double arrow

Опять незнакомец


Однако все эти чрезвычайные меры безопас­ности, так удивлявшие д'Артаньяна, были преодо­лены странным гостем.

Этот человек, одетый в черное платье судей­ского чиновника, появился перед д'Артаньяном. Его никто не сопровождал, и он вел себя как «свой» в Бастилии... Д'Артаньян решил, что это один из следователей. Незнакомец сухо поздоровался с гас­концем и предъявил приказ, подписанный королем. «Подателя сего, – прочитал д'Артаньян, – надле­жит проводить в камеру известного вам узника и оказывать ему всяческое содействие».

Д'Артаньян проводил незнакомца в камеру фи­нансиста. Увидев незнакомца, Фуке был потрясен. Он узнал в пришедшем того самого посланца гос­пожи де Севинье, который предсказал ему все, что с ним теперь случилось.

Однако незнакомец не произнес ни слова о прошлой встрече. И Фуке почему-то не осмелился его спросить. Незнакомец говорил только о буду­щем. Он предложил Фуке устроить побег. Со­общил, что маркиза де Севинье и несколько ее дру­зей, людей богатейших и знатных, готовы принять участие в его организации. Они понимают, что ко­роль сейчас расправляется не только с Фуке. Это угроза будущих расправ с независимыми, свободо­мыслящими людьми. Они негодуют, хотят обуздать все возрастающее своеволие короля. Они готовы помочь Фуке бежать в Англию.




Незнакомец замолчал и ждал ответа. Ответ последовая незамедлительно. Фуке отказался!!! Он сказал, что многое понял в своем заточении. У него нет задачи обрести свободу. Он уже обрел ее в себе самом. Теперь он хочет одного – ВЫСТУ­ПИТЬ на процессе. Благо процесс будет откры­тым. Он решил обличить систему, частью которой он был сам. Но лишь верхней ее частью. Над ним, на самой вершине этой системы вседозволенно­сти, были вор Мазарини и... – Фуке усмехнулся, – и королевская семья.

– Да, я бесконтрольно брал деньги из казны, но возвращал в казну часто куда больше. Я лишь одалживал у казны деньги, а они забирали. Они опустошали казну и хотят это делать и дальше. Боюсь, что когда-нибудь все закончится пустой каз­ной, голодом, восстаниями черни и кровью, кро­вью, кровью! Их Величества король и королева-мать не поняли уроков Фронды... Я хочу рассказать об этом публично на процессе... предостеречь Францию и моего короля.

– Вы не боитесь, что ваш король и его мать отправят вас на эшафот?

– Не думаю... Королева-мать слишком боится, что я раскрою некую тайну... хотя я ее не раскрою. Впрочем, я не боюсь эшафота.

– Вы правы... эшафота не будет, – сказал не­знакомец после некоторого раздумья. И добавил: – Король заточит вас в тюрьме навсегда. Вы готовы?

– Значит, так хочет Господь. Значит, я заслу­жил. Бог – строгий судья.

На башне замка часы пробили полдень. Насту­пало время допросов Фуке.



В дверях появился д'Артаньян – отвести Фуке в Арсенал, где шли ежедневные допросы. Незна­комцу пора было уходить.

Он встал, простился с Фуке и д'Артаньяном и покинул тюрьму.

Впоследствии, по уходе незнакомца, д'Ар­таньян весь день тщетно искал приказ короля. Но в секретере, куда он положил королевский приказ (он отчетливо помнил это), гасконец его не нашел. В секретере он нашел лишь пустой клочок измятой бумаги. Да, незнакомец сумел проделать то, что с успехом демонстрировал в вашей стране некто Вольф Мессинг. Мессинг мог вручить охране кусок бумажки, и охранник видел перед собой пропуск, подписанный самым ответственным лицом. Это же сумел проделать странный незнакомец, о кото­ром поведал в своих «Записках» все тот же граф Сен-Жермен.

Фуке и д'Артаньян вернулись в камеру к обеду.

В тюрьме Фуке стал вегетарианцем, и д'Ар­таньян покупал для него свежую рыбу. Д'Артаньян предложил приготовить отличную черную треску.

Но Фуке отказался. Вчерашний хозяин знамени­тых поваров, любитель и ценитель изысканной еды, он теперь почти ничего не ел. И каждую суб­боту исправно постился – жил на хлебе и воде. Се­годня была суббота, и вместо еды Фуке занялся обычными своими делами. Гасконец видел его либо молящимся на коленях, либо пишущим и чи­тающим за столом.

Но в тот день д'Артаньян прервал его занятия и начал переговоры. Он сообщил Фуке от имени короля, что, возможно, Его Величество заменит смертную казнь изгнанием, если... Если Фуке на процессе признает свои преступления. В ответ Фуке только усмехнулся:



– Вы хорошо сказали «возможно»... О нет, до­рогой друг, именно тогда Его Величество преспо­койно повесит меня. Сообщите Его Величеству, что я уверен в этом так же точно, как уверен он. Так что оставим пустой торг. – И, помолчав, доба­вил: – Но главное, успокойте Ее Величество коро­леву-мать. Сообщите ей, что верноподданный Фуке просит, чтобы она не беспокоилась. Каков бы ни был приговор,Фуке будет нем как рыба.

Д'Артаньян с изумлением слушал эти слова. Он долго не решался передать их королеве. Нако­нец решился. Королева выслушала и попросила мушкетера забыть слова Фуке. Гасконец получил в награду второй великолепный перстень – знак большой благодарности королевы Анны.

В это время в Париже было модным «сочув­ствовать несчастному Фуке». Это стало дозволен­ной фрондой, направленной как бы не против ко­роля, но против бессердечного и скучного Коль­бера.

Дамы аккуратно ходили на модную теперь про­гулку – к стенам Бастилии. Повидать несчастного месье Фуке, когда его поведут в Арсенал для допро­сов... Это было «то!» (по-нынешнему – «круто!»).

Многочисленные возлюбленные Фуке прихо­дили сюда вместе со своими подругами и... новыми любовниками. Площадь перед угрюмой Бастилией все больше напоминала площадь перед дворцом, где дают бал. Останавливались великолепные эки­пажи. Знаменитые красавицы, щеголяя модными туалетами, высаживались из экипажей и разно­цветными стайками фланировали по площади в сопровождении слуг и кавалеров. Здесь теперь стало популярно устраивать любовные свидания, обмениваться записочками... Даже появилась га­лантная фраза: «Встретимся у Фуке». Весь этот цветник женской красоты ждал торжественной минуты, когда Фуке вели на допрос в Арсенал из Бастилии.

И одна из бесчисленных его возлюбленных, та самая графиня Л., с которой он провел послед­нюю ночь, написала свои впечатления подруге:

«Мне не терпится рассказать вам, дорогая. Мар­киза де С. (маркиза де Севинье) предложила мне прой­тись к Бастилии, чтобы повидать нашего бедного друга по пути в Арсенал, к гадким судьям. Мы подошли к пло­щади перед тюрьмой и начали поджидать, прогулива­ясь. Мы обе были в масках. Наконец увидели его. По­дойти к нему близко нельзя, стояла цепь мушкетеров. Рядом с ним шел г-н д'Артаньян, за ними шествовал це­лый отряд... У него был такой задумчивый вид. Когда я увидела его, у меня буквально задрожали колени, а сердце забилось так сильно! Нет! Нет! Это было невыносимо увидеть его в этаком положении!.. Как же он изменился, как ужасающе постарел! Л. оперлась о руку маркизы, бо­ясь потерять сознание. В этот момент они поравнялись с нами. Любезнейший г-н д'Артаньян весело подмигнул нам, слегка подтолкнув нашего бедного друга, обращая на нас его внимание. Наш друг приветствовал нас, и на его лице появилась знакомая прелестная улыбка. Ин­тересно, узнал ли он меня под маской, подсказало ли ему сердце?.. Но мне стало не по себе, когда я увидела, как он входит в эту беспощадную маленькую дверцу судилища, и я вновь едва не потеряла сознание. В Париже все только и говорят о его силе духа и твердости».

Королю доносили о модных сборищах. Коль­бер предложил допрашивать олигарха в Бастилии, но король раздраженно прервал его. В Париже можно многое, но нельзя покушаться на то, что модно. Людовик представлял, сколько злых шуто­чек вызовет подобный запрет. Он знал правила: король Франции может быть жестким, но смеш­ным быть не может.

Но Людовик нашел выход.

Наступила весна, в Париже потеплело. Король приказал переехать в Фонтенбло – в прохладу, в любимые вековые деревья старого парка. «Самое красивое в мире – это кроны деревьев, – сказал Людовик матери. – Я соскучился по красоте». Но, уезжая из Парижа, он перевел в Фонтенбло... Па­лату правосудия! Так что теперь вдали от Парижа, в Фонтенбло, должны были продолжиться допросы Фуке и его сподвижников.

В Фонтенбло находилась старая тюрьма, по­строенная Генрихом IV. В ней и решил король по­местить узника. Людовик вызвал д'Артаньяна и приказал подготовить тайный переезд в старую тюрьму.

Д'Артаньян все понял: с женским цветником у стен Бастилии будет покончено!

Но теперь король был полон новых опасений.

– Процесс приближается, – сказал король гасконцу. – К Фуке разрешено прийти адвокатам. Ни при каких обстоятельствах не позволяйте ему го­ворить с ними наедине. Ни со своими адвокатами, ни с кем бы то ни было он не должен оставаться наедине. Вы отвечаете за это головой, д'Артаньян.

Д'Артаньян вспомнил необъяснимый визит не­знакомца и побледнел.

– Фуке хитрая бестия, – продолжал король. – В его внезапную набожность, о которой вы рас­сказываете и которой мерзавец никогда прежде не отличался, я не верю... Он все это придумал... Он хочет усыпить нашу и, главное, вашу бдитель­ность. На самом деле гордость этого человека не­померна и его тайные союзники готовы на любые действия. Поэтому я не исключаю, что друзья мер­завца задумали освободить его по пути в Фон­тенбло. Но вы знаете, что тогда нужно делать, д'Ар­таньян.

– Да, сир.

На руке гасконца был перстень, подаренный королевой-матерью; он хорошо помнил слова Фуке, которые тот просил передать королеве Анне. И, еще раз услышав, как страшится Его Ве­личество побега этого господина, мушкетер более не сомневался. Он понял, что есть какая-то связь между страхами короля и словами Фуке, передан­ными королеве-матери. Теперь он знал: если Фуке, не дай бог, удастся побег, прощай карьера, но, мо­жет быть, и жизнь. Так что д'Артаньян решил быть дотошным тюремщиком. Как повелел король, он сохранил в полнейшей тайне от узника день пере­езда в Фонтенбло.

Перед тем как везти Фуке, мушкетер сам от­правился в Фонтенбло – осмотреть и подготовить камеру.

Тюрьма в Фонтенбло – огромная башня, мрач­но возвышавшаяся над лесом, защищенная подъ­емным мостом и толстенными, в несколько метров, стенами. Но д'Артаньян потребовал дополнитель­ных мер – на окнах камеры поставили новые ре­шетки, и постоянные разъезды мушкетеров должны были охранять подступы к стенам. Усиленные ка­раулы расставили во дворе.

Перед самым днем отъезда не ведавшие о пе­ремене тюрьмы адвокаты Фуке пришли в Басти­лию для встречи с подзащитным. Оба были отправ­лены д'Артаньяном домой. Гасконец сообщил им, что Фуке захворал и просил прийти к нему через неделю. 24 июня на рассвете д'Артаньян разбудил Фуке. Ему было приказано приготовиться к отъ­езду. Фуке ничего не спрашивал – он уже выучил: когда гасконец ничего не объясняет, спрашивать бесполезно.

В 4 утра из ворот Бастилии выехали пять боль­ших карет, увозивших Фуке и обвиняемых по его делу; каждая карета была запряжена шестеркой ло­шадей, так что редким прохожим было понятно – путь предстоял неблизкий. За каретами следовали две огромные повозки с багажом и материалами следствия. Сотня мушкетеров во главе с д'Артаньяном окружала кареты. Величественный поезд с этим поистине королевским эскортом промчался по рассветным улицам Парижа. По приказу короля д'Артаньян сделал переезд как можно менее утоми­тельным. Король по-прежнему выказывал милость, по-прежнему надеялся, что Фуке образумится и со­гласится признать на суде все обвинения. Так что в полдень сделали остановку в Плесси, в дорогом трактире. Заботливый д'Артаньян приказал приго­товить великолепный обед для своего подопечного. Но Фуке съел лишь немного рыбы, запив ее водой. К вечеру въехали во двор старой тюрьмы.

На следующий день адвокатам Фуке было при­казано прибыть в Фонтенбло.

Обе знаменитости приехали тотчас. Д'Ар­таньян галантно распахнул перед адвокатами двери новой камеры Фуке. Оба старых мэтра оста­новились на пороге. Гасконец торжественно про­чел приказ короля – все встречи Фуке с адвокатами и подготовка к процессу должны проходить в при­сутствии охраны. Но адвокаты остались стоять на пороге, в камеру они не вошли. Оба заявили, что отказываются встречаться со своим клиентом на таких условиях.

– Мы не сможем честно исполнять нашу ра­боту, не имея права говорить с клиентом наедине. Я, к примеру, плохо слышу, поэтому господину Фуке придется кричать, чтобы я мог его услышать и обсуждать с ним его защиту. Но это обсуждение будет услышано надзирателем, о нем будут знать все. Защита превратится в комедию. Такие же про­блемы у моего коллеги, как вам известно, человека тоже немолодого. Прискорбно сообщить, что наш возраст не дает нам возможности исполнить волю Его Величества.

Неожиданно Фуке, стоявший на пороге ка­меры и бесстрастно слушавший разговор, разра­зился целым монологом:

– До какого еще унижения хотят довести без­защитного человека?! С завтрашнего дня я не буду есть. Я объявляю голодовку и откажусь отвечать на вопросы следователей.

Д'Артаньян тотчас торопливо предложил ком­промисс, обговоренный с королем:

– Сударь, при ваших беседах с адвокатами при­сутствовать буду только я. Клянусь честью, я обя­зуюсь хранить в тайне все, что касается вашего дела. Слово чести д'Артаньян не нарушит никогда, ни для кого. Но даю вам также слово, если вы за­говорите с адвокатами о чем-нибудь, кроме вашего дела, я немедленно сообщу Его Величеству.

Это был век, когда честь для истинных дворян была важнее королевских милостей. Фуке не со­мневался в гасконце.

Он смирился. Сделал знак адвокатам, и те во­шли в камеру.







Сейчас читают про: