьи экспедиции в 1830-х годах охватили наиболее скудные районы запада Австралии, но чье необыкновенно пристальное внимание к местному населению обязало его развенчать именно сообщения коллег об отчаянном экономическом положении туземных охотников. Ошибка, очень часто совершаемая, писал Грей, - полагать, что коренные австралийцы "имеют мало средств к существованию или временами испытывают чрезвычайную нужду в пище". Многочисленны и "почти смешны" заблуждения, в которые впадают путешественники в этом отношении: "В своих дневниках они горько сокрушаются о том, что несчастные аборигены, до крайности обездоленные судьбой, доведены до жалкой необходимости поддерживать свою жизнь всего несколькими видами пищи, которую они находят неподалеку от своих хижин... между тем, виды пищи, называемые этими авторами, во многих случаях на деле являются наиболее ценимыми аборигенами и отнюдь не лишенными хороших вкусовых и питательных качеств". Чтобы ярче продемонстрировать "невежество, которое превалировало при описании привычек и обычаев этих людей в их природном состоянии". Грей приводит один замечательный пример - цитату из сообщения его коллеги-путешественника капитана Стерта, который, столкнувшись с группой аборигенов, занимавшихся собиранием в огромных количествах смолы дерева-мимозы, сделал вывод, что "несчастные создания дошли до последней крайности и, будучи не в состоянии добыть себе никакое иное пропитание, оказались вынужденными собирать эту мерзкую слизь". Но, замечает сэр Джордж, смола, о которой идет речь, - излюбленное кушанье в этом районе, и когда приходит сезон, именно ее обилие позволяет большому числу людей собраться вместе и устроить общую стоянку, что иначе было бы невозможно. Он заключает:

"Вообще говоря, туземцы живут хорошо; в некоторых местах в определенные периоды года может ощущаться нехватка пищи, но в таком случае эти места на соответствующее время забрасываются. Однако путешественнику или даже туземцу-иноплеменнику совершенно невозможно судить о том, имеется ли в данной области в достатке пища, или нет... Но на своей собственной земле туземец совсем в ином положении; он точно знает, что эта земля родит, знает время, когда наступает сезон для определенных видов пищи, и лучшие способы эти виды пищи добыть. Исходя из этого, он регулирует свое пребывание в различных частях охотничьей территории; и я только могу сказать, что всегда находил великое изобилие в их хижинах (Grey, 1841, vol. 2, pp. 259-262, выделено мною; ср. Eyre, 1845, vol. 2, p. 244 и след.). 10

10 У Ходжкинсона имеется сходный комментарий, сопровождающий ошибочную интерпретацию обы-ч.и! нить кровь (в действительности, это лечебный прием - Hodgkinson, 1845, р. 227).

Вынося такую счастливую оценку. Грей особо позаботился о том, чтобы сделать исключение для "люмпен-пролетариев" - аборигенов, живущих по окраинам европей (них городов (ср. Eyre, 1845, vol. 2, pp. 250,254-255). Это исключение поучительно. Оно напоминает о втором источнике неправильных суждений. Антропология охотников - но в значительной мере анахроническое изучение бывших дикарей: вскрытие, как сказал однажды тот же Грей, трупа одного общества, проводимое представителями другого.

Собиратели, уцелевшие до нашего времени как особая социальная категория, - но, по-существу, перемещенные лица. Они представляют палеолитических "лишенцев", занимающих маргинальные убежища, не соответствующие их способу производства: заповедники другой эры, места, находящиеся столь далеко за пределами сферы действия основных центров культурного прогресса, что планетарный марш культурной эволюции позволяет себе сделать там некоторую передышку, так как бедность этих краев выводит их за рамки интересов и внимания более продвинутых хозяйственных систем. Оставим в стороне живущих в благоприятных условиях собирателей, таких как индейцы северо-западного побережья Северной Америки, чье относительное процветание не вызывает споров. Остальные охотники, вытесненные из лучших районов земного шара сначала земледелием, а позднее промышленным хозяйством, оказались в заметно худших экологических условиях, чем типичные верхне-палеолитические.11 Более гого, разрушительное воздействие, сопровождавшее прошлые два века европейского империализма, было особенно суровым - до такой степени, что многие этнографические (нидетельства, составляющие антропологический "запас расхожих товаров", являются "фальсифицированным добром". Даже сообщения ранних путешественников-исследователей и миссионеров могут содержать не только этноцентрические ошибочные суждения, но и описания экономик, изуродованных болезнью (ср. Service, 1962). Так, охотники Восточной Канады, о которых мы читали в "Повествовании иезуитов", были втянуты в пушную торговлю в начале семнадцатого века. У других охотников европейцы успели чересполосно опустошить природные ниши прежде, чем были получены надежные свидетельства об их традиционном производстве: эскимосы, как мы знаем, больше не могут охотиться на китов, бушмены лишены дичи, шошонская ореховая сосна была вырублена, а охотничьи земли шошонов* - вытоптаны скотом.9 Если теперь этих людей описывают как пораженных бедностью, а их ресурсы как "скудные и ненадежные", указывает ли это на традиционную ситуацию или на колониальное разорение?

11 Об условиях жизни первобытных охотников не следует судить, как замечает Карл Сауэр, по ситуации "уцелевших до настоящего времени их наследников, зажатых в самых скудных районах земли, ГйКИХ как внутренние области Австралии, американский Великий Бассейн, арктическая тундра и тай га. Районы расселения древнего охотника изобиловали пищей" (цитируется по: Clark and Haswell, 1964, p. 23).

* Шошоны - собирательное название ряда этнических групп индейцев Северной Америки, в частности - Калифорнии.

9 Сквозь тюремные решетки аккультурации можно мельком увидеть, чем могли бы быть охота и собирательство в достойных условиях, как у индейцев чипева в северном Мичигане (по отчету Александра Генри о его полном радужных впечатлений кратковременном пребывании там). См. Quimby, 1962. **!Кунг- название одной из этнических групп бушменов Калахари; восклицательный знак передает один из так называемых щелкающих звуков, характерных для языков койсанской семьи, в которую входят и языки большей части бушменов Южной Африки.

Огромные сложности (и проблемы), которые это глобальное отступление охотников под натиском цивилизации создает для эволюционистских интерпретаций, только недавно стали привлекать внимание исследователей (Lee and De Vore, 1968). Вопрос подлинной важности состоит в том, что современные условия жизни охотников и собирателей предлагают скорее не тест на их производственные возможности, а новые испытания высшего свойства. Тем более замечательными покажутся тогда следующие ниже сообщения об их действиях.

"Своего рода материальное изобилие"

С точки зрения концепции бедности, в которой, рассуждая теоретически, живут охотники и собиратели, можно удивиться тому, что бушмены в пустыне Калахари пользуются "своего рода материальным изобилием", по крайней мере в отношении необходимых для повседневной жизни вещей, помимо еды и пищи:

"Как только!кунг** станут более тесно контактировать с европейцами - а это уже практически произошло, - они ощутят острый дефицит предметов нашего быта и будут нуждаться во все большем и большем их количестве. Находясь среди одетых иноземцев неодетыми, они будут чувствовать себя униженными. Однако в своей собственной среде, окруженные предметами своего труда, они были относительно свободными от материального прессинга. За исключением воды и пищи (важные исключения!), имевшихся у них - судя по тому, что!кунг все худые, но не тощие, - в достаточном, хотя и ограниченном количестве, они располагали всем необходимым или же могли сами изготовить все необходимое, так как любой мужчина умеет делать и делает все вещи, которые производятся мужчинами, а любая женщина - все, что изготовляется женщинами... они жили в своего рода материальном изобилии, потому что приспосабливали свои орудия труда под материалы, которые в избытке находи лись кругом и которые каждый легко мог взять и использовать (например, древесина, кость для изготовления оружия и орудий, тростник, волокно для плетения веревок, трава дли ки жин и ветровых заслонов и прочие материалы, которых также вполне достаточно для бытовых нужд обитателей этих мест).!Кунг всегда могли увеличить количество скорлупы страусиных яиц, идущей на изготовление бисера (чтобы носить на себе для красоты или пустить на обмен), у любой женщины останется еще не менее дюжины скорлуп для переноски воды - а больше она не унесет, - хватит и на бисер для выполнения орнаментов на украшениях. Во дя бродячий образ жизни, эти охотники и собиратели со сменой времен года передвигаются поближе к очередному источнику пищи, ходят взад и вперед то за пищей, то за водой и при пом постоянно носят на себе детей и все свои пожитки. В избытке имея под рукой почти любой материал, чтобы заменить при необходимости то или иное изделие,!кунг не выработали способов длительного хранения вещей и не нуждались в запасных вещах или в дубликатах, а может быть, просто не хотели обременять себя. Даже единственный имеющийся экземпляр они скорее всего не станут носить с собой. То, чего у них нет, они берут взаймы у других. По-гому-то они и не обрастают имуществом, и накопление вещей не получило у них связи со i га гусом (Marshall, 1961, pp. 243-44, курсив мой).

При анализе производства охотников и собирателей полезно вслед за госпожой Map шалл выделить две сферы. Вода и пища - действительно "важные исключения", которые лучше оставить для отдельного углубленного изучения. Что касается остального - пред мотов не первой необходимости, - сказанное о бушменах в общем и в частности применимо к охотникам от Калахари до Лабрадора или Огненной Земли, где, как пишет Гузинде, стремление яган обладать более чем одним экземпляром того или иного орудия часто преследует цель "самоутверждения". "Жителям Огненной Земли, - пишет он, - не требуется больших усилий, чтобы добыть или изготовить орудия" (Gusinde, 1961, p. 213).10

10 Нечто подобное можно найти у Тернбула о пигмеях Конго: "В любой момент под рукой имеется материал для создания жилища, одежды и прочих предметов материальной культуры". Он также отмечает, что нет недостатка и в самом необходимом: "В течение всего года всегда в изобилии имеются дичь и растительная пища" (Turnbull, 1965, р. 18). I \

Нужды, не относящиеся к числу первоочередных для выживания, удовлетворяются и целом легко. Подобное "материальное изобилие" отчасти обусловлено легкостью про и шодства, которая, в свою очередь, связана с простотой технологии и демократическим характером собственности. Изделия изготовляются из подручных материалов: камня, кожи, дерева, кожи; все это находится вокруг в изобилии. Как правило, ни для получения сырья, ни для его обработки не требуется значительных усилий. Доступ к природным ресурсам обычно самый что ни на есть непосредственный - "каждый свободно берет, что хочет", - равно как и владение инструментами производства доступно всем, а требуемые знания и навыки общеизвестны. Разделение труда предельно простое, преимущественно по половому признаку. Добавим к этому "великодушный" обычай делиться друг с другом, которым поистине прославились охотники, так что каждый, как правило, может приобщиться к существующему благосостоянию, каково бы оно ни было.

Но, конечно, "каково бы оно ни было" - это "благосостояние" соответствует объективно низкому уровню жизни. Решающее значение здесь имеет то, что обычная квота потребляемого (так же как и число потребителей) должна быть культурно закреплена на скромном уровне. Малое число людей считает малое количество легко получаемых вещей своей жизненной удачей: скудная фрагментарная одежда, эфемерное жилище, примерно одинаковое почти во всяких климатических условиях,11 плюс несколько украшений, несколько отшлифованных изделий из кремня, а также некоторых иных предметов, таких как "кусочки кварца, извлекаемые местными лекарями из своих пациентов" (Grey, 1841, vol.2, p.266), и, наконец, кожаные мешки, в которых верная жена несет все это, - вот "богатство австралийского дикаря" (там же).

11 Некоторые собиратели, в недавнее время отнюдь не отличавшиеся архитектурными достижениями, по-видимому, строили более основательные жилища до того, как были превращены европейцами в беженцев (см. Smyth, 1878, vol. 1, pp. 125-128).

Тот факт, что для большинства охотников их экономическая ситуация - есть достаток без реального изобилия, не требует долгого обсуждения. Куда интереснее другой вопрос - почему они довольствуются столь немногим? Ответ - потому что для них это, по словам Гузинде (Gusinde, 1961, р. 2), своего рода политика, "дело принципа", а отнюдь не несчастье.

Кто ничего не желает, тот ни в чем не нуждается. Но потому ли охотники столь нетребовательны к материальным условиям жизни, что поглощены поисками пропитания, которые требуют "максимума энергозатрат от максимального количества людей", не оставляя времени и сил для обеспечения дополнительного комфорта? Некоторые этнографы не соглашаются с этим. Задача пропитания, утверждают они, решается охотниками столь успешно, что половину всего времени они, кажется, не знают, чем занять себя. Однако условием такого "достатка" являются регулярные передвижения, в некоторых случаях более интенсивные, в других - менее, но всегда достаточные, чтобы быстро обесценить собственность. 06 охотнике совершенно справедливо говорят, что его богатство - это его бремя. При его образе жизни материальные ценности могут, как отмечает Гузинде, оказаться "тяжелейшим бременем", тем большим, чем дальше он их переносит. У некоторых собирателей есть лодки, другие имеют собачьи упряжки, но большинство должно таскать на себе все свои пожитки, и поэтому в их имущество входит только то, что могут унести на себе люди. Или даже только то, что могут унести на себе женщины: мужчины должны быть свободны от поклажи, чтобы в любой момент иметь возможность преследовать дичь или защищаться от нападения врагов. Как отмечал в не слишком отличающемся контексте Оуэн Лэттимор, "настоящий кочевник - бедный кочевник". Подвижность и собственность несовместимы.

Тот факт, что добро вскоре делается в тягость, а не в радость, очевиден даже для наблюдателя со стороны. Когда Лоуренс ван дер Пост готовил для своих бушменских друзей прощальные подарки, он столкнулся со следующей проблемой:

"Вопрос "Что подарить?" заставил нас пережить несколько беспокойных моментов. Мы были обескуражены, обнаружив, как мало можем дать бушменам. Почти все, казалось, грозило усложнить их жизнь, прибавить ненужный вес к их повседневной ноше. Ведь у них практически отсутствовало имущество: набедренная повязка, одеяло из шкуры да кожаные заплечные мешки. Ничего такого, что они не могли бы в минуту собрать, завернуть в одеяла и понести на плечах за тысячу миль. У них не было чувства собственности (Van der Post 1958, p. 276).

Потребность сводить к минимуму имущество, столь очевидная для случайного посетителя, должна быть второй натурой людей, ее испытывающих. Эта скромность материальных запросов институализирована: она сделалась позитивным культурным фактором, выраженным в целом наборе хозяйственных установлений. Ллойд Уорнер сообщает о мурнгин, например, что "портативность" имеет решающее значение в их системе ценностей. Мелкие вещи в целом лучше, чем крупные. В конечном счете, определяя форму будущего изделия, преимущество отдадут "относительной легкости транспортировки", а не "относительной нетрудоемкости его изготовления". Что, как пишет Уорнер, имеет "первоочередное значение", так это "свобода передвижения". И этим "стремлением к свободе от обременительного и ответственного "груза вещей"", который мешает образу жизни "общества странников", Уорнер объясняет "неразвитое чувство собственности" мурнгин и их "незаинтересованность в усовершенствовании своего технологического оснащения" (Warner, 1964, р. 136-137).

Еще одна своеобразная черта их экономики (я бы не сказал, что она является универсальной), возможно, тоже объясняется не только недостаточными навыками гигиены, но и привычным отсутствием интереса к материальному накоплению: некоторые охотники устойчиво демонстрируют вопиющую неряшливость в обращении с имуществом. Им свойственна своего рода беспечность, которая скорее бы пристала людям, мастерски овладевшим производством. Это особенно раздражает европейцев:

"Они не знают, как ухаживать за своими вещами. Никому даже не приходит в голову располагать их в порядке, сушить или чистить, вешать или складывать в аккуратные стопки. Если они ищут какую-то определенную вещь, то беспорядочно перерывают все в своих корзинках, наполненных месивом из всякой всячины. Более крупные предметы, которые свалены в кучу в хижине, они таскают туда-сюда, не боясь их повредить. У европейского наблюдателя создается впечатление, что эти индейцы (яган) не ценят никаких вещей и как будто совершенно забыли об усилиях, потраченных на их изготовление12. В самом деле, никто особо не держится за свое добро и пожитки, которые, какими бы они ни были, часто с легкостью теряются и с такой же легкостью заменяются другими... Индеец никогда не заботится о вещах, даже если для этого имеются все условия. Европейцу остается только покачать головой при виде того безграничного безразличия, с которым эти люди волочат по грязи или отдают на растерзание детям и собакам совершенно новые вещи, хорошую одежду, свежие продукты и различные ценные изделия... Дорогими вещами, которые им дают, они любуются в течение нескольких часов, пока не прошло любопытство. После этого они бездумно оставляют все портиться в грязи и сырости. Чем меньше они имеют, тем удобнее им путешествовать, и в случае, если что-то сломалось, они это заменяют. Таким образом, они полностью равнодушны к материальной собственности (Gusinde, 1961, р. 86-87).

12 Однако вспомним комментарий Гузинде: "Огнеземельцы добывают и изготавливают свои орудия 1 П без особых усилий".

Охотник, могут сказать, - "человек неэкономический". По крайней мере, в том, что касается вещей, не первоочередных для выживания, он являет собой полную противоположность типичной карикатуре, увековеченной на первой странице любого издания "Основных принципов экономики". Потребности его скудны, а средства их достижения (относительно) многочисленны. Следовательно, он "относительно свободен от материального прессинга", не имеет "чувства собственности", демонстрирует "неразвитое чувство собственности", "полностью нечувствителен к материальному прессингу" и проявляет "недостаточную заинтересованность" в развитии технологического оснащения.

В таком отношении охотников к имуществу имеется один тонкий и важный момент. С точки зрения внутренней экономической перспективы, казалось бы, нельзя сказать, что их потребности "сдерживаются", желания - "подавляются" или даже что их понятие о благосостоянии "ограничено". Подобные формулировки заведомо предполагают наличие "Экономического человека" и борьбу охотника с собственной порочной натурой, которая в конечном счете подчиняется культурному обету бедности. Эти фразы предполагают добровольный отказ от жажды наживы, способность к которому реально никогда не была развита, и подавление желаний, о котором никогда не было речи. "Экономический человек" - это буржуазная конструкция, по выражению Марселя Мосса, "не позади нас, но впереди, как и,,нравственный человек"". Это не означает, что охотники и собиратели обуздали свои материальные "импульсы"; они просто не сделали из них института. "Более того, если великое благо - быть свободными от величайшего зла, наши дикари (монтаны) счастливы, так как в их лесах не царствуют два тирана, приносящих ад и пытки множеству европейцев, - амбиции и скупость... - они довольствуются скромной жизнью и никто из них не продает душу дьяволу, чтобы обрести богатство" (LeJeune, 1897, р. 231).

Мы склонны считать охотников и собирателей бедными, потому что у них ничего нет; возможно, правильнее было бы считать их свободными, потому что у них ничего нет. "Крайняя ограниченность имущества освобождает их от всех забот за исключением самых насущных и позволяет наслаждаться жизнью" (Gusinde, 1961, р. 1).


Понравилась статья? Добавь ее в закладку (CTRL+D) и не забудь поделиться с друзьями:  



double arrow
Сейчас читают про: