double arrow

ЧАСТЬ III. Аль-Андалус, 945 год


Абд-аль-Рахман, калиф Кордовы, раскинулся на огромной своей постели. За окнами занимался рассвет. Слышны уже были птичьи голоса. Никогда пение их не бывает так прекрасно, как весной, подумалось калифу. Скорее всего, это оттого, что весна – время любви. Любовь волшебно преображает все. Калиф улыбнулся. Уже долгое время он не любил… Пожалуй, несколько лет. Всей душой он был готов отдаться новому чувству, несмотря на то, что ему уже перевалило за пятьдесят…

…Ему прекрасно известно, что о нем все думают. Слухи эти искусно питает его любимица Захра. Захра… Руководимая неуемным тщеславием, она забивает головы молодых наложниц всякими нелепицами. Дескать, калиф уже девятнадцать раз стал отцом… Да он к тому же еще и дедушка! Невзирая на недурной любовный аппетит, который со временем несколько ослабел – это калиф признавал и сам, – он так долго правит, что многим подданным представляется уже глубоким старцем… А вот и не правда! У него сильное и здоровое тело, почти как у двадцатилетнего, а в волосах, все еще светлых и чуть рыжеватых, не видно седины. На дворе весна, и сердце его готово вновь полюбить!




Он сладко потянулся, полной грудью вдыхая свежую утреннюю прохладу. Что предстоит ему нынче? Ах, да, сегодня же именно тот день, когда обычно благодарные друзья, подданные и те, кто только еще желает снискать благосклонность владыки, преподносят ему дары! Возможно, среди них будут и хорошенькие невольницы. Может статься, одно из этих созданий пробудит в нем нечто большее, нежели похоть… Сомнительно, но все же надежда есть. Да!

Это лишний раз доказывает, что сердце владыки готово вновь любить…

Двери спальни бесшумно раскрылись, и вошел раб-постельничий. День владыки начался. Калиф легко спрыгнул с постели. Первым делом искупаться… Затем легкий завтрак: пиала свежего йогурта, чашечка мягкого чаю. Ополоснув ароматной водой руки и лицо, он отдал себя во власть проворных рук раба, тщательно обработавшего ногти калифа и причесавшего его. Затем владыка позволил облачить себя. Для сегодняшнего дня избраны были зеленый и золотой цвета – «цвета пророка». Шелковые шальвары, простая парчовая туника, широкий кушак с россыпью драгоценных камней и столь же богато расшитый халат с широкими рукавами, сияющими парчовой подкладкой. Золотая рукоять кинжала с крупными изумрудами виднелась из-за кушака. Парчовый тюрбан с крупным сверкающим бриллиантом украшал величественную голову владыки. Теперь калиф вполне готов принять посетителей с богатыми дарами.

Тут явилась любимая жена его Захра, дабы пожелать господину доброго утра. Это была благообразная женщина, лет эдак под сорок, с изумительными каштановыми волосами и глазами цвета старого серебра.



– Не позволяй чужеземным гостям утомлять тебя бесконечными беседами, господин мой. Ты должен бережно относиться к своему здоровью – ради нас всех… Хоть я и люблю нашего сына, но ему никогда не быть столь могущественным правителем, как ты, мой дорогой господин! – она улыбнулась калифу улыбкой, полной любви.

Калиф ощутил приступ раздражения. Захра – воистину изумительная женщина… Да, он любит ее, почитает, но в последнее время она чересчур назойливо заботлива, и вообще обращается с ним словно с каким-нибудь седобородым старцем. Она мешает ему, словно песчинка, попавшая в раковину устрицы, раздражает нежное тело моллюска…

– Мне приятны визиты чужеземных послов, дорогая, – отвечал он. – К тому же, кто знает, какую диковину мне преподнесут нынче? А вдруг это будет красавица-рабыня, которая похитит мое сердце? – Он улыбнулся жене и удовлетворенно отметил злобный огонек в ее глазах. Пора, пора ей понять, что он не старец, всецело принадлежащий ей и их сыну Хакаму…

Хакам… Еще одна проблема… Нет, он замечательный молодой человек, но больше похож на ученого, нежели на будущего правителя. Он испытывает куда больший интерес к книгам, нежели к красавицам. И детей у него нет – а все потому, что он редко посещает свой гарем. Абд-аль-Рахман обвинял в этом лишь Захру. Светлая голова сына была предметом ее гордости, она поощряла его интерес к учебе, приговаривая, что заняться женщинами никогда не поздно – но как она ошибалась! Привело все это лишь к тому, что, когда в руки Хакама попадала новая книга, женщины вовсе переставали для него существовать. И все же в последнее время принц Хакам обнаружил некоторый интерес к государственным делам Аль-Андалус. Калиф добился этого, заставив сына понять, что у него есть целых шесть младших братьев, причем весьма честолюбивых… Но, невзирая ни на что, отец и сын любили друг друга и были очень близки.



Калиф в сопровождении телохранителя проследовал в главный зал Калифата. Огромный зал венчал сводчатый потолок, поддерживаемый стройными колоннами розового и голубого мрамора. Стены и потолок выложены были листовым золотом. В самом же центре потолка красовалась огромная жемчужина – дар византийского императора Льва. В зал вели целых восемь дверей из черного дерева, золота и мрамора, словно парящие в воздухе меж глыб прозрачного хрусталя.

В самом центре зала располагался большой хрустальный резервуар, наполненный ртутью, добытой в шахтах Аль-Мадана. По сигналу калифа рабы раскачивали резервуар – и зал пронизывали яркие лучи, создававшие полную иллюзию полета в каком-то неведомом пространстве… На неподготовленных гостей эффект сей производил ошеломляющее впечатление – некоторые даже теряли равновесие и падали. Но и тот, кто множество раз любовался этим волшебным зрелищем, всякий раз бывал потрясен… Ослепительные парчовые полотна, растянутые между колоннами, и прекраснейшие ковры, устилавшие мраморный пол, довершали впечатление.

Утро шло своим чередом, послы иностранных держав один за другим входили в зал, почтительно склонялись, предъявляя верительные грамоты и предлагая благодарственные дары. Но среди всей этой роскоши не было ничего необыкновенного для пресыщенного взора калифа… Абд-аль-Рахман начинал скучать. Рядом с ним безотлучно находились принц Хакам и любимый врач калифа Хасдай-ибн-Шапрут.

…Еврей Хасдай-ибн-Шапрут был не простым медиком. Он привлек к себе внимание владыки года два тому назад, открыв универсальное противоядие. Яд был излюбленным орудием наемных убийц, посему открытие молодого медика представлялось поистине бесценным. Калиф к тому же быстро обнаружил, что его новый друг еще и непревзойденный дипломат. А в Аль-Андалус религиозные убеждения человека, каковы бы они ни были, не могли служить препятствием на его пути к вершинам карьеры.

Абд-аль-Рахман восседал под парчовым балдахином, скрестив ноги, на широком, украшенном самоцветами золотом троне, среди множества алых шелковых подушечек. Когда посол Персии, почтительно согнувшись и пятясь, покидал зал, калиф зевнул, прикрывая рот ладонью. Прием продолжался к тому времени уже часа три, не меньше. Ни один подарок не удивил калифа – большей частью это были неизменные ездовые верблюды, рабы, драгоценности и экзотические животные для зверинца владыки. Утреннее радостное настроение безвозвратно улетучилось…Не поехать ли нынче, когда все это закончится, на соколиную охоту?

Раздался голос распорядителя:

– О владыка! Прибыли дары от купца Донала Рая из Эйре! Поезд сопровождает Карим-ибн-Хабиб-аль-Малика!

Рабы распахнули двери, и в широком проеме показалась пара слонов. Абд-аль-Рахман выпрямился, и в глазах его мелькнул интерес. Животные входили парами, тяжело ступая под тяжестью несомых колонн из зеленого агата, украшенных затейливой резьбой. Каждую пару сопровождал раб, одетый в синие и оранжевые шелка. Двадцать четыре гиганта свободно поместились в просторном помещении. По сигналу рабов звери, подняв хоботы, приветствовали калифа громкими трубными звуками – и величественно вышли через противоположные двери.

– Великолепно! – вырвалось у калифа. Сын и медик кивнули, соглашаясь.

– Интересно, чем еще умудрится удивить нас этот торговец из Эйре? После того, что мы только что видели, это представляется маловероятным… – заметил вполголоса Хасдай-ибн-Шапрут. Он был высок и строен, не старше тридцати с небольшим, темноволосый, с ласковыми янтарными глазами. Подобно владыке, он был гладко выбрит.

– Воистину, отец, что бы ни последовало далее, оно не сможет затмить уже виденного, – сказал принц Хакам. Серьезный юноша был моложе врача, а чертами и цветом волос и глаз походил на мать.

– Увидим, увидим… – произнес калиф. Вслед за слонами появились рабы, несущие разноцветные шелка, рулоны разворачивали, демонстрируя владыке их блеск и великолепие. Затем внесли три алебастровых вазы, полные благоуханной амбры, потом два ларца из золота и слоновой кости – первый был до краев полон жемчугом, второй – луковками тюльпанов (и то и другое считалось равно драгоценным). Потом внесли сотню огненных лисьих шкур, потом сотню сибирских соболей… Ввели десять арабских скакунов с золотыми уздечками и парчовыми седлами дивной красоты. Разложили на ковре в ряд пять слитков золота и пятнадцать – серебра. Затем ввели на алых кожаных поводках двух великолепных пятнистых охотничьих леопардов.

Но вот появились крытые носилки, сопровождаемые лично Каримом-аль-Маликой. Их поднесли к самому подножию трона властелина и поставили на дивный ковер. Капитан выступил вперед и низко склонился перед Абд-аль-Рахманом. Юная служанка, сопровождавшая носилки, последовала его примеру.

– Великий калиф! – заговорил Карим-аль-Малика. – Год тому назад Донал Рай из Эйре обратился ко мне с просьбой. Я обязался доставить тебе эти знаки его признательности и преданности, а также вышколить для твоего гарема невольницу по имени Зейнаб. Я последний в Аль-Андалус Учитель Страсти из самаркандской школы. – Карим протянул руку к задернутым занавескам носилок. – И я дарю тебе, могущественный калиф. Рабыню Страсти по имени Зейпаб.

Тонкая белая ручка незамедлительно легла на сильную ладонь Карима. Калиф и два молодых человека подались вперед, движимые любопытством.

Ома осторожно отдернула шелковую занавесочку, и из носилок выступила укутанная в покрывала фигурка. Носилки немедленно унесли, дабы они не мешали калифу лицезреть новый дар. Служанка грациозно освободила госпожу от шелковых покровов и отступила.

Зейнаб стояла не шевелясь, склонив голову, как ей и было приказано. Платье подбиралось тщательнейшим образом. На девушке было некое подобие юбки, состоящей из ниток отборного жемчуга, свешивающихся с золотого, украшенного самоцветами пояса, обхватывающего бедра ниже талии и оставляющего открытым нежный живот. Облегающая парчовая безрукавка почти не скрывала дивные груди. Девушка была боса, но прозрачная нежно-розовая вуаль наброшена была на голову, скрывая лицо и волосы.

Карим-аль-Малика совлек с головы рабыни вуаль, а Ома одновременно одним движением распустила волосы госпожи. Они рассыпались по плечам во всей своей неземной красоте. Но лицо девушки, как оказалось, скрыто было еще одной вуалеткой.

У Абд-аль-Рахмана зашумело в ушах от необъяснимого волнения. Он сам поднялся с трона и спустился по ступеням. Словно завороженный, он двумя пальцами приподнял с округлого плеча нежный золотой локон – и ощутил шелковистую мягкость… Протянув руку, он отстегнул вуалетку и приподнял подбородок девушки, чтобы рассмотреть ее черты. Золотые ресницы лежали на щеках – веки были целомудренно опущены.

– Подними глаза, Зейнаб, – тихо произнес калиф. Повинуясь, она впервые взглянула в лицо владыки. Он был едва ли многим выше ее, но крепкого сложения. Она увидела сосредоточенные и проницательные голубые глаза. Она почти успокоилась, но и теперь на ее прекрасном лице не дрогнул ни единый мускул.

Калиф же был потрясен увиденным. Да, эта красивейшая женщина из всех, кого ему когда-либо приходилось видеть! Сколь совершенны черты: миндалевидные глаза, прямой носик не слишком длинен и не слишком короток, лоб чист и высок, скулы прекрасно очерчены. Твердый очерк подбородка изобличает упрямство. Хорошо! Калиф не любил безвольных женщин. Удовлетворенный, калиф улыбнулся. Интересно, какова эта дева, когда улыбается? Но сейчас, как он предполагал, она до смерти перепугана, хоть прекрасное воспитание не позволяет ей этого обнаружить. Он вновь закрепил вуалетку – девушка тотчас же опустила глаза. Медленными шагами калиф вновь взошел на трон.

– Донал Рай превзошел самого себя, Карим-аль-Малика, – сказал Абд-аль-Рахман. – Будь до утра моим гостем здесь, в Мадииат-аль-Захра. Распорядитель прекрасно тебя устроит. А поутру я призову тебя и скажу, остался ли я доволен Рабыней Страсти по имени Зейнаб.

Карим-аль-Малика низко склонился перед калифом и, пятясь по обычаю, покинул зал Калифата. Лишь на краткое мгновение глаза его встретились с аквамариновыми очами Зейнаб, и сердце пронзила острая боль… Он никогда больше ее не увидит. Аллах да пребудет с тобою, любимая… Но Зейнаб уже выводили из парадного зала.

Зейнаб и Ома молча покинули зал. А что можно было сказать? Сердце ее навек разбито, она больше никогда не испытает любви. Что ж, тем лучше… Пусть она молода, но больше не питает иллюзий. Карим ушел из ее жизни. Отныне их с Омой жизнь и благополучие зависят от благосклонности этого голубоглазого человека по имени Абд-аль-Рахман.

В его внешности, правда, нет ничего отталкивающего, но все же она представляла себе его другим…

Калиф явно не вышел ростом. Зейнаб была высока для женщины, а он едва ли был много выше. Правда, одеяние его роскошно… Но что под ним скрывается – пока неясно. Очевидно лишь, что он коренаст. Брови у калифа с рыжинкой. Интересно, волосы у него такие же? Вскоре она это узнает – ведь когда он взглянул на нее, в его глазах сверкнул огонек вожделения…

Их привели на женскую половину дворца, которая представляла собою отдельную роскошную постройку.

– Эта рабыня вкупе с личной прислужницей нынче утром была подарена калифу, – кратко объяснил сопровождавший их раб евнуху, встретившему их в дверях. И удалился с сознанием исполненного долга.

– Входите, входите! – поманил их евнух. – Сейчас позову Распорядительницу Гарема. Она подыщет тебе и твоей девушке постели. Ждите тут.

Зейнаб и Ома огляделись. Роскошный зал со стройными колоннами и несколькими фонтанами тут и там был полон женщин самой разнообразной внешности, возраста и цвета кожи. Их неумолчный щебет делал их, ярко разодетых, похожими на диковинных птиц, запертых в позолоченную клетку.

– Что-о-о-о? Еще одна девушка? – заворчала Распорядительница Гарема, окидывая Зейнаб критическим взором. – Да здесь и так более четырехсот человек! Куда прикажете мне запихнуть эту, скажите на милость? Конечно, ты милашка, но ведь калиф далеко не юноша. Думаю, ты постареешь и растолстеешь в одиночестве, подобно многим… Дай мне подумать, куда же тебя девать…

– Мне необходимы личные апартаменты, – тихо произнесла Зейнаб.

Распорядительница Гарема, пожилая женщина по имени Баллада, ошеломленная, уставилась на девушку, а затем неудержимо расхохоталась:

– Личные апартаменты??? Xa-xa-xa! Ты что – какая-нибудь принцесса? Да если я вообще найду тебе постель, считай, что тебе крупно повезло! Ха-ха-ха!

– Послушай, – госпожа, – продолжала Зейнаб так же тихо, но очень решительно и твердо. – Я не простая галатская или баскская девушка с перекрашенными косами. Я не пугливая девственница, просящая Бога даровать ей милость владыки. Я Зейнаб, Рабыня Страсти, ученица великого Учителя Страсти Карима-ибн-Хабиба-аль-Малики. И должна быть устроена здесь в полном соответствии с моим положением. Если ты, госпожа, не веришь моим словам, пошли слугу к самому калифу за подтверждением. Я покорюсь его воле, чего бы он ни пожелал для меня.

Валлада мучительно соображала. В ее обязанности входило благоустраивать всех обитательниц гарема. Она приходилась калифу какой-то дальней родственницей. Валлада рано овдовела, а больше ее никто так и не пожелал… И лишь родственным связям с калифом была обязана она столь высоким положением во дворце. Только это стяжало ей богатство и уважение. И она вовсе не собиралась в один прекрасный момент все это утратить…

– Решай сама, госпожа. – Зейнаб была вежлива, но настойчива. – Скоро прибудут рабы с моими вещами. При мне несколько сундуков с нарядами и пара ларцев с драгоценностями, которые должны быть в полнейшей сохранности. Я не могу позволить простым наложницам и рабыням рыться в моих вещах. Это решительно невозможно, госпожа. Помни, кому все мы служим. Меня прислали сюда с одной-единственной целью. И цель эта – дарить наслаждение великому калифу. А делать этого я не смогу, если у меня не будет надлежащего места или если украшения и наряды мои растащат вороватые наложницы низшего ранга.

Валлада пристально посмотрела на Зейнаб. Юная женщина, стоящая перед нею, была, вне сомнения, дивной красавицей, весьма в себе уверенной – и, тем не менее, изысканно вежливой. Чуть высокомерной, может быть, но вежливой…

– Хорошо… – выдавила из себя Распорядительница. – Возможно, мне удастся разыскать для тебя маленькую комнатку, но учти: если ты сразу не полюбишься владыке, то вскоре будешь спать на соломенном матрасе вместе со своей служанкой!

Зейнаб рассмеялась, давая понять, что сие просто немыслимо. Потом отвечала:

– В моих покоях непременно должен быть маленький садик. Чтобы дышать воздухом, мне необходимо уединение.

Валлада поперхнулась от ярости. Ах, дерзкая девчонка! И все же приходится признать, что это не простая рабыня.

– Думаю, у меня есть подходящие покои – как раз для тебя, Зейнаб. Теперь же благоволите обе следовать за мной!

Покои, предназначенные Балладой для девушек, находились в самом отдаленном конце гарема. Был тут и садик – но совсем крошечный, а прямо за стеной располагался зверинец калифа. «Что ж, – думала Валлада, – девушка получает именно то, о чем просила, а, уж хорошо ли это, плохо ли – дело десятое… Позднее, если этой нахалке и впрямь удастся покорить сурового владыку, можно будет приискать ей кое-что получше. Но лишь если она преуспеет… Ха-ха!»

Ома задохнулась от возмущения, когда Валлада распахнула перед ними двойные двери. Как смеет эта женщина так оскорблять госпожу? Она собиралась было высказаться по этому поводу решительнейшим образом, но Зейнаб жестом остановила ее и заговорила сама:

– Комната мала, госпожа Валлада, но, по-моему, ее вполне можно обустроить. Я никогда не забуду вашей доброты…

От тона Зейнаб Распорядительница Гарема поежилась.

– Тотчас же пришлю рабыню, чтобы прибраться тут, госпожа.

– Прекрасно, – проворковала Зейнаб. – Я хочу видеть евнухов как можно скорее. Необходимо выбрать подходящего. И мне нужно поскорее искупаться. Нынче же вечером я должна предстать перед калифом.

Баллада заспешила прочь, изумляясь на бегу, откуда у этой девчонки столь непоколебимая сила духа и самообладание. Что ж, придется сделать все возможное, чтобы эта Зейнаб ни в чем не испытывала недостатка. А потом.., потом она доложит обо всем подробнейшим» образом госпоже Захре, любимой жене калифа. Наверняка госпожа горит желанием разузнать о новой наложнице как можно больше…

– Даже если бы нас отослали назад, в Алькасабу Малику, – говорила возмущенная Ома, – вряд ли мы оказались бы в большей глуши… Всего две комнатки – и каждая подходит разве что для кошки, госпожа! Зейнаб рассмеялась, закрывая двери:

– И все же это куда лучше, чем спать в компании прочих наложниц, которые тотчас же растащили бы у нас все, что можно и нельзя! Возможно, эти покои действительно чересчур малы, но все же это привилегия! А уж наше дело сделать из них изящную шкатулочку, приличествующую истинному сокровищу! – Зейнаб хихикнула. Ома еще раз осмотрелась.

– Ну-у-у… – протянула она. – Возможно, когда здесь все вычистят и отмоют, а потом расставят паши вещи, здесь и можно будет жить… А что у нас там, в саду?

Они вышли в садик, посредине которого располагался круглый мраморный бассейн. Из фонтанчика в виде бронзовой лилии била в воздух тонкая струйка. В саду вовсе не было растений, лишь вскопанные квадратные клумбы.

– Розы, лилии и никоциана! – перечислила Зейнаб. – Вот что мы тут посадим. Еще душистые травы… А в бассейне непременно должны быть живые лилии, как ты считаешь, Ома? А в воду добавим благовония – для пущего эффекта…

Тут явилась рабыня-уборщица, и вскоре две крошечные комнатки засияли.

Воротилась Баллада, одобрительно огляделась и слащаво осведомилась:

– Какую мебель желает иметь госпожа Зейнаб?

– Ома все знает и пойдет с тобой, чтобы выбрать, – в тон ей ответствовала Зейнаб. – А где евнухи, из которых я должна выбрать себе слугу?

– Они уже ожидают за дверью, госпожа. Пригласить их войти? – спросила Баллада, и легкая улыбка заставила дрогнуть уголки ее тонких губ. С госпожою Захрой она успела уже переговорить. И евнухов отобрали они сообща… Только один был подходящим, прочие были лишь для отвода глаз. Эта Зейнаб в порыве юной гордости наверняка выберет именно того, кого они и предназначили. Баллада открыла дверь и приказала шестерым евнухам войти.

– Вот кандидаты, которых я отобрала для тебя, госпожа. Кого из них вы изволите предпочесть?

Зейнаб внимательно глядела на этих шестерых. Двое старики. Так… Один средних лет, но выглядит слабоумным. Один – совсем мальчик. Следующий толст и огромен, и какой-то полусонный… Шестой – смуглый человек средних лет довольно благородной наружности. Пятеро настолько откровенно никуда не годились, что Зейнаб тотчас же поняла, кого она должна была выбрать. Наверняка это шпион Валлады… Зейнаб еще раз придирчиво оглядела шестерых евнухов. Самый юный, светлокожий и черноволосый, казался обеспокоенным и крайне опечаленным… Пальчик Зейнаб требовательно указал на мальчика:

– Хочу вот этого!

– Но, госпожа… – запротестовала Баллада. – Он чересчур молод, а миссия очень ответственна…

– Ты хочешь сказать, что выбрала для меня неподходящих слуг? – лукаво спросила Зейнаб. – Я выбираю этого юного евнуха потому, что его проще будет заставить повиноваться, нежели более старших его товарищей. – Потом повернулась к мальчику:

– Как тебя зовут?

– Наджа, госпожа моя.

– Но он не пользуется уважением среди евнухов! – настойчиво канючила Баллада. – Он будет тебе совершенно бесполезен!

– Пока нам это и не требуется. – Зейнаб была спокойна и непоколебима. – Когда я заслужу благоволение калифа, тогда и евнухи зауважают моего Наджу, госпожа Баллада. А теперь позволь Оме пойти с тобой и выбрать мебель для меня.

Побежденная Баллада удалилась, уводя с собою пятерых отвергнутых евнухов. Усмехнувшись и довольно подмигнув госпоже, Ома последовала за ними.

Оставшись наедине с мальчиком, Зейнаб сказала ему:

– Ты можешь довериться мне. Я не бросаю слов на ветер – калиф вскоре сделает меня жемчужиной гарема. Ведь я не простая наложница – я Рабыня Страсти. Ты понимаешь, что это значит?

– Да, госпожа, – отвечал Наджа.

– Валлада хотела, чтобы я выбрала того, высокого и смуглого, а ведь он наверняка ее шпион. А я выбрала тебя потому, что надеюсь на твою преданность и верность, Наджа. И, если я вдруг обнаружу, что ты предал меня, ты умрешь самой ужасной смертью, и никто не сможет тебя защитить от моего гнева. Ты веришь мне?

– Да, госпожа, – ответил мальчик.

Потом добавил:

– Наср, евнух, который тебе предназначался, на самом деле шпион самой госпожи Захры, а вовсе не Валлады. Хотя разница невелика…

Зейнаб понимающе кивнула…Так, значит, любимая жена калифа уже в курсе дела. Это серьезный противник, но от противостояния нужно уходить всеми возможными способами. Разумеется, подругами они никогда не станут – но ведь необязательно враждовать!

– Госпожа Захра напрасно потеряет время, шпионя за мною, Наджа. Я не желаю занять ее место в сердце владыки. Да и не смогла бы, даже если бы захотела… Как можно затмить женщину, в честь которой выстроен и назван целый город? – Зейнаб рассмеялась. – Я хочу лишь доставить удовольствие калифу. Этому меня и обучали – дарить наслаждение. – Хоть Зейнаб и надеялась на преданность Наджи, но она вполне отдавала себе отчет, что он, подобно всем остальным, может быть подкуплен. Посему ей надлежало позаботиться, чтобы все, что дойдет до ушей госпожи Захры, успокоило ее, а вовсе не встревожило…

Воротилась Ома с несколькими рабами, несущими мебель, выбранную ею для госпожи.

– Эта старуха Валлада хотела заставить меня взять какую-то рухлядь… Но я победила, госпожа! – Заслышав за спиною шум, она обернулась:

– Поосторожней с диваном! Поставьте его вон там! – Затем вновь повернулась к хозяйке:

– Я подумала, что калифу должно быть удобно сидеть, пока мы будем развлекать его.

Ома и впрямь отыскала среди всяческого барахла несколько изысканных вещичек. Обивка дивана была голубой, с узором в виде павлиньих перьев. Гнутые ножки его были изящно вызолочены. Выбрала Ома также и несколько маленьких столиков, круглых и квадратных. Один из них, черного дерева, инкрустирован был отборным перламутром, медная узорная столешница другого покоилась на изящных ножках из слоновой кости, третий был украшен синими и белыми плитками… Рабы притащили также несметное множество ярких подушек – цвета изумруда, рубина и сапфира. Отыскалась и изящная лампа из позеленевшей бронзы, и несколько висячих светильников со стаканчиками для курения благовоний… Удостоился внимания лишь один стул с сиденьем, обтянутым мягкой кожей. Внесли несколько бронзовых жаровен, чтобы обогревать комнаты в прохладные дни. Собственно, больше ничего и не требовалось… Кровать для Зейнаб уже стояла на своем возвышении, а вокруг примостились ее сундучки с нарядами. А в крошечной комнатушке, смежной со спальней, Ома расстелила свой тюфячок. Надже полагалось спать в коридоре, у дверей госпожи.

Когда девушки остались вдвоем. Ома принялась распаковывать поклажу госпожи.

– Что ты наденешь нынче вечером?

– Что-нибудь простенькое… – отвечала Зейнаб. – Но сперва с удовольствием выкупаюсь. Наджа, баня действует все время?

– Да, госпожа, но обитательницы гарема обычно купаются по утрам. Тогда же и вволю сплетничают…

– Я купаюсь дважды в день, – сообщила ему Зейнаб. – Утром и поздно вечером. По вечерам к моим услугам должна быть массажистка. Каждый день! Мой аромат – гардения. Никаким другим я не пользуюсь. Проследи, чтобы банщицы это усвоили.

Она распустила золотой пояс – и юбка с шелестом упала к ее ногам. Изящно выступив из жемчужного одеяния, она расстегнула парчовую блузку и стянула ее.

– Ома, подай халат, пожалуйста! – Зейнаб передала блузку Надже, а Ома помогла госпоже облачиться в белоснежный шелк.

– Проводи меня в баню, Наджа, – приказала мальчику Зейнаб.

Юный евнух передал блузку Оме и повел свою новую госпожу по коридорам. Зейнаб, провожаемая любопытными взглядами множества женских глаз, шла вперед и вперед, гордо неся прекрасную голову. Баллада наверняка уже распускает сплетни… Когда они вошли в баню, Наджа почтительно представил госпожу Главной Банщице по имени Обана.

– Ну что же, – сурово сказала Обана. – Разоблачись. Посмотрим, над чем нам предстоит работать.

Обана была важной персоной в гареме и подчинялась лишь самому калифу. Она слыла неподкупной, к тому же не боялась никого, даже Захры. Красота и ухоженность девушки принесут Обане славу и почет, если калиф останется доволен новой своей наложницей. Если останется доволен… Калиф частенько щедро награждал Обану. Счастлива была та наложница, которой удавалось снискать благосклонность Главной Банщицы…

Наджа осторожно совлек с тела Зейнаб белоснежный шелк, и девушка, совершенно нагая, предстала перед критическим взором Обаны.

– Покажи мне руки, госпожа. – Обана внимательнейшим образом обследовала ручки Зейнаб с той и с другой стороны, ощупав каждый пальчик. – Теперь ноги, одну за другой. – Зейнаб покорно повиновалась. – Раскрой рот. – Женщина рассмотрела белые зубки и принюхалась. – Зубы здоровы, а дыхание чисто, – прокомментировала она.

Ладони Обаны быстро ощупали тело Зейнаб. В этом жесте не было ничего непристойного или бесстыдного – Обана осматривала Зейнаб подобно тому, как покупатель на рынке изучает племенную кобылицу, которую вознамерился купить.

– Твоя кожа на удивление мягка и упруга. Ты непохожа на типичных красавиц, которые, попав в гарем, быстренько заплывают жирком. – Пальцы Обаны придирчиво ощупали золотые локоны. – Мягкие как пух… Но это тебе наверняка прекрасно известно. Ты пользуешься соком лимона при мытье волос?

– Да, госпожа Обана. Меня этому научили, – нежным голоском отвечала Зейнаб. Взгляд ее был открытым, а выражение лица дружелюбным, но без тени фамильярности.

– Прекрасно! – одобрительно сказала Обана. – Скажу тебе честно, госпожа, что еще не видала в нашем гареме подобной тебе красавицы! Ходят слухи, что ты Рабыня Страсти. Это правда?

– Да, госпожа Обана. Слухи на этот раз верны. – Зейнаб не удалось остаться вполне серьезной. Да Обана и сама хихикнула:

– О тебе уже вовсю судачат… Ты ведь только что приехала в Мадинат-аль-Захра, а твое имя уже у всех на устах. Мне это показалось удивительным…

– Я – развлечение на один денек, госпожа Обана. Завтра сплетницы станут перемывать косточки кому-нибудь другому… – Губы Зейнаб тронула усмешка.

– Ну да Бог с ними… – Обана махнула рукой. – Когда ты купалась в последний раз, госпожа?

– Нынче поутру, – отвечала Зейнаб. – Я привыкла мыться дважды в день. Наджа уже в курсе всех моих привычек и расскажет все.

– Изумительно! – откликнулась Обана, но про себя решила, что лично будет присматривать за омовением Рабыни Страсти. Ведь эта дева наверняка околдует калифа… Как надолго – это уже другой вопрос. Обана не завидовала госпожам Захре и Таруб, двум любимым женам властелина. Они обе искренне любили мужа, а позволить вытеснить себя из его сердца такому юному и прекрасному созданию, как эта Зейнаб, пусть ненадолго, но все равно больно… Но не в обычае этих воспитанных женщин было выказывать недовольство, когда их господин уходил «попастись на зеленый лужок». Их места в сердце калифа никто занять не мог – обе они подарили калифу сыновей, и к тому же с мужем их связывали длительные и теплые отношения…

Выкупавшись и позволив проворным рабыням обработать ногти на ее руках и ногах, Зейнаб уже набрасывала на благоухающее тело белый шелковый халат, благодаря Обану, как вдруг послышался испуганный вздох Наджи. Обернувшись к двери, Зейнаб увидела, что мальчик склонился перед госпожою Захрой, входящей в комнату. Девушка тотчас же упала на колени – ее светлые волосы разметались по мраморным плитам.

На губах госпожи Захры заиграла усмешка:

– Тебе не нужно падать ниц передо мной, госпожа Зейнаб. Преклоняй колени лишь перед нашим владыкой и господином Абд-аль-Рахманом-аль-Назиром-аль-Дин Алла, великим и славным калифом Аль-Андалус.

Зейнаб тотчас же поднялась:

– Я лишь отдаю дань госпоже Захре, владычице сердца калифа, матери его наследника и той, в честь кого назван целый город. Я вовсе не слабое и покорное создание, но твое положение при дворе обязывает меня быть почтительной. Иначе осрамила бы я тех, кто послал меня в дар калифу и вышколил…

Раздался серебристый смех Захры:

– Да ты умна! Это хорошо… Ты позабавишь мужа. Ему необходимо поразвлечься: в последнее время он заскучал. Что ж, весели его сколько сможешь, Зейнаб… – и величавая женщина удалилась.

Ну-ну, думала про себя Распорядительница Бань. Да госпожа Захра боится этой.., этой… Она даже удостоила девушку визитом в первый же день. А ведь Захра никогда прежде не знала страха… Что особенного в этой юной деве? Интересно… И Обана приготовилась с удовольствием созерцать драму, которая будет разворачиваться перед ее глазами…

Зейнаб, гордо неся златокудрую голову, шла через весь гарем в свои покои. Теперь женщины глядели на нее не таясь: некоторые с завистью, другие с горечью – ведь потрясающая ее красота неминуемо заставит калифа позабыть их…

Когда двери ее покоев закрылись за нею, Зейнаб без сил рухнула на диван:

– Я виделась с госпожою Захрой, Ома. Она уже ревнует – впрочем, как и все остальные… Я всей кожей ощущала их ненависть!

Ома уже подогревала на жаровне мятный чай. Она насильно всунула в руки госпожи фарфоровую чашечку.

– Выпей. Тебе нужны силы, много сил, госпожа. У тебя был тяжелый день, и он еще не кончился… Наджа, мы уже целую вечность ничего не ели!

– Тотчас же принесу! – мальчик рванулся к дверям.

– Наджа! – остановила его Зейнаб.

– Да, моя госпожа?

– Я уже сказала тебе, что если ты предашь меня, то я тебя уничтожу. Но не успела сказать, что щедро награжу за преданность… Ведь ты наверняка родился свободным, подобно мне самой. Тебе повезло, что ты пережил операцию…

Юноша кивнул:

– Я из племени руми, с побережья Адриатики. Меня пленили пять лет назад, тогда мне было двенадцать… Двое моих братьев умерли под руками хирурга. Да и я, как мне потом сказали, с трудом избежал смерти… Мое имя переводится как «спасенный». А здесь я вот уже два года. Я понимаю, почему ты выбрала среди прочих именно меня, госпожа, но, сделав это, ты вознесла меня высоко. Одного взгляда на тебя достаточно, чтобы понять: калиф полюбит тебя. Твой успех – это и мой успех, добрая госпожа. Я стану служить тебе преданно и верно.

– Привлечь внимание мужчины под силу любой дурочке, – сказала Зейнаб. – А вот удержать мужчину способна лишь умная женщина, Наджа. Ты понимаешь меня?

Мальчик впервые улыбнулся.

– Я не подведу тебя, госпожа! – пообещал он и поспешил на кухню.

– Интересно, можно ли ему доверять? – спросила Ома. – Это совсем не то, что Мустафа…

– Он будет служить мне верно, пока я не перейду дорогу госпоже Захре… – сказала Зейнаб по-кельтски. – В гареме владычествует она, а вовсе не калиф, моя Ома. Мы не должны ни на секунду забывать об этом. Госпожа Захра – спутница калифа вот уже долгие годы, он любит ее и доверяет этой женщине. Если мне повезет, то на краткое время я привлеку внимание калифа, может быть, даже рожу ему дитя, но королевой останется госпожа Захра. Наджа станет преданным и верным моим слугой, но, если мальчику придется выбирать, он предпочтет Захру. Поэтому не распускай при нем язычок!

– Как ты думаешь, придет к тебе калиф нынче вечером? – спросила Ома. – Мне он показался лихим мужчиной…

– Он придет, – уверенно сказала Зейнаб. – Когда он снял с меня вуаль, я видела его глаза… А когда я повстречала Захру нынче в бане, она сказала, что владыка заскучал и нуждается в развлечении. Она сказала так, разумеется, чтобы меня унизить… Чтобы дать мне понять, что она – царица его сердца, а я – так, мимолетное увлечение…

– Это жестоко, госпожа… – сочувственно сказала Ома.

– Но это же сущая правда, маленькая моя! Вряд ли удастся мне снискать вечную любовь властелина, но, возможно, мне повезет, и я рожу от него. Тогда мы с тобою будем здесь в полной безопасности – и конец одиночеству! Уж я постараюсь на славу…

Воротился Наджа, неся поднос с блюдом дымящегося риса, смешанного с обжаренными аппетитными кусочками куриной грудки. Рядом стояла чаша нежного йогурта с плавающими в нем зелеными виноградинками. Здесь же был добрый ломоть теплого хлеба и ваза с фруктами. Наджа осторожно поставил свою ношу на медный столик, подле которого расположились девушки. Вытащив из необъятных своих одежд серебряную ложечку, юноша сперва отведал риса с цыпленком, потом йогурта… Удовлетворенно кивнув, он вручил девушкам по чистой ложечке и знаком объявил, что можно смело приступать к трапезе.

– Я обязан пробовать все, что тебе подается, госпожа Зейнаб, – сказал Наджа. – Здесь, в гареме, яд – излюбленное оружие. Хлеб я лично извлекаю из печи, и фрукты отбираю сам, а вот прочие блюда готовят повара на кухне… Мы не имеем права быть безоглядно доверчивыми – как, впрочем, и не можем обезопасить себя совершенно… Но даже в случае, если вам не посчастливится, знайте: лейб-медик калифа Хасдай-ибн-Шапрут знает универсальное противоядие. Маловероятно, что ты умрешь, госпожа, но можешь серьезно пострадать…

Зейнаб страдальчески сглотнула. Этого Карим не открыл ей… Карим… Она поклялась себе, что никогда больше не произнесет этого имени, никогда больше не вспомнит о нем, и вот, солнце еще не зашло, а она снова думает о Кариме… Каким волшебным был тот месяц в Убежище!.. Там были только он и она… Еда появлялась на столике, словно по мановению волшебной палочки. Графин с вином всегда был полон-до краев… Они беседовали, любили друг друга, совершали дивные прогулки в горы… Она желала всей душой, чтобы это блаженство никогда не кончалось. Зная, что это невозможно, она втихомолку призывала смерть, но та не приходила… Выбор оставался за ней, но Зейнаб не была слабовольной дурочкой, подобной несчастной Лейле. Выбирая между жизнью и смертью, она, не колеблясь, выбрала жизнь, пусть даже без Карима. Конечно, это выбор сильного – но в ее жилах течет кровь Сорчи Мак-Дуфф! И ни один мужчина, пусть даже это Карнм-аль-Малика, не стоит того, чтобы из-за него умирать. Она никогда не перестанет любить его, но всегда будет предана калифу, своему господину…

И все же Зейнаб глубоко и прерывисто вздохнула… В конце концов они с Каримом возвратились на его виллу, и оттуда все те же носилки отвезли ее на борт «И-Тимад». Они пересекли Кадикский Залив и вплыли в устье Гвадалквивира, а оттуда уже рукой было подать до Кордовы… Карим не касался ее с тех самых пор, как они покинули Убежище. И никогда больше не коснется, с грустью думала Зейнаб. Она заставила себя встряхнуться. Все позади…

Кончено! Перед нею новая жизнь, а если ей повезет, то и новое счастье!

Она взяла из вазы какой-то фрукт и впилась белыми зубками в сочную мякоть. По ее подбородку тотчас же потек сладкий сок.

– Это что такое? – спросила она Наджу. – Вкусно…

– Да это же слива, госпожа! Разве в твоей стране они не растут?

– Нет, в Аллоа и в помине нету слив… Только яблоки, да кое-где растут груши. И все… – объяснила она.

Они закончили трапезу, и Наджа унес поднос. Потом принес чашу с благоухающей водой для омовения рук.

Зейнаб поднялась.

– А теперь мне необходимо отдохнуть, – объявила она и удалилась в спальню.

– Ты уже выбрала для госпожи наряд для сегодняшнего вечера? – спросил Наджа у Омы. Девушка кивнула:

– Но она настолько хороша, что вовсе не нуждается в украшениях. Наденем простой шелковый кафтан, надушим волосы гарденией и распустим их… А кафтан я уже выбрала под цвет ее глаз.

– Замечательно, – согласился Наджа. Раздался стук в дверь. Юный евнух поспешил отпереть. В дверях стоял другой евнух, протягивая Надже шелковый пакетик. Наджа не мог сдержать волнения, передавая сверточек Оме.

– Что это? – спросила изумленная девушка.

– Подарок от калифа. Ома! Это означает, что владыка непременно посетит госпожу нынче же вечером! Вот она и привлекла его внимание – так скоро! О таком я еще не слышал! Ни одной невольнице подобное пока не удавалось… Быть ей последней любовью властелина, я предчувствую это, – возбужденно говорил евнух.

В шелковом свертке обнаружилась огромная, без единого изъяна округлая розовая жемчужина.

Темные глаза Наджи устремились на Ому. Это был знак!

***

В дверь никто не постучал. Она просто распахнулась – и вошел калиф. Ома и Наджа просто-напросто подпрыгнули, но тут же согнулись в три погибели.

– Где госпожа Зейнаб? – вежливо вопросил калиф.

– Она уединилась в спальне, повелитель, – тихо отвечала Ома, опустив глаза.

Калиф кивнул. Затем открыл двери спальни и вновь без стука вошел.

…Она услышала, как он входил. Теперь стояла, почтительно склонившись и ожидая высочайших повелений. Калиф закрыл за собою двери и устремил на девушку долгий взгляд… Зейнаб не шелохнулась. Она едва дышала, вдруг ощутив, что по-настоящему напугана, но лицо ее ничего не выражало. Она застыла, словно прекрасная мраморная статуя.

– Я уж было подумал, что мне привиделась твоя сияющая краса, – наконец прервал калиф это тягостное молчание, – но ты живая, Зейнаб, ты настоящая! Ты существуешь! Разденься, моя красавица. Твое полуобнаженное тело нынче поутру возбудило во мне любопытство. Я желаю видеть тебя всю.

Тон владыки был весьма требовательным, и вместе с тем казалось, что он сдерживается изо всех сил. Властное лицо его красноречиво свидетельствовало, что калиф привык к немедленному повиновению. В этот момент, словно для того, чтобы ее приободрить, он улыбнулся, обнажив ровные и белые зубы. Теперь он был без тюрбана, волосы его и в самом деле оказались светлыми, слегка рыжеватыми, а глаза, осененные светлыми ресницами, сияли голубизной.

…Как странно, подумала она. Доселе она уверена была, что все мавры черноволосы и темноглазы, а вот же ведь… Пальчики ее принялись медленно расстегивать жемчужные пуговки кафтана. И вот последняя жемчужинка легко выскользнула из шелковой петельки. Кафтан распахнулся.

Взгляд калифа словно загипнотизировал девушку, она едва дышала.

Прежде чем она успела сбросить с себя одежду, он своими руками распахнул шелковые полы. Кафтан легко соскользнул на пол с тихим шуршанием. Абд-аль-Рахман отступил на шаг и стал внимательно любоваться изгибами ее изящного юного тела.

– Где, во имя всех семи джиннов, этот пройдоха Донал Рай отыскал столь изумительное создание? – вырвалось у калифа.

– Меня привез к нему норманн, викинг, – отвечала Зейнаб, изумленная тем, что не потеряла дара речи. – Он совершил набег на обитель, куда меня отослали мои родичи…

– Так ты была христианской монахиней? – голубые глаза устремились на грудь девушки, калиф с трудом удерживался, чтобы не прильнуть лицом к этим нежным благоуханным холмам…

– Нет, мой господин. Должна была бы стать, но я успела лишь приехать туда. В тот же самый день я стала добычей северянина, – объяснила Зейнаб.

– Что за жестокое, слепое и бесчувственное существо измыслило для тебя такую участь? – в голосе калифа звучали злобные нотки. – Запереть столь прекрасную деву в монастырских стенах! Быть девственницей до конца дней своих! Но Аллах велик – ты попалась на глаза Доналу Раю!

Зейнаб рассмеялась, не удержавшись, – настолько неподдельна была искренность калифа. Вне сомнений, он страстный человек…

– У меня есть сестра-близнец, мой господин, – принялась она рассказывать. – Мы похожи, словно две капельки родниковой воды, но она считалась старшей. Отец наш умер еще до нашего рождения. Мы были единственными его детьми. В силу обстоятельств было решено, что Груочь, сестра, выйдет замуж за сына правителя, нашего соседа, а меня отошлют в обитель. Так порешили в самый день нашего появления на этот свет, мой господин. Никто не в силах был изменить нашей доли…

– Но разве нельзя было подыскать и для тебя мужа? – изумился калиф…Аллах, какие волшебные волосы! Он жаждал ощутить их мягкость на своем обнаженном теле…

– Это создало бы проблемы. Муж мой вправе был бы потребовать половины отцовских угодий, мой господин. А лаэрд – наш сосед – хотел, чтобы все без остатка досталось его сыну и наследнику, Я не могу его винить… Наши семьи враждовали долгие годы. А свадьба сестры положила конец кровавой распре. Мне же самое место было в обители…

– Тебе самое место в моих объятиях, – твердо сказал калиф. – Ты принадлежишь мне, мне одному, моя красавица! – Он привлек девушку к себе. Приподняв подбородок двумя пальцами, калиф поцеловал девушку, впервые пробуя на вкус ее губы… Глаза его затуманились желанием, когда язык его скользнул по нежным губкам.

– М-м-м-м, ты – изысканное лакомство, – объявил он. – Ты создана лишь для наслаждения. Для этого Аллах сотворил тебя! Твое предназначение – дарить наслаждение и наслаждаться… Я искусный любовник – ты очень скоро это поймешь. – Одна рука его принялась ласкать ее левую грудь. – Я уже наполовину влюблен в тебя. Ты распаляешь мою плоть так, как никому не удавалось вот уже многие годы… Сердце мое взывает к твоему, Зейнаб! – Ладонь его ласкала ее лицо, а чувственный низкий голос – мятежную душу:

– Ты страшишься меня, моя дивная? Не нужно! Покорись воле моей – и я буду благосклонен.

– Я страшусь твоей силы и власти, мой господин, – призналась она. – Но не думаю, что сам ты страшен…

– Ты достаточно мудра, чтобы уловить разницу, – с улыбкой отвечал он. Руки его обхватили тонкую девичью талию. Рывок – и вот она уже на постели. Вновь отступив, он полюбовался ею.

– Покажись мне хорошенько, Зейнаб… Она медленно вытянулась, покорно позволяя ему любоваться своей наготой. Ее поразило, насколько этот страстный мужчина держит себя в руках… Она перевернулась на живот.

Рука его ласково скользнула по ее дивно очерченному заду.

– Словно прелестный юный персик, – сделал он девушке комплимент. – А отверстие между этими соблазнительными половинками еще девственно? – Ладонь владыки ласкала шелковистую кожу.

– Учитель Страсти сказал, что войти в него первым – твоя привилегия, мой господин, но я готова принять тебя. – Зейнаб изо всех сил сдерживалась, чтобы не задрожать. В движениях этих пальцев сейчас ощущалось нечто почти грязное, низменное…

– Хорошо! – отвечал он. – Теперь повернись ко мне лицом, моя прелестная. – Я знаю, что ты в состоянии дать мне во сто крат больше наслаждения, нежели любая из наложниц, но сегодня я хочу, чтобы ты была просто женщиной. Я буду любить тебя, а ты подчиняться мне во всем, и мы вместе насладимся… – Он помог ей подняться с постели.

– Ты не найдешь женщины более покорной и жаждущей усладить тебя, чем я, господин мой, – пообещала ему Зейнаб. Какая она глупая, что так занервничала! Калиф вовсе не чудовище. Он очень мил, а то, что он для нее чужой… Ну и что из этого? Она не просто его собственность. Она Рабыня Страсти, и помнит свято свой долг.

Он быстро разоблачился, кафтан его соскользнул на пол, туда, где уже лежала ее одежда. Затем отступил на шаг, предоставляя ей в свою очередь возможность рассмотреть его тело.

– Можешь глядеть на меня. Женщина должна знать тело господина так же хорошо, как и свое собственное.

Она изучала его с серьезным выражением лица. Да, первое впечатление не было обманчивым. Он не строен, как Карим, напротив, коренаст. И все же рельефная мускулатура не заплыла жирком. Она знала, что калифу за пятьдесят. Но это тело словно противоречило здравому смыслу… Он привлекателен и крепок. Кожа светлая, без всяких следов растительности. Торс короток, а сильные ноги стройны и длинны. Мужской орган хороших размеров и приятен глазу. Зейнаб вновь взглянула в глаза калифу.

– Ты красив, мой повелитель… – сделала она ему комплимент в свою очередь.

– Мужские тела, – сказал он, вполне довольный услышанным, – лишены изысканной красоты, присущей женским, прекрасная моя. И все же когда они сливаются, то получается то, что нужно… – он заключил ее в объятия и принялся пылко ласкать нежные груди, словно мальчик, впервые в жизни коснувшийся запретных плодов.

Зейнаб на мгновение закрыла глаза. Не так, совсем не так касался ее тела Карим… Мысль эта, вместо того чтобы опечалить девушку, отрезвила ее. Да, их преступная взаимная любовь – величайшее несчастье, но ведь оба они знали, что добром это не кончится… И она не опозорит Учителя в глазах владыки. Она должна стяжать ему славу – ведь это он научил ее страстно отдаваться мужчине. Ради них обоих она должна быть выше всяких похвал. Ведь она не какая-нибудь девственная дурочка, мечтающая о чистой и вечной любви…

Она сосредоточилась всецело на прикосновениях его рук к своему телу. Возможно, они чересчур пылки, но тем не менее нежны. Губы его нашли ее рот – страстный и чувственный поцелуй заставил ее содрогнуться. Она инстинктивно ответила на лобзанье – что ж, хоть он и чужой для нее, но сумел-таки распалить ее чувства! А она было подумала, что это невозможно… Похоже, кое-чему Карим все-таки ее не обучил – ничего, она сама до этого дойдет…

Она запрокинула голову – губы калифа заскользили по ее шелковистой шейке. Она чувствовала нежные касания горячего и жадного языка. Довольная, она тихонько замурлыкала, когда губы прильнули к ее юной груди. Он целовал и касался языком душистой кожи, теряя голову от аромата гардений и безумного желания… Губы его сомкнулись вокруг кораллового соска и принялись нежно сосать. Тело девушки выгнулось в его могучих объятиях. Он слегка прикусил напряженный сосок – Зейнаб тихонько вскрикнула, уже пылая ответным огнем, всецело захваченная ласками…

– Открой глаза, – властно скомандовал он. Глаза его страстно устремились на нее. Пальцы его скользнули по полуоткрытым ее губам – и один из них проник в рот. Зейнаб принялась нежно его посасывать, лаская его проворным язычком, нежно прижимаясь к гладкой и мощной груди властелина.

– Глаза у тебя – словно два аквамарина… – нежно сказал он. – Мужчина за такие глаза способен отдать жизнь… – Вынув палец изо рта Зейнаб, он провел им по ложбинке между ее грудей. Потом положил руки ей на плечи и заставил ее встать на колени.

Она поняла, чего он ожидает. Взяв в рот его член, она принялась сосать… Его прерывистый вздох был свидетельством тому, что она преуспевает. Пальцы калифа запутались в ее волосах, а член начал твердеть и увеличиваться в размерах. Зейнаб нежно стиснула в ладони мошонку, лаская это средоточие жизни… Один пальчик скользнул вглубь, отыскал там чувствительную точку и нежно надавил… Калиф застонал, ощутив приступ острого желания. А проворный язычок продолжал порхать вокруг рубиново-красной головки члена, совершенно сводя его с ума…

– Остановись! – он рывком заставил ее подняться с колен. – Ты просто убьешь меня своими ласками, Зейнаб! Что ты за маленькая колдунья?

Он сгорал от страсти, но все еще владел собою: нет, он не накинется зверем на свою новую игрушку, он растянет удовольствие.., насколько сможет… Интересно, каков у нее темперамент? Ну а если он умрет сейчас, то, по крайней мере, от наслаждения.

– Сядь, – сказал он. Зейнаб присела на краешек постели, а калиф встал перед нею на колени. Взяв в руки ее ножку, он принялся внимательнейшим образом ее изучать…Так, ступня мала и узка, каждый пальчик совершенной формы, ноготки округлые и ухоженные…

Он поднес маленькую ступню к губам и поцеловал. Язык скользнул по гладкой подошве, потом принялся ласкать каждый пальчик… Потом калиф стал покрывать медленными жаркими поцелуями внутреннюю поверхность ноги, от щиколотки до самого бедра. Другая ножка тоже не была обижена. Зейнаб трепетала от прикосновений этих искуснейших губ…

– У тебя есть «любовные шарики»? – спросил калиф. Она кивнула. – Тогда давай их сюда, моя прелестная.

Протянув руку к золотой корзиночке, примостившейся на столике у постели, Зейнаб извлекла бархатный мешочек и вручила его калифу. Дернув завязку, он позволил обоим шарикам свободно выкатиться ему на ладонь, взвесил их в руке и удовлетворенно улыбнулся.

– Как раз то, что нужно – вес подобран идеально, – отметил он. – А теперь откройся мне, Зейнаб…

Она послушно приоткрыла свои недра его жадному взору, а палец калифа втолкнул шарики один за другим глубоко внутрь… Склонившись, раздвинул двумя пальцами ее потайные губки и стал жадно пожирать глазами влажную коралловую плоть. Язык устремился к потайной жемчужине…

– М-м-м-м-м-м… – промурлыкала она, слегка вздрагивая от упоения. Внутри у нее серебряные шарики слегка стукнулись друг о друга. Зейнаб ахнула – ощущение было необыкновенно острым, почти болезненным. Карим однажды продемонстрировал ей эту забаву. Она успела уже позабыть то ощущение сладкой муки, которое эта игрушка может причинить женщине…

Теперь язык калифа занялся ею всерьез. Он скользил по ее мягким шелковистым потаенным губкам, порхал по ее тайному сокровищу – и вот Зейнаб кажется, что сердце ее вот-вот остановится… Она уже почти рыдала, а серебряные шарики снова и снова ударялись друг о друга у нее внутри, пронизывая все ее тело невыносимо сладостными спазмами…

И вот она уже вне себя:

– Пожалуйста!

Ни слова не говоря, он извлек орудия сладостной пытки из ее недр, раздвинул трепещущие бедра, склонился и провис горячим языком в ее нутро, извлек его, и снова проник… Зейнаб закричала от наслаждения. Она вся сочилась любовными соками, и, когда калиф рывком приподнялся и Страстно поцеловал ее в губы, она ощутила во рту свой собственный вкус… Теперь губы его блуждали по всему ее?телу: по нежной впадинке на шее, по животу, по груди… Ее всю заливали горячие волны страсти…

Зейнаб уже задыхалась от желания. Она прильнула к Абд-аль-Рахману всем телом. Она и не заметила, как они оба оказались на ложе – теперь калиф находился уже меж ее страстно раздвинутых бедер. Улыбаясь, он глядел на пылающую страстью девушку, которая страстно двигалась в его объятиях, лаская головку его члена прикосновениями к своей потайной жемчужине.

– Взгляни на меня! – сдавленным от страсти низким голосом проговорил он. – Я овладею твоей душой, как только возьму тебя… Взгляни на меня, Зейнаб!

Рассудок ее мутился от страсти, но она отдавала себе отчет: если она потеряет сейчас голову, то потеряет все… Станет просто одной из множества наложниц. Золотые ресницы взметнулись, и она послала калифу сладострастный взгляд.

– О, какой вы волшебный любовник, господин мой! – Голос ее с легкой хрипотцой околдовывал калифа. – Не мучайте меня более ожиданием! Овладейте мною, молю! Заставьте меня страдать от наслаждения, которое никто, кроме вас, не может мне подарить!

Слова эти оказались последней каплей, переполнившей чашу терпения владыки. Член его вонзился в нутро Зейнаб. Как она горяча, как восхитительна! Он простонал:

– A-a-a-ax, Зейнаб, ты убьешь меня! Я не вынесу этой сладкой муки!

Член его двигался в ней размеренно и мощно. Восхитительные ножки Зейнаб опоясали его чресла, две маленькие ладошки ласкали его лицо, вся она прижималась к нему…

– О, ты могуч, словно племенной жеребец, мой господин! – прорыдала она. – Терзай, терзай меня своими ласками! Я твоя!

Страсть его казалась неистощимой. Такого уже многие годы с ним не бывало. Вновь и вновь вонзался его член в эти дивные недра, ища и все не находя выхода своему упоению, а эта дивная дева уже дважды испытала блаженство… Наконец, он выскользнул из нее:

– Повернись задом, моя обворожительная… Распахни мне другие ворота.

Дважды повторять не пришлось. Он ничего не заметил – а она была охвачена ужасом перед тем, что сейчас должно было произойти… Ей отвратительна была эта разновидность любовных утех. Она содрогалась от омерзения, когда Карим вталкивал в нее дилдо из слоновой кости. И теперь ощущала отвращение. А она-то надеялась, что ею никогда так не воспользуются… Что ж, в будущем она всеми силами будет стараться увильнуть от подобных игрищ… Поджав под себя ноги, она выгнула спину и выпятила зад…

Тотчас же руки калифа горячо обхватили ее, раздвинули дивно очерченные половинки – и каменный член уперся в тесно сжатое отверстие… Толчок… Еще толчок… И вот плоть подалась. Головка проникла в нее… Мощные руки впились в нежные бедра, лишая ее возможности пошевелиться. Калиф, не обращая внимания на крик боли, вырвавшийся из груди девушки, грубо овладел ею, постанывая от удовольствия…Как упруго и тесно отверстие! Подобного калифу еще не приходилось испытывать. Он вонзал член в этот узенький проход с каждым разом все глубже и глубже… Зейнаб почувствовала трепет разгоряченной плоти в своем теле – и тут наступила разрядка…

Несмотря на то, что семя упало на почву, в которой не могло прорасти, калиф облегченно выдохнул и медленно ослабил объятие.

Позволив себе лишь минутную передышку, Зейнаб поднялась с ложа. Подойдя к двери, она распахнула ее и отдала приказания двум слугам, ждущим в коридоре. Возвратившись к владыке с серебряной чашей, полной благоуханной воды, и несколькими «платками любви», она принялась за дело. Владыка раскинулся на ложе в сладостном изнеможении. Зейнаб нежно омыла его, затем себя – и вот уже исчезли следы только что бушевавших тут страстей… Отставив чашу, девушка улеглась на ложе, прильнув к калифу.

Руки его сомкнулись вокруг ее тела, он нежно гладил ее по золотым волосам:

– Я постараюсь никогда в дальнейшем не обходиться с тобою так. Ведь я понял, что тебе это было неприятно, но что поделаешь, нынче у меня просто не было выхода, дивная моя Зейнаб… Ведь ни одна женщина за всю мою жизнь – о, столь долгую! – не зажгла во мне такого огня! Ты волшебна… Ты воскресила мою давно ушедшую юность – и это столь же невероятно, сколь и великолепно…

– Я твоя раба, господин мой Абд-аль-Рахман. Твоя Рабыня Страсти. И никогда не откажу тебе в ласках, каких бы ты ни возжелал… – с тихой гордостью произнесла Зейнаб. – Ведь я не какая-нибудь глупенькая зеленая наложница. Я специально обучена дарить наслаждение и испытывать его. – Нет, она никогда не признается в том, что ненавидит эту извращенную форму любви! Рабыне Страсти под силу все. И она с радостью пойдет любой дорогой…

– Принеси мне вина, прелестная моя… Она выскользнула из его объятий и подошла к единственному в комнате столику. На нем стояло несколько графинов. Два были наполнены вином, а в третьем было средство для восстановления сил, данное ей Каримом. Налив из последнего графина несколько капель в серебряную чашу, она до – A-a-a-ax, Зейнаб, ты убьешь меня! Я не вынесу этой сладкой муки!

Член его двигался в ней размеренно и мощно. Восхитительные ножки Зейнаб опоясали его чресла, две маленькие ладошки ласкали его лицо, вся она прижималась к нему…

– О, ты могуч, словно племенной жеребец, мой господин! – прорыдала она. – Терзай, терзай меня своими ласками! Я твоя!

Страсть его казалась неистощимой. Такого уже многие годы с ним не бывало. Вновь и вновь вонзался его член в эти дивные недра, ища и все не находя выхода своему упоению, а эта дивная дева уже дважды испытала блаженство… Наконец, он выскользнул из нее:

– Повернись задом, моя обворожительная… Распахни мне другие ворота.

Дважды повторять не пришлось. Он ничего не заметил – а она была охвачена ужасом перед тем, что сейчас должно было произойти… Ей отвратительна была эта разновидность любовных утех. Она содрогалась от омерзения, когда Карим вталкивал в нее дилдо из слоновой кости. И теперь ощущала отвращение. А она-то надеялась, что ею никогда так не воспользуются… Что ж, в будущем она всеми силами будет стараться увильнуть от подобных игрищ… Поджав под себя ноги, она выгнула спину и выпятила зад…

Тотчас же руки калифа горячо обхватили ее, раздвинули дивно очерченные половинки – и каменный член уперся в тесно сжатое отверстие… Толчок… Еще толчок… И вот плоть подалась. Головка проникла в нее… Мощные руки впились в нежные бедра, лишая ее возможности пошевелиться. Калиф, не обращая внимания на крик боли, вырвавшийся из груди девушки, грубо овладел ею, постанывая от удовольствия…Как упруго и тесно отверстие! Подобного калифу еще не приходилось испытывать. Он вонзал член в этот узенький проход с каждым разом все глубже и глубже… Зейнаб почувствовала трепет разгоряченной плоти в своем теле – и тут наступила разрядка…

Несмотря на то, что семя упало на почву, в которой не могло прорасти, калиф облегченно выдохнул и медленно ослабил объятие.

Позволив себе лишь минутную передышку, Зейнаб поднялась с ложа. Подойдя к двери, она распахнула ее и отдала приказания двум слугам, ждущим в коридоре. Возвратившись к владыке с серебряной чашей, полной благоуханной воды, и несколькими «платками любви», она принялась за дело. Владыка раскинулся на ложе в сладостном изнеможении. Зейнаб нежно омыла его, затем себя – и вот уже исчезли следы только что бушевавших тут страстей… Отставив чашу, девушка улеглась на ложе, прильнув к калифу.

Руки его сомкнулись вокруг ее тела, он нежно гладил ее по золотым волосам:

– Я постараюсь никогда в дальнейшем не обходиться с тобою так. Ведь я понял, что тебе это было неприятно, но что поделаешь, нынче у меня просто не было выхода, дивная моя Зейнаб… Ведь ни одна женщина за всю мою жизнь – о, столь долгую! – не зажгла во мне такого огня! Ты волшебна… Ты воскресила мою давно ушедшую юность – и это столь же невероятно, сколь и великолепно…

– Я твоя раба, господин мой Абд-аль-Рахман. Твоя Рабыня Страсти. И никогда не откажу тебе в ласках, каких бы ты ни возжелал… – с тихой гордостью произнесла Зейнаб. – Ведь я не какая-нибудь глупенькая зеленая наложница. Я специально обучена дарить наслаждение и испытывать его. – Нет, она никогда не признается в том, что ненавидит эту извращенную форму любви! Рабыне Страсти под силу все. И она с радостью пойдет любой дорогой…

– Принеси мне вина, прелестная моя…

Она выскользнула из его объятий и подошла к единственному в комнате столику. На нем стояло несколько графинов. Два были наполнены вином, а в третьем было средство для восстановления сил, данное ей Каримом. Налив из последнего графина несколько капель в серебряную чашу, она долила ее до краев сладким вином и почтительно поднесла калифу.

– Вот, мой господин, выпей – и оживи… – Он залпом осушил чашу и жестом потребовал еще. – Я знаю, что должна подчиняться тебе во всем, но молю, позволь мне восстановить твои силы моим особенным способом…

Вино сделало калифа податливее. Он кивнул, соглашаясь, и откинулся на подушки.

Зейнаб запустила руку в золотую корзиночку и извлекла оттуда алебастровый кувшинчик. Потом достала из него пригоршню розоватой мази, она растерла ее вначале между ладоней, а затем принялась массировать грудь и живот калифа нежными чувственными движениями.

– Пахнет тобою… – полусонно пробормотал он.

– Но ведь ты не возражаешь, господин? – дразнящие руки ее двигались вкруговую по его широкой груди. – Ты был великолепен, мой повелитель, а в благодарность я хочу доставить тебе несколько иное удовольствие… – Тонкие пальчики шаловливо скользили по гладкой коже.

– А по-моему, ты хочешь распалить меня вновь, маленькая гурия! – глаза калифа блеснули. Он сам взял кувшинчик и принялся растирать розовую мазь по ее нежной груди. – У тебя дивные груди, Зейнаб. Увидев их, невозможно не коснуться! – Пальцы его нежно оттягивали и пощипывали соски.

– Почему ты не носишь бороды? – невинно вопросила Зейнаб. – Ведь большинство мавров бородаты, а вот ты, мой господин… Это ведь неспроста? – Она ощутила, как он мало-помалу возбуждается вновь. Да, средство оказалось весьма мощным…

– Я ведь светловолос, – объяснил калиф. – Когда мои предки два века тому назад пришли в Аль-Андалус, они были типичными арабами из Багдада и Дамаска – черноволосыми, темноглазыми и очень смуглыми. Но слабостью их были нежные светловолосые женщины… Мои прадеды и деды женились только на таких – невольницах с севера.

Мать моя и бабка – обе галатианки. Цветом глаз и волос я пошел в них. Борода моя была бы светло-рыжей и сделала бы меня похожим на чужестранца. Поэтому я всегда бреюсь, черты-то у меня типично арабские… Ладошка ее скользнула по его лицу.

– Ты нравишься мне, господин мой… – мурлыкнула она и не покривила душой. Благородная голова, высокие скулы, тонкий и решительный нос, узкие чувственные губы…

– Ты маленькая ведьма, Зейнаб, – он поигрывал ее сосками. И вдруг быстрым движением опрокинул ее на ложе м оказался сверху:

– Да к тому же и своевольна, красавица моя! Придется дать тебе понять, кто тут господин. Ты заслуживаешь наказания… – Губы его прильнули к ее губам. Он целовал ее медленно, плавно переходя от губ к лицу и шее. Губы его обжигали шелковистую кожу. Он нежно прикусил ее мочку, шепча:

– Кажется, тобою я никогда не смогу насытиться, Зейнаб…

Он овладел ею медленно и очень нежно.

– Ты создана для любви, и я буду любить тебя. Ты подаришь мне наслаждение, какого ни одна женщина еще не дарила… А я дам тебе то, что не под силу ни одному юнцу…

Она не ожидала, что калиф так могуч. И, к собственному удивлению, поняла, что он и вправду дивный любовник…Может быть, это и не так ужасно – принадлежать ему. Ведь он не жесток, не суров… Даже пообещал больше не делать с нею того, что ей неприятно. Нежные мускулы ее влагалища сжали его член, и калиф сладко застонал.

– Тебе это приятно, господин мой? – спросила она, заранее зная ответ. Он же просто ускорил ритм движений, н она прерывисто вздохнула.

– А тебе это приятно? – спросил он.

Так долгое время они соревновались на любовном ристалище, испытывая все новые и новые способы, пока наконец не рухнули в изнеможении на ложе. Но Абд-аль-Рахман так и не выпустил Зейнаб из об







Сейчас читают про: