double arrow

Глава IX. Больше, чем уголь, больше даже, чем ядерная энергия, дети – залог нашего будущего.


Больше, чем уголь, больше даже, чем ядерная энергия, дети – залог нашего будущего.

Официальное руководство по детскому воспитанию (Управление по изданию официальных документов, Великобритания)

Согласно расписанию ночной поезд из Шотландии, следовавший в Лондон с запада через Норфолк и Саффолк, делал короткую остановку в местном городке в час двадцать ночи. Стивен добрался до станции на машине, позаимствованной у Тельмы, оставил ключи под сиденьем, как было условлено, и поднялся на платформу за минуту до отхода поезда. Купив у кондуктора билет в спальный вагон, Стивен договорился, чтобы его разбудили по прибытии в Лондон. Затем он улегся на полку лицом к окну и стал следить через крошечную проталину в замерзшем стекле за тенью, которую отбрасывал токоприемник вагона, поминутно высекавший снопы искр. Из соседнего купе доносились приглушенные толчки тел – там предавались любви. Больше двадцати минут Стивен с удивлением прислушивался к их незатихающей настойчивости, потрясенный целеустремленностью чьей‑то страсти. Сможет ли и он когда‑нибудь снова испытать нечто подобное? Но когда поезд стал тормозить у следующей станции, толчки тоже замедлили свой ритм. Значит, все это время он слышал, как о перегородку бьется что‑то незакрепленное, висевшее в соседнем купе.

Стивен уснул, когда поезд стал подъезжать к дальним пригородам Лондона, и проснулся от резкого стука в дверь. В сонном дурмане он неверно истолковал настойчивость кондуктора и слишком поспешно выбрался со своей сумкой на перрон – тот самый, с которого уезжал вчера вечером. Теперь Стивен стоял, покачиваясь, пытаясь прийти в себя. За исключением носильщиков, грузивших почту и журналы в поезд, ждавший на соседних путях, на платформе никого не было. Перрон недавно поливали водой. Все еще не в силах стряхнуть с себя остатки сна, Стивен отправился искать такси. Стоянка оказалась пустой, и на улицах, прилегавших к вокзалу, не было никакого движения. Стивен пошел по направлению к собору Святого Павла, подняв воротник принадлежавшего Чарльзу пальто из ослиной шерсти, чтобы защититься от холодного, насыщенного песком ветра. Ему пришлось идти больше получаса, прежде чем его подобрало такси, огонек которого уже не горел. Водитель возвращался домой, на другой берег реки, и согласился подбросить Стивена до вокзала Виктория.

Через несколько минут Стивен опустил стеклянную перегородку и предложил водителю двести пятьдесят фунтов, если тот отвезет его в Кент. Водитель, не раздумывая, отрицательно покачал головой.

– Нет, оставьте себе. Хотел бы помочь, но мне пора на боковую.

– Тогда триста.

– Очень жаль.

– А две с половиной тысячи?

Машина резко затормозила, и водитель повернулся к Стивену.

– Сначала я хочу видеть деньги. Стивен развел пустыми руками.

– Я просто хотел узнать, на какую цену вы клюнете.

Водитель расхохотался, отъезжая от тротуара. Он все еще усмехался про себя, получая со Стивена плату за проезд, когда они добрались до вокзала.

Видимо, потому, что поблизости располагались бесплатные кухни, народу на этом вокзале было больше. У закрытых билетных касс вокруг бутылок с сидром развернулась вечеринка, довольно скромная, учитывая количество присоединившихся к ней беспокойных фигур в армейских шинелях. Три женщины‑негритянки, управлявшие огромными поломоечными машинами, с трех сторон упрямо теснили их группу. На дальней стороне платформ десятки мужчин без всякого порядка грузили вагоны. Время от времени с высокой крыши вокзала долетал чей‑то приглушенный крик. Изучив расписание, Стивен узнал, что следующий поезд на Дувр, делавший нужную ему остановку, будет лишь через три часа, в шесть сорок пять.

Он пошел следом за громыхающей тележкой, нагруженной кипами малопристойных журналов. Когда тележка остановилась, Стивен догнал ее и спросил у служащего про почтовый поезд на Дувр. Тот пожал плечами и переадресовал вопрос Стивена носильщикам, которые явились разгрузить тележку. Те, не прерывая работы, пробормотали: в два двадцать, ушел полтора часа назад. Стивен уже собрался ретироваться, когда один из носильщиков, молодой парень, почти подросток, громко, с нажимом путевого обходчика в голосе, сказал:

– Сейчас в ту сторону пойдет ремонтный.

– Где он стоит?

– Он вас не возьмет.

Тем не менее он указал Стивену на конец платформы, наклонный скат которой уходил в ночь. Стивен поблагодарил и пошел вперед, не обращая внимания на резкий насмешливый возглас у него за спиной, сопровождаемый громким поощрительным хохотом.

Платформа, вырвавшись из‑под крыши вокзала, сужалась и после знака, запрещавшего пассажирам идти дальше, переходила в узкую, посыпанную углем тропинку, тянувшуюся вдоль мешанины путей. В двухстах метрах впереди, освещенный сбоку светом высоких прожекторов, виднелся электровоз с прицепленным сзади одиноким вагоном, оба ярко‑желтого цвета. Стивен направился к ним, не зная толком, что собирается предпринять. Он подошел ближе и оказался рядом с кабиной, глядя снизу вверх на человека своего возраста, на голове у которого имелся берет, с трудом державшийся на густых черных вихрах. Стивен счел берет добрым знаком, говорившим о наличии чувства юмора. Ему пришлось кричать, чтобы перекрыть шум дизеля.

– Вы машинист?

Человек в кабине кивнул.

– Я хочу с вами поговорить.

– Тогда залезайте сюда.

Стивен неуклюже вскарабкался наверх со своей сумкой. Теплое узкое пространство кабины оказалось на удивление меньше загромождено рычагами и приборами, чем он ожидал. Пол под ногами приятно вибрировал. Стивен заметил два триллера в тонких переплетах, термос, жестянку с табаком, бинокль и пару толстых шерстяных носков, заправленных друг в друга. В кабине было неприбрано, словно в спальне, не предназначенной для постороннего глаза. Машинист подвинулся к другой двери, освобождая Стивену место. Стивен подавил в себе желание опуститься в одно из кресел. Это было бы слишком невежливо.

Вместо этого Стивен оперся на спинку кресла руками и сказал:

– Я тут подумал, не могли бы вы меня высадить по пути на Дувр. – Продолжая говорить, он полез в задний карман и вытащил пачку купюр по пятьдесят фунтов. – Я знаю, это против правил, поэтому…

Стивен протянул руку с деньгами. Машинист сел в кресло, положил локоть на приборную доску и подпер подбородок костяшками пальцев. Однако смотрел он не на деньги, а на Стивена.

– Вы в бегах или что?

Поскольку Стивен не готовил заранее никакого объяснения, ему ничего не оставалось, как сказать правду.

– Мне звонила жена, моя бывшая жена, и сказала, чтобы я срочно приехал.

Он тоже сел, чувствуя, что заслужил это право.

– А когда вы с ней виделись в последний раз?

Машинист подчеркнуто выделил «с ней», словно жал, о ком идет речь.

– В прошлом июне.

Машинист состроил гримасу.

– Срок порядочный.

Стивен ждал пояснений или решительного ответа, но машинист, который, по‑прежнему опираясь на локоть, свободной рукой перебирал рычаги управления, ничего не говорил. Стивен переложил деньги в другую руку. Ему не хотелось убирать купюры в карман, чтобы машинист не подумал, будто он отказывается от своего предложения. Пока Стивен раздумывал, как еще подступиться к машинисту, огни прожекторов, видимые через ветровое стекло, едва заметно сдвинулись назад. Поезд катился вперед со скоростью, не превышающей скорость пешехода. На сигнальном мостике в четверти мили впереди расположение сигнальных огней поменялось, хотя Стивен не успел заметить, какой цвет пропал или переключился. Машинист выпрямился в своем кресле. Они стали набирать скорость, со скрипом миновав короткий и сложный участок путевых стрелок, отбросивший их на дальнюю сторону широкой полосы путей.

Стивен, дождавшись, когда шум переезда останется позади, сказал:

– Спасибо.

Машинист не посмотрел в его сторону, но поправил на голове берет с таким видом, который ясно дал понять, что благодарность принята.

Глядеть вперед из кабины электровоза оказалось бесконечно интереснее, чем из окна вагона. Вместо садовых ограждений и задних дворов перед Стивеном разворачивалась многокилометровая стальная лента, навстречу летели столбы, провода, с неуклонной равномерностью пропадая из виду. После того как они, набрав скорость, выехали из Южного Лондона, пошел снег, усилив удовольствие от быстрой езды. Теперь они мчались сквозь воронку из снежных хлопьев, открытый конец которой кружился перед ними, все туже и туже сужаясь вокруг поезда.

Машинист прищелкнул языком и взглянул на часы.

– Где вам нужно сойти?

Стивен назвал станцию.

– Она живет там, да?

– Милях в трех южнее.

В первый раз после того, как они выехали из Лондона, машинист посмотрел на Стивена.

– Нам не обязательно останавливаться на станциях. Стивен стал описывать, как выглядят лесополоса и поворот дороги, а потом вспомнил «Колокол».

– А, знаю, – сказал машинист. – Я высажу вас прямо там.

Покинув оранжевое свечение пригородной зоны, они пересекали темные участки сельской местности, когда‑то раздольной, а теперь стесненной скоплениями спящих домов. Снегопад уменьшился, а затем вообще прекратился. Поезд увеличил скорость. Стивен все еще крепко сжимал в руке деньги. Он снова попытался предложить их машинисту, но тот, не отрываясь, глядел на полотно, положив одну руку на медную рукоятку в форме полумесяца, а другую сунув глубоко в карман.

– Отдадите своей бывшей. Они ей, видать, понадобятся.

Стивен убрал деньги и почувствовал, что должен, по крайней мере, представиться.

– Эдвард, – ответил машинист и объяснил, что везет передвижную мастерскую и походную столовую для ремонтной бригады, которая утром должна приступить к работе. Им предстоит чинить полотно в туннеле, размытом водой. Это был отличный старый туннель, один из лучших на юге. Неделю назад они с напарником при свете прожектора восхищались каменной кладкой на потолке и контрфорсами у входа.

– Там внутри как в соборе. Будто ребристый свод под потолком, и никто его никогда не увидит: через два года эту линию должны закрыть. Ее больше никогда не откроют, – сказал Эдвард после паузы. – Землю продадут, и туннеля не станет.

– Это нелогично, – заметил Стивен. Эдвард покачал головой.

– Это чересчур логично, дружище. В том‑то и беда. Вот, например, стоит себе собор в темноте. Что от него толку? Значит, закрыть его навсегда. Построить скоростное шоссе. Но у шоссе нет души. Что хорошего смотреть, как дети на мосту разглядывают номера машин, так ведь?

Через час они доехали до станции, о которой говорил Стивен. Когда платформа осталась позади, Эдвард начал снижать скорость.

– Я высажу вас у переезда. Там вы не потеряетесь. Подниметесь на холм, потом спуститесь и пойдете через лес до перекрестка. Затем повернете направо, и по правую руку будет ваш паб.

Они остановились у дальнего конца автоматического переезда. Стивен пожал Эдварду руку.

– Я вам очень благодарен.

– Да ладно, ладно, идите. Мне не нужны опоздания, да и вас ждут.

Стивен выбрался на полотно, и Эдвард сбросил вниз его сумку. На прощание грянул концерт. Огромная машина заревела, тронувшись с места, за спиной у Стивена зазвенели звонки, замигал красный свет и поднялся шлагбаум, освобождая проезд. Затем, через минуту, наступила тишина.

Сразу за перекрестком дорога круто взбиралась на холм. Ни одна машина не проезжала здесь с тех пор, как в последний раз выпал снег, и впереди лежало нетронутое белое полотно, огороженное рядами живой изгороди. Луна, наконец спустившись к горизонту, висела прямо перед Стивеном. Эта была призрачная дорога. Он молча пошел по обочине, чувствуя за спиной молодую пару, толкавшую велосипеды сквозь ветер и дождь, погруженную в свои невыговоренные, разрозненные мысли. Где теперь эти молодые люди? Что отделяло их от Стивена спустя сорок три года? Их пребывание здесь отдавалось настойчивым эхом. Он слышал сухое пощелкивание задних колес, нестройный шорох шагов, не совпадавших из‑за разной длины. Стивен вместе с ними взобрался на вершину холма и вместе с ними остановился передохнуть.

Ярко блестевшая дорога сбегала вниз и через милю сворачивала в лес. Стивен поставил сумку на землю и подогнал длину ручек, чтобы ее удобно было нести через плечо. Затем он заново завязал шнурки на туфлях, нервничая, словно спринтер перед стартом. Стивен выпрямился и сделал глубокий вдох. Побуждение, толкавшее его вперед, ощущалось как спазм в желудке, как холодная дрожь. Вот он в последний раз попробовал на вкус затаенную энергию высоты и ринулся вперед, позволив склону холма увлечь себя вниз, почти без усилий сбегая по снегу. Через двести метров он приспособился делать вдох на каждый шаг. Казалось, он может взлететь, если избавится от сумки. Стивен отталкивался от земли, помогая ей вращаться, так что лес бежал навстречу ему, как и он навстречу лесу. Стивен достиг первых деревьев и углубился в заросли, где дорога пробивалась через высокие сугробы. Мимоходом отметил одно дерево – не здесь ли его мать когда‑то задумала избавиться от него с помощью аборта. Он побежал быстрее, хотя был теперь на ровном месте, и его дыхание участилось. В четверти мили впереди находилась развилка, поэтому Стивен сошел с дороги и двинулся напрямик, спотыкаясь о спрятанные под снегом кочки. Вторая дорога была шире, он запомнил ее и высокие деревья, теснившиеся вдоль обочины. Впереди виднелась телефонная будка, затем подъем и резкий поворот, за которым начиналась узкая тропинка, уходившая к пшеничному полю, а чуть ближе, по правую руку, был «Колокол», казавшийся в лунном свете отчетливым карандашным наброском. Только теперь Стивен понял, что случившееся с ним было не просто воспроизведением того, что когда‑то происходило с его родителями, оно стало продолжением, своего рода подражанием. Улыбка Тельмы и то, как быстро Эдвард подсчитал месяцы, породили в нем предчувствие, сразу же сменившееся уверенностью, что все горести, все напрасные ожидания были включены в полный значения поток времени, в богатейшее откровение из всех возможных. По‑прежнему едва переводя дыхание, Стивен издал радостный возглас, узнавая знакомые места, и стал бегом подниматься вверх по тропинке, которая вела к коттеджу, где жила Джулия.

* * *

Входная дверь оказалась не заперта. Она вела прямо в гостиную, где было тепло и стоял аромат хлеба и кофе, предупреждавший о том, что здесь не спят. Закрыв дверь, Стивен ощутил запах духов Джулии, исходивший от пальто и шарфа, которые висели в углу. Свет от камина, топившегося углем, разливался по полу, остальная часть комнаты тонула в полутьме. На выскобленной поверхности рабочего стола, рядом с блокнотами, стояла керамическая ваза с побегами остролиста и лежала скрипка, под которую была подстелена желтая тряпица. На стуле возвышалась выглаженная стопка чистого белья. Возле стула на полу Стивен увидел книгу по астрономии и чашку с блюдцем. Он дошел до середины гостиной, когда сверху донесся знакомый скрип кровати и он услышал шаги у себя над головой. Стивен подошел к лестнице и объявил:

– Это я.

Тени от перил загибались и расплывались на стене. Джулия стояла на верхней площадке. Стивену показалось, что на ней белая ночная рубашка, но ясно он мог видеть только лицо в свете свечи, которую Джулия держала в руке. Стивен подумал, не побывала ли Джулия за границей. Она выглядела загоревшей.

– Ты быстро, – прошептала Джулия. – Поднимайся. Когда Стивен вошел в комнату, она уже лежала в постели. Его дыхание все еще не успокоилось, и Стивен старался скрыть это. Ему не хотелось показывать Джулии, что он бежал. Помимо свечи комнату освещала лампа на туалетном столике и огонь в камине. Вокруг Джулии по всему одеялу были разложены книги, газеты, журналы и разрозненные нотные страницы. Рядом с кроватью стояли цветы и пакет с фруктовым соком. Под спину Джулия подложила пять или шесть пухлых подушек. Стивен остановился у нее в ногах и поставил на пол свою сумку. Пока ему не хотелось подходить ближе.

Джулия повыше подтянула одеяло. Какой‑то предмет, скрытый тенью, упал на пол.

– Кажется, схватки начались сразу, как только я вернулась после разговора с тобой. Но не волнуйся, они могут продолжаться несколько дней. До решающего срока еще неделя или около того.

Стивен не нашелся что ответить, кроме бессмысленного:

– Я не знал.

Джулия покачала головой и улыбнулась. Белки ее глаз блестели в мягком свете, когда она взглянула на Стивена и отвела взгляд. На ней был джемпер, наброшенный на плечи, а под ним – хлопчатобумажная ночная рубашка с расстегнутым вырезом, открывающим взгляду ложбинку между ее тяжелыми грудями. Кожа Джулии была загорелой и казалась горячей. Ее руки застенчиво покоилась там, где начинался выпирающий из‑под одеяла живот. Даже ее пальцы, подумал Стивен, выглядят располневшими. Джулия разняла ладони и похлопала по краю кровати.

– Садись сюда.

Но Стивен все еще не пришел в себя после бега. Промокшая рубашка прилипла к его спине. Ему требовалось время, чтобы привыкнуть к теплой атмосфере спальни, прежде чем он сможет сесть рядом с Джулией, рядом с исходящей от нее энергией. Для того чтобы смягчить отказ, Стивен сказал первое, что пришло ему в голову:

– Я приехал на электровозе. Я был в кабине.

– Твоя детская мечта.

– Машинист высадил меня у переезда. Кажется, он знает эти края. – Стивен хотел было рассказать Джулии об Эдварде, заверить ее, что Эдвард непременно понравился бы ей, но решил, что это будет слишком сложно, не нужно. Вместо этого он спросил: – Джулия, почему ты мне ничего не сказала?

– Иди и садись сюда.

Стивен поколебался, а затем снял с себя и повесил на стул пальто и свитер, а туфли и носки положил сушиться к камину. Возвращаясь к кровати, он почувствовал под ногами тепло нагретого пола, и от этого на него повеяло домом, ощущением почти забытых удовольствий. Стивен сел на край кровати, не туда, куда показывала Джулия. Но она решительно вознамерилась подвинуть его ближе. Она взяла обе его ладони в свои руки. Стивен не мог говорить, он был так полон любовью, что боялся не вынести этого. Словно где‑то в животе у него возник источник тепла и света. Стивен чувствовал, что готов воспарить, что сходит с ума. Джулия улыбалась ему, она была готова рассмеяться. Это была победоносная радость человека, который дождался исполнения своих самых сокровенных надежд. Еще никогда она не казалась Стивену такой красивой. Ее кожа стала ровной и гладкой, как у ребенка. То, что росло в ней, заключалось не в утробе, а таилось в каждой клеточке ее тела. Голос Джулии звучал мелодично и серьезно, когда она заговорила, отвечая на его вопрос:

– Я должна была выждать, мне нужно было время. Когда я узнала, что беременна, тогда, в июле, я очень рассердилась на себя и на тебя. Я чувствовала себя обманутой. Мне казалось, что это нечестно. Я переехала сюда ради одиночества, я хотела стать сильной. То, что случилось, не должно было случиться сейчас, и я серьезно думала о том, чтобы сделать аборт. Но мне потребовалось немного времени, чтобы прийти в себя, всего две или три недели. Сознательное одиночество очень способствует ясности мысли. Я знала, что не перенесу вторую потерю. И чем больше я думала об этом, тем более невероятным казалось мне то, что случилось, то, как это случилось. Помнишь, как долго мы не могли зачать Кейт? И я поняла, что это должно было случиться сейчас – пусть неожиданно, пусть сложно. Я стала думать об это как о даре свыше. Должно быть, есть какой‑то более глубокий смысл в ходе времени, и никогда не знаешь наверняка, что вовремя, а что не вовремя. Конечно, я могла бы написать тебе. Я уверена, ты бы сразу пришел. У нас все было бы нормально, мы бы обо всем договорились и думали бы, что все худшее осталось позади. Но я знала, что для меня это опасно. Очень важные вещи пропали бы навсегда, если бы я позвала тебя сразу же. Я приехала сюда, чтобы пережить потерю Кейт. Это была моя задача, моя работа, если хочешь, более важная, чем наш брак или моя музыка. Более важная, чем новый ребенок. Если бы я не справилась с ней, я могла бы не выдержать. У меня были очень, очень плохие дни, когда мне хотелось умереть. Каждый раз, когда это желание возвращалось, оно становилось все сильнее и с ним все труднее было бороться. Я знала, что я должна делать. Я должна была прекратить мысленно следовать за Кейт. Я должна была перестать желать ее, ждать, что она позвонит в дверь, встретится мне в лесу. Стоило мне поставить чайник на огонь, и я слышала ее голос. Я должна была продолжать любить ее, но при этом перестать требовать ее присутствия. На это нужно было время, и если бы его потребовалось больше, чем длится беременность, значит, так бы тому и быть. Мне ведь не всегда удавалось… Взгляд Джулии скользнул в угол комнаты. Старая печаль сдавила ей горло. Стивен почувствовал, как ноздри его напряглись. Вдвоем они переждали, пока печаль уйдет. Занавеси на окнах были широко раздвинуты, и в верхних стеклах отражалось бледное сияние луны, опускавшейся за стену коттеджа. На столе под окном лежал набор медицинских приспособлений, необходимых для акушерской помощи. Рядом с ним, скрытая в тени гардероба, стояла ваза с нарциссами.

– Но мне становилось лучше. Я старалась не пугаться мыслей о Кейт. Я пыталась размышлять о ней, о том, что ее больше нет, а не просто отдаваться потоку образов. Спустя шесть месяцев мысль о новом ребенке стала доставлять мне утешение. Это настроение росло, но, Стивен, как же медленно. По‑прежнему бывали дни, когда казалось, что мои усилия ни к чему не привели. Потом как‑то раз у меня собрался наш квартет. Они привели с собой старого друга из колледжа, виолончелиста, и мы стали играть, или попытались сыграть, шубертовский до‑мажорный квинтет. И когда мы дошли до адажио, знаешь, оно такое красивое, я не заплакала. Ты поверишь, я почувствовала себя счастливой. Это был важный шаг. После этого я снова стала заниматься. До этого я не играла, потому что музыка превратилась для меня в способ уйти от своего горя. Я разбирала самые трудные вещи и что было сил заучивала их только для того, чтобы не думать. Теперь же я играла ради музыки, я стала ждать рождения нового ребенка и начала думать о тебе и о том, как сильно мы любили друг друга. Я почувствовала, что любовь еще вернется. Я стала жалеть, что все так сложилось. Но я знала, что в этом была необходимость. Теперь я готова жить дальше. И мне ничего не оставалось, как поверить, что ты тоже стал сильнее, по‑своему. Поэтому наконец вчера я отправилась звонить тебе и звонила весь вечер напролет. Представляешь, что я пережила, когда ты не брал трубку…

Стивену захотелось показать Джулии, насколько сильнее он стал. Подчиняясь радостному возбуждению, он хотел соскочить с кровати и продемонстрировать свой заново освоенный удар слева или взять ручку и показать свои успехи в каллиграфии, сочинив для Джулии стихотворение на арабском. Но он не мог выпустить ее руки. Взгляд прозрачных серых глаз Джулии скользил с левого глаза Стивена к правому, вниз к его губам, потом обратно. На ее губах набухала едва сдерживаемая улыбка. Джулия отбросила одеяло и приложила руку Стивена к своему животу. Головка ребенка находилась в нужной позиции, кожа над спутанным треугольником волос была горячей и твердой, словно кость. Выше, под правой грудью Джулии, Стивен ощутил ладонью подрагивание, удары маленькой ножки.

Он хотел заговорить и посмотрел на Джулию. Она шепнула:

– Она была чудесной дочерью, чудесной девочкой.

Стивен кивнул, ошеломленный. Лишь теперь, спустя три года, они наконец вместе заплакали над невосполнимой утратой, над своим потерянным ребенком, который никогда не станет для них старше, чьи характерные взгляды и жесты не сотрет никакое время. Они доверили друг другу свое горе, и тяжесть потери стала легче, боль смягчилась. Сквозь слезы Стивен и Джулия начали говорить самые нежные слова, какие могли придумать, и пообещали любить свое дитя, друг друга, своих родителей, Тельму. В этом необузданном приливе печали они готовы были исцелить все и вся: правительство, страну, целую планету, но начнут они с самих себя; пусть им ничем не восполнить потерю дочери, но они станут любить ее в своем новом ребенке и никогда не расстанутся с надеждой увидеть ее вновь.

Пока длились слезы, Стивен и Джулия лежали рядом, лицом к лицу. Затем Джулия совсем сбросила одеяло со своих ног. Приподняв подол ночной рубашки, она перевернулась и встала на четвереньки. Она раздвинула локти и зарылась лицом в подушки. Стивен невольно выдохнул ее имя при виде этого тела, столь могущественного и сильного, сладкой беспомощности поднятых ягодиц, небрежно обрамленных вышитым краем рубашки. Поток обещаний сменился звонкой тишиной, которая сливалась с трепетанием мириадов иголок в сосновом лесу за окном. Стивен мягко проник в Джулию. Что‑то сгущалось вокруг них, становилось громче на слух, слаще на вкус, теплее на ощупь, ярче на взгляд – все чувства слились воедино, сконцентрировались в усилии преумножения. Джулия тихо вскрикивала, еще и еще, растягивая звук «о», каждый раз понижая и повышая голос, словно задавая недоуменный вопрос. Затем она закричала что‑то радостное, чего Стивен, безразличный в это мгновение к смыслу слов, не понял. После этого Джулия выскользнула из‑под него, ей хотелось лечь на спину. Она устроилась повыше и резко втянула ртом воздух. Положив кончики пальцев одной руки на нижнюю часть живота, Джулия несильно принялась массировать себя. Стивен вспомнил забавное название этого приема – поколачивание. Другой рукой Джулия ухватилась за Стивена, все сильнее сжимая пальцы, по мере того как росла интенсивность схваток, таким образом сообщая об изменении своих ощущений. Она была готова, она контролировала дыхание, делая ровные, ритмичные выдохи, которые тут же сменялись мелкими прерывистыми вдохами, приближаясь к пику страданий. Она во второй раз отправлялась в это путешествие в одиночестве; все, что оставалось Стивену, – бегать вдоль берега и кричать вслед слова ободрения. Джулия вся ушла в себя, погрузилась в процесс. Ее пальцы впились в руку Стивена. Кровь стучала у него в висках, мешая видеть. Стивен постарался, чтобы в голосе его не было слышно страха. Ему пришлось вспомнить свою роль:

– Оседлай ее, оседлай волну, не борись с ней, плыви…

Затем Стивен вместе с Джулией стал хватать ртом воздух, с натужной силой выпуская его обратно, замедляя выдох, когда пальцы на его руке ослабевали. У него мелькнуло подозрение, что подобный способ участия в родах был придуман медицинскими светилами для того, чтобы помочь отцам преодолеть страх и беспомощность.

Когда схватки прошли, Стивен и Джулия вместе глубоко вздохнули. Джулия приложила сложенные ладони ко рту, чтобы подавить чувство тошноты, вызванное гипервентиляцией. Она что‑то сказала, но ее слова были неразборчивы. Стивен ждал. Джулия уронила руки и иронически улыбнулась. Они снова были в комнате, они пришли в себя, словно выбрались из укрытия после бури. Стивен не мог вспомнить, о чем они говорили и говорили ли вообще. Это было не важно.

– Ты все помнишь? – спросила Джулия.

Она не призывала его оживить воспоминания, она хотела знать, помнит ли Стивен, что надо делать.

Стивен кивнул. Он не отказался бы освежить свою память, заглянув в одну из книг Джулии. Ему смутно припоминалось, что процесс родов состоит из определенных этапов, каждый из которых требует особой техники дыхания, что нужно знать, когда следует отдохнуть, а когда – тужиться. Но впереди у них был целый день. Он еще успеет все повторить. И к тому же Стивен ясно помнил, как это было в прошлый раз. Он вытирал Джулии пот с бровей, сидел на телефоне, бегал за цветами, откупоривал шампанское, был на подхвате у акушерки и все время разговаривал с женой. Впоследствии она говорила, что чувствовала его помощь. Самому же Стивену казалось, что польза от него была скорее символическая. Он оделся, подошел к комоду, нашел носки Джулии и надел их.

– Где телефон акушерки?

– В кармане пальто, там, за дверью. Будешь уходить, поставь чайник на огонь. Когда вернешься, приготовь две бутылки с горячей водой. И завари жасминового чаю. И еще нужно затопить оба камина.

Стивену припомнился хриплый голос, отдававший такие же короткие команды, – голос матери, которая полноправно руководила всеми действиями у себя на кухне.

Выйдя из дома, Стивен увидел, что рассвет лишь слегка окрасил небо на востоке. Облака рассеялись, и впервые за эту ночь показались звезды. Луна по‑прежнему оставалась главным источником света. Стивен быстро шагал в своих сырых туфлях по дорожке из кирпича, отметив про себя, что Джулия заранее постаралась очистить ее от снега. В телефонной будке на повороте дороги не было света, и номер пришлось набирать на ощупь. Когда на другом конце провода сняли трубку, оказалось, что он попал в регистратуру медицинского центра в соседнем городке. Ему велели не беспокоиться. Акушерку предупредят, и через час она будет на месте.

На обратном пути Стивен остановился посреди короткого отрезка дороги, по которому бежал меньше часа назад, и попытался повернуть время вспять. Но он не мог сосредоточиться; его мысли были заняты мелочами – чаем, поленьями и бутылками с горячей водой.

Когда Стивен вернулся, в коттедже было тихо. Он приготовил поднос с чаем, вышел наружу за дровами, хранившимися в пристройке, затопил камин внизу и наполнил поленьями корзину, чтобы разжечь второй, наверху. Затем он осмотрел полки с книгами Джулии в поисках руководства по родовспоможению, но ничего не нашел. Чтобы приободриться и почувствовать себя увереннее, Стивен несколько минут стоял над кухонной раковиной, оттирая руки.

Балансируя подносом, стоящим на корзине, с горячими бутылками под мышкой, он осторожно поднялся наверх. Джулия была распростерта на спине. Ее волосы взмокли, отдельные пряди прилипли к шее и ко лбу. Она была обеспокоена, недовольна.

– Ты сказал, что будешь недолго. Что ты там делал столько времени?

Стивен хотел возразить, но вспомнил, что ее раздражение могло быть частью процесса, одним из этапов, через который необходимо пройти. Вот только время для него, Стивен был уверен, еще не пришло. Или они что‑то пропустили? Он дал Джулии чаю и предложил сделать ей массаж. Однако малейшее прикосновение для нее было невыносимо. Тогда он стал приводить в порядок постель. Припомнив, как в свое время Джулия сердилась на акушерку, которая говорила с ней, словно с больным ребенком, Стивен стал подражать тону футбольного тренера, тихим голосом отдающего указания:

– Подвинь эту ногу. Так, сюда. Хорошо. Все идет хорошо. Скоро все будет позади.

И так далее. Хотя Джулию это не успокоило, она сделала все, что он просил, и выпила чай.

Стивен дул на угли в камине, стараясь, чтобы огонь охватил пучок сухих прутьев, когда услышал, как Джулия зовет его по имени. Он поспешил к кровати. Она трясла головой. Она сделала движение, словно пытаясь коснуться пальцами живота, но уронила руки.

– Я не спала всю ночь. Я слишком устала, я не готова.

Слова, которыми Стивен попытался ее ободрить, потонули в долгом, протяжном крике. Джулия с трудом перевела дух, и из груди ее вырвался еще один продолжительный возглас изумления.

– Оседлай ее, оседлай волну… – начал было Стивен, но крик опять заглушил его.

Он растерялся. Призывы к ритмичному дыханию были бессмысленны. Все его наставления смело, будто порывом ветра. Джулия изо всех сил вцепилась в его плечо обеими руками. Ее зубы были оскалены, мускулы и сухожилия на шее натянулись до предела. Стивен не знал, что делать. Все, что он мог ей предложить, это свое плечо.

Он окликнул ее:

– Джулия, Джулия, я здесь, с тобой.

Но она была одна. Она втянула в себя воздух и опять закричала, на этот раз безудержно, словно в упоении, а когда воздух в ее легких закончился, это ничего не изменило, крик продолжался и продолжался. От схваток тело Джулии вскинулось вверх и перевернулось на бок. Простыня, удержавшаяся на талии, закрутилась вокруг нее. Стивен почувствовал, как вся кровать задрожала от ее усилий. Наконец Джулия издала последний горловой звук и снова смогла вздохнуть, мотая при этом головой из стороны в сторону. Когда она посмотрела на него, сквозь него, в ее расширенных зрачках загорелся огонь, появилась цель. Краткий припадок отчаяния прошел, она снова взяла себя в руки. Стивену показалось, она хочет что‑то сказать, но тут руки на его плече сжались с новой силой, и Джулия провалилась в себя. Ее губы дрожали, растягиваясь во всю ширину рта, и из глубины груди поднялся придушенный стон, закупоренный, булькающий звук колоссального, напряженного усилия. Затем усилие прошло, и Джулия откинулась на подушки.

Она глубоко вздохнула и произнесла на удивление нормальным голосом:

– Хочу чего‑нибудь холодного, стакан воды. – Но когда Стивен хотел встать, Джулия остановила его. – Не уходи. Вдруг опять начнется.

– Нет, нет. Акушерка еще не пришла. Джулия улыбнулась, словно Стивен решил поддержать ее веселой шуткой.

– Скажи мне, что там видно.

Стивену пришлось засунуть руку под нее, чтобы отбросить простыню.

Его ждал шок, глубокая встряска. Время замедлило свой бег, как по волшебству. Невыразимое спокойствие охватило все его существо. Стивену было явлено откровение, неземное присутствие. Он смотрел на затылок показавшейся головы. Никаких других частей тела не было видно. Плод лежал, уткнувшись лицом в мокрые простыни. В его молчании и абсолютной неподвижности чудился упрек. Вы забыли обо мне? Вы не понимаете, что все это ради меня? Я здесь. Я еще не живу.

Стивен смотрел на завиток сырых волос вокруг темени. Он не видел ни движения, ни пульса, ни дыхания. Плод не жил, словно голова на плахе, но его требование было ясным и настойчивым: «Вот, я сделал свой ход. Теперь очередь за вами». Прошло не больше секунды после того, как Стивен поднял простыню. Он протянул руку. Его пальцы коснулись бело‑голубого мраморного изваяния, одновременно инертного и полного устремлений. Плод был холодным на ощупь, сырость на нем была холодной, а под ним ощущалось тепло, но слишком слабое, остаточное, заемное тепло тела Джулии. То, как внезапно и очевидно плод оказался здесь – не выходец из другого города или другой страны, но посланник самой жизни, – сама простота этого вселила в Стивена ясность и четкое понимание цели. Он услышал собственные слова ободрения, обращенные к Джулии, в то время как сам с облегчением вспоминал, быстро и отчетливо, словно озаренный внезапной вспышкой, залитую солнцем проселочную дорогу, перевернувшийся грузовик и чью‑то голову. Мысли Стивена приняли простое, очевидное направление. Это и есть все, что мы имеем, это прибавление, этот плод жизни, любящей саму себя; все, что у нас есть, неизбежно приходит таким путем.

Джулия еще не была готова тужиться. Она отдыхала, набираясь сил. Стивен просунул руку под лицо плода, нащупал рот и мизинцем очистил его от слизи. Дыхания не было. Тогда Стивен протолкнул пальцы дальше, под край туго натянутой кожи Джулии, пытаясь найти невидимое плечо. Он почувствовал пуповину, толстую и крепкую, дважды захлестнувшую петлей шею пульсирующего существа. Стивен подцепил ее указательным пальцем и осторожно потянул. Пуповина пошла легко, вся сразу, и когда он снимал ее с головы плода, Джулия родила – Стивен в одно мгновение увидел всю действенность и щедрость этого глагола, – собрала воедино всю волю и все силы и родила. Со скрипучим, податливым звуком ребенок выскользнул в руки Стивена. Ему видна была только длинная спина, сильная и скользкая, с желобчатым, мускулистым позвоночником. Пуповина, все еще пульсирующая, была перекинута через плечо и свисала, обвернувшись вокруг ноги. Стивен почувствовал, что его руки – лишь перевалочный пункт, никак не цель назначения, и его первым движением было вернуть дитя матери. Когда он поднял его, передавая Джулии, они услышали сопящий звук и короткий, отчетливый крик. Ребенок лежал, прижавшись ухом к сердцу матери. Они укрыли его одеялом. Так как бутылки с водой были тяжелыми и слишком горячими, Стивен забрался в постель рядом с Джулией и они стали греть малыша теплом своих тел. Его дыхание сделалось ритмичным, и теплый цвет, глубокий розовый румянец, начал разливаться по его коже. Лишь после этого Стивен и Джулия принялись восклицать и поздравлять друг друга, целовать и нюхать мягкий затылок, пахнущий свежеиспеченной булкой. Несколько минут они были не в состоянии связно выражать свои мысли, лишь издавали торжествующие и удивленные восклицания и громко называли друг друга по имени. Удерживаемый пуповиной, ребенок лежал, прижав к лицу кулачки. Это было прелестное дитя. Его глаза были открыты и глядели на груди Джулии, возвышавшиеся перед ним, словно холмы. Рядом с кроватью находилось окно, через которое виднелась луна, опускавшаяся в просвет между соснами. Прямо над луной стояла планета. Это Марс, сказала Джулия. Слова послужили напоминанием о суровом мире за окнами. Но пока они были в безопасности, время еще не началось, и они лежали, глядя на планету и на луну, которая все ниже опускалась на небе, синевшем на глазах.

Стивен и Джулия не могли сказать, сколько прошло времени, прежде чем они услышали машину акушерки. До них донесся звук захлопнувшейся дверцы и стук шагов по кирпичной дорожке.

– Ну, – спросила Джулия, – мальчик или девочка?

И, словно признавая права мира, в который они снова собирались вступить и в который надеялись принести свою любовь, она сунула руку под одеяло и проверила.


Сейчас читают про: