double arrow

Вступление 9 страница


Не следует ли отсюда достаточно ясно, что плюсовые и минусовые эмоции не связаны прямо с их физиологическим механизмом? Но как же тогда уловить их противоположность? По поступкам этого тоже сделать нельзя, ибо человек может добровольно и охотно принять боль, это, казалось бы, самое отрицательное ощущение, и испытывать при этом ощущение положительное. Значит ли это только то, что человек способен подчинять чувства приятного и неприятного высшим, идейным мотивам поступков? Нет, при этом меняется и окраска самих чувств. Не только у людей: собаке в физиологической лаборатории можно привить положительное, плюсовое поведение по отношению к нанесению ей боли, например электрическим разрядом, если сопровождать его положительным, пищевым подкреплением; она охотно стремится навстречу этим болевым ощущениям. Один крупный французский хирург, написавший несколько трудов о проблеме боли, в завершающей работе отказался от всех предыдущих и существующих предположений, поскольку ни одно из них не объясняет и не охватывает всю сумму фактов. Довольно было бы одного из них: человек сам наносит себе более сильную боль для того, чтобы не чувствовать другую.




В действительности удовольствие и неудовольствие, приятное и неприятное — это не физиологические понятия, они имеют у человека довольно сложное идейно-психическое происхождение. А именно, это — следствия осуществления или нарушения тех или иных, будь то смутных или осознанных, целей, идеалов, желаний. Что такое счастье? С точки зрения психологии, это — совпадение достигнутого, реализованного с замыслом или стремлением. Счастье — высшая ступень, радость — значительно ниже, но все же и она выражает совпадение действительного с мечтой, надеждой, чаянием, а удовольствие — еще ступенькой ниже, тут цель смутнее, но суть чувства остается все той же. Следовательно, эта суть — в замыслах, идеалах, целях, мечтах. Они являются предвосхищенными, еще отсутствующими в действительности ощущениями. Не было бы их, не было бы и “приятных” чувств и эмоций.

Раз так, весь вопрос переносится из плоскости индивидуальной психологии в плоскость социальной психологии. Вернее, последняя оказывается лежащей глубже. Приятное — это соответствующее “нашему” (наличному или потенциальному), неприятное — “чужому”. В самом деле, все представления о семейном уюте и счастье, о счастье и радостях дружбы, солидарности, взаимопомощи, интеллектуальные, эстетические, физкультурные наслаждения — все это принадлежит к тому или иному мысленному “мы”, к сумме характерных черт “нашего”, связано с известными традициями, уподоблениями, примерами, прецедентами, воспоминаниями. Неприятное — неудовольствие — это все те ситуации, когда человек оказывается как бы под воздействием “их”: ушибшись, мы подчас невольно кого-то неясного выругаем, рассердимся; ребенок обычно ищет кого-то, кто является виновником боли; дикарь, как отмечалось выше, обязательно приписывает болезнь, смерть, охотничью неудачу действию “их” и поэтому прибегает к представлению о действии на расстоянии — колдовстве. Иначе говоря, дикарь видит проявления “их” колдовства в определенном круге явлений, которые в силу этого характеризуются как минусовые, вызывающие неудовольствие, неприятные. Выходит, эти явления не в том смысле “чужие”, что они неприятны, а в том смысле неприятны, что “чужие”.



Естественно, что сюда, в эту группу явлений, попадает не только то, что действительно различает “нас” и “их”, но и все, что нарушает то или иное “мы”. Так, смерть наших ближних — несчастье, страдание, печаль, горе. Еще бы: это — разрушение самых непосредственных звеньев “мы” любого человека.

Итак, социальная психология перевертывает привычную для обыденного сознания пирамиду. В обыденном сознании она стоит не на основании, а на вершине: есть “я”, индивид, которому присуще делить чувства и эмоции надвое. Научный анализ говорит, что вне “мы” и “они” нет дихотомии приятного и неприятного, удовольствия и неудовольствия. Это неожиданно и требует некоторого напряжения отвлеченной мысли. Но именно такого напряжения добивался И. П. Павлов, когда он призывал учиться “заглянуть под факты”. Оказывается, социально-психологическая оппозиция “мы и они” способна уходить глубоко внутрь индивидуальной психики и превращаться в ее сущность.



Следовательно, нам пора перейти к рассмотрению индивида, личности, под углом зрения социальной психологии. Однако сначала завершим тот раздел социальной психологии, которому посвящена данная глава.

Устойчивы ли в данный момент психические склады и какого рода, или же одерживают верх динамичные настроения и какие именно, — это зависит не от произвола и не от случайности, а от исторических условий. Сами объективные процессы общественно-исторического развития порождают и разные усилия людей. Одни силы истории заинтересованы в торможении тех или иных назревающих изменений, другие — в их ускорении: первые содействуют обычаям, традициям, преемственности поколений, вторые — активизации настроений, в особенности недовольства. Иными словами, конечную причину как психического склада, так и настроений, как относительной неподвижности, так и подвижности — подчас бурной — психических состояний народов, масс, коллективов наука о социальной психологии ищет в лежащих глубже исторических, социологических закономерностях.

Ведь мы оперировали очень высокими обобщениями, за которыми могут стоять совершенно различные реальности, различные обстоятельства места и времени. В том числе все социально-психические явления и закономерности, о которых мы говорили в этой главе, контагиозность и негативизм, отношения между “мы” и “они” и взаимодействие индивидов внутри “мы”, устойчивый психический склад и отрицание, разрушение той или иной стороны привычного склада жизни и психики, подъем и упадок социальной психической активности — ведь это все может играть не только разную, но даже противоположную роль в разных конкретных условиях места и времени, в разной конкретной исторической обстановке. Так, вопреки догмам буржуазной социальной психологии, окружающая человеческая среда способна оказывать заражающее действие вовсе не на одни лишь низшие побуждения человека. Тот же психологический механизм в зависимости от конкретных общественных обстоятельств будет стимулировать в одном случае отрицательные, в другом — положительные побуждения, в одном случае — неразумные и слепые, в другом — разумные, полезные для общества.

Ленинская зоркость в отношении психических явлений в общественном движении, в революционной борьбе, как раз и учит психологическую науку этому историзму.

Одни общественные слои делают стабилизирующие усилия, другие — расшатывающие. Но на какие именно порядки, традиции, установления направлены эти стабилизирующие или расшатывающие усилия, следовательно, играют ли они прогрессивную или реакционную роль, — это всякий раз зависит от конкретных условий данной эпохи, данного общества.

Только глубокое понимание законов истории, объективных причин как сдвигов, так и стабильности, может дать твердую почву для применения и к прошлому, и к современности науки о социальной психологии.

Вы

Но мы абстрагировали от общественно-исторической конкретности всех времен категории “они” и “мы”. Хоть мы проиллюстрировали их наблюдениями над современной жизнью, следует предполагать, что в чистом виде они налицо только где-то в самом начале человеческой истории, вернее, на ее пороге. Ни чистого “они”, ни чистого “мы” не знает дальнейшая история. Первому соответствовало некогда вполне негативное поведение: избегание, отчужденность, а то и умерщвление. Второму — сбивание вместе с себе подобными и имитативное поведение, коллективная индукция. В действительности же далее наблюдается взаимное ограничение того и другого начала. Это значит, что теоретический анализ предмета социальной психологии тоже должен сделать следующий шаг. Диалектика отношений “они” и “мы” доводит, наконец, до вопроса об их взаимопроникновении.

Изобразим “они” и “мы” в виде двух кругов. Теперь наложим отчасти один на другой. Та площадь, где они перекрываются, отвечает категории “вы”.

Это — сфера не отчуждения, а общения. “Вы” — это не “мы”, ибо это нечто внешнее, но в то же время и не “они”, поскольку здесь царит не противопоставление, а известное взаимное притяжение. “Вы” это как бы признание, что “они” — не абсолютно “они”, но могут частично составлять с “нами” новую общность. Следовательно, какое-то другое, более обширное и сложное “мы”. Но это новое “мы” разделено на “мы и вы”. Каждая сторона видит в другой — “вы”. Иначе говоря, каждая сторона видит в другой одновременно и “чужих” (“они”) и “своих” (“мы”).

К примеру, все мужчины — “вы” для всех женщин, и обратно. Взрослые — для детей, и обратно. Семья или соседние роды, обменивающиеся визитами, участвующие в совместных праздниках, церемониях и т.д., находятся тоже друг к другу взаимно в положении “вы”. Таково же было положение фратрий внутри древнего дуального рода.

Как видим, восходя логически от “они и мы” к “вы”, мы еще остаемся в сфере множественного числа. Это и исторически отвечает невероятно древнему времени: если мы с этой категорией и перешли порог истории, то еще находимся где-то в мире кроманьонцев. Новый психический механизм, вступивший с этого времени, носит характер некоего торможения двух названных выше. Позже, разумеется, категория “вы” ширится, наполняется все более сложным и богатым содержанием.

И все же в логическом смысле категория “вы” остается переходной, пока мы не вывели из нее уже таящиеся в ней следующие. В самом деле, на чистом “вы” нельзя долго задержаться. Все в этой сфере пересечения толкает и торопит перейти к индивиду, как следующей ступени социально-психологического анализа (забегая вперед, предуведомим, что это будет, конечно, “он”, — чему графически соответствует точка соприкосновения кругов “мы” и “они”, когда частично наложенные друг на друга круги снова раздвигаются до минимального соприкосновения).

Как только мы вступили в сферу “вы”, каждый человек оказывается принадлежащим к двум психическим общностям — двум “мы”. С этого момента он уже начинает становиться личностью — точкой скрещения разных общностей. В частности, он должен научиться что-то прикрывать и затаивать то от одних, то от других, следовательно, его “внутренняя” жизнь начинает обособляться от “внешней”. Правда, от этого начала еще огромный логический и исторический путь до “я”. Понятие “вы” послужит лишь переходным мостиком от второй главы к третьей.


Глава третья
Общность и индивид

Общение и одинаковость

Некоторые социологи сочтут все сказанное в этой главе излишним, ибо, по их мнению, социально-психические явления служат предметом науки не потому, что индивиды общаются между собой, а потому, что индивиды находятся в одинаковых социальных условиях: одинаковые общественные причины порождают у них схожую, в той или иной мере одинаковую психику. Иначе говоря: общественное бытие независимо от воли и выбора индивидов определяет в сериях их, по признаку одинакового экономического положения, одинаковое сознание; оно состоит из: а) психологии, т.е. более непосредственного и обыденного отражения бытия, наименее зависимого от их общения друг с другом; б) идеологии — более систематизированного отражения бытия, следовательно, более зависимого от социального общения.

Конечно, никто не станет оспаривать, что люди общаются между со'бой, в особенности люди одного класса, одного общественного слоя, но, по мнению таких социологов, даже если бы мы абстрагировались от этого общения, социальной психологии осталось бы что изучать. Более того, этот остаток отвечал бы ее основному предмету: у людей в одинаковых общественных условиях появлялись бы сходные черты обыденного сознания, — и вот это-то и называется социальной психологией.

Сторонники такой социологии ссылаются преимущественно — и это не случайно — на пример мелких крестьян или фермеров в условиях капитализма, каждый из которых может сравнительно мало общаться с ему подобными, однако общие экономические условия его бытия делают его представителем определенного класса, социальной группы, и эта общность условий жизни неизбежно отражается и в сфере его обыденного сознания.

Такой ход мысли скорее отражает крестьянские индивидуалистические иллюзии, чем научно познанную действительность. Индивид наедине с объективными условиями своей экономической жизни — это робинзонада. Подобное толкование “обыденного” сознания само является обыденным, т.е. не отвечает современному уровню психологической науки.

Конечно, в сферу анализа науки о социальной психологии попадают и статистические ряды, иначе говоря, явления, которые могут быть рассматриваемы как подчиненные статистической закономерности. В этих случаях исследователь абстрагируется от механизмов и фиксирует лишь те или иные результаты. Так, методом массовых опросов, анкет или тестов можно установить наличие в той или иной среде тех или иных психических черт, склонностей, настроений. Исследователь тут оперирует только с одинаковостью, а не с общением или общностью. Как получилась эта одинаковость — он либо вовсе не интересуется и берет ее как эмпирический факт, либо, чаще, перебрасывает от последнего мост к каким-либо другим столь же обобщенным статистическим фактам, в частности к сведениям о социально-экономическом, возрастном, образовательном, культурном положении опрошенных. Устанавливается функциональная зависимость между обоими рядами. Этим работам не присуще и от них не требуется знание природы и механизмов психических процессов. Их практическая польза подчас неоспорима. Так, большой опыт статистического изучения общественного мнения, включая и идеологические и психологические компоненты последнего, в общем весьма ценен. Все это относится к области так называемых социальных исследований или конкретной социологии. Методом опросов, анкет и тестов можно ориентироваться также в домашнем бюджете тех или иных слоев населения, в их бюджете времени, в предпочтении тех или иных видов транспорта, в распространении тех или иных заболеваний. Легко видеть, что к социальной психологии имеет касательство лишь часть этих разнообразных статистических рядов и среднестатистических обобщений. Да и те затрагивают лишь психические следствия, а не механизмы их образования.

Между тем, если мы хотим, чтобы социальная психология была действенной, практически эффективной наукой, надо тщательно изучать теоретические, фундаментальные вопросы именно механизмов формирования особенностей психики человека в той или иной общественной среде. Все развитие науки, и особенно в последнее столетие, показало вред игнорирования внутренних, глубинных механизмов осуществления тех или иных закономерностей. Так, в биологии оказались абсолютно не правы те, кто препятствовал изучению физических и химических механизмов биологических явлений, думая, что это равносильно “сведению” биологии к низшим формам движения материи.

На деле специфика биологического нимало не ущемляется и не ограничивается познанием физических и химических процессов, совершающихся в живом веществе. Столь же не обоснованно опасение отдельных социологов, как бы социальная психология не “свела” социологические законы к физиологическим и психологическим. Социальная психология не покушается на объективные законы общественно-экономической жизни. Она изучает механизмы психического взаимодействия людей, поведение которых в конечном счете детерминировано этими социологическими законами.

Мы перескочили бы не только психологический, но и социальный механизм, если бы безоговорочно приняли версию о появлении одинаковых социально-психических черт у серий людей из-за одинаковости причин вне всякого контакта.

Конечно, есть и такие ряды. Например: самоубийство — в известном смысле это психический акт. Можно его изучать статистическими методами, исходя из представления, — в общем верного, — что самоубийцы не общаются между собой, не составляют общности, а приходят к одинаковому поступку вследствие более или менее одинаковых причин. Впрочем, даже этот самый крайний пример не строг, ибо, хотя взаимное заражение отнюдь не относится к важнейшим причинам самоубийств, все же самоубийца отчасти руководствуется и знанием подобных случаев, в отдельные же моменты отмечены и подлинные психические эпидемии самоубийств, провоцируемых уже в большой степени неодолимой силой подражания.

И в других случаях почти всегда ряды одинаковых социально-психических явлений не представляют картины полной изолированности каждого из них. Но взаимодействие между ними сплошь и рядом носит характер не одновременный, а цепной, растянутый во времени. Мы отмечали, что именно цепным способом формируются нередко те или иные элементы общественного настроения, которое тем не менее может трактоваться как некое “мы”.

Обобщая, можно теперь разделить встречающиеся в опыте социально-психические общности на четыре типа.

1. Непосредственно наблюдаемой общностью является, конечно, такая, все члены которой лично знают друг друга или, если речь идет о толпе, об аудитории, зрительном зале, хотя бы одновременно видят или слышат друг друга. Такие общности и привлекают преимущественное внимание буржуазной социальной психологии. Но на деле они встречаются не очень часто, при этом интересуют таких исследователей либо в виде первобытных общин и орд, либо в виде малоорганизованных и вовсе аморфных скоплений и толп людей. Гораздо важнее для изучения современности учесть такие общности этого типа, как бригада, цех или целое предприятие небольшого размера. Сюда же принадлежат деревня, колхоз. В школе это — класс, в вузе — по ток или группа. Сведение объекта социальной психологии преимущественно к этой модели (при всей ее полезности) толкнуло буржуазных социальных психологов к предпочтению самых малых групп, которые незаконно называют первичными: семьи, кружка друзей или даже столь недолговечных, как кучка людей, непосредственно общающихся где-нибудь в очереди, на улице, в вагоне и т.д.

2. Возьмем противоположную модель общности: члены ее в большинстве не знают друг друга, не связаны между собой непосредственно, но сознают свою принадлежность к ней, поскольку имеют общий с другими центр, олицетворяющий данное “мы”. Таким центром может являться правительство, партия, идеолог, лидер, вождь, авторитет или группа таковых. Эта модель очень важна, когда речь идет о весьма многолюдной общности, такой, как класс или нация, где число людей, лично знакомых между собой и не посредственно взаимодействующих, ничтожно мало сравнительно с общей ее численностью. Такая модель отражает, разумеется, лишь отдельную сторону реальной жизни. Но надо помнить, что такой тип “централизованной” социально-психической взаимосвязи без прямых контактов всех со всеми возможен и отвечает некоторой жизненной реальности.

3. Возможна общность, которая существует не в пространстве, а только во времени. Это — передающееся от одного к другому настроение. В абстрактном случае оно может распространяться не веерообразно, а только по цепи. Такая цепная форма, как уже отмечалось, характерна в предельном случае для того “мы”, которое называется настроением.

4. Некоторый разрыв между предыдущими тремя типами в действительной жизни устраняют не только многие переходные и смешанные формы, но еще такое специфическое явление, как знакомство, — своего рода малая группа непосредственно взаимодействующих людей в пределах большой общности. Социология и психология знакомства заслуживают специального изучения. Сюда относятся, между прочим, церемонии и нормы первого знакомства — посредничество третьего лица, называние своего имени, прикосновение (рукой, губами, носом), “вдыхание запаха” у некоторых народов; сюда же относятся нормы и обычаи поддержания знакомства — взаимные посещения, угощения, дарения и пр. Каналы знакомства — вот где нередко таится разгадка “одинаковости” мнений, вкусов, склонностей и других черт психики. Вернемся к примеру крестьян или фермеров в современном капиталистическом обществе. Справедливо, конечно, что одинаковое хозяйственное положение в конечном счете объясняет одинаковые тенденции формирования их психологии и идеологии. Но реализуется эта закономерность все-таки не поодиночке у каждого из них. Даже птицы учатся летать друг у друга, а не достигают этого каждая на индивидуальном опыте! Возможность и необходимость определенного типа крестьянской психологии становится действительностью лишь благодаря их взаимным визитам, знакомствам, праздникам, обрядам, беседам. Пусть это — хуторяне, живущие каждый со своей семьей на значительном расстоянии от других, — тем глубже психологический эффект от редких и важных наездов друг к другу. Гости! Без этого понятия поистине не проникнуть во всю кровеносную систему социально-психического общения. Это разносчик заразы. Поэтому-то социолог-статистик обычно не прав, когда думает, что речь идет о каких-то “одинаковых” психических явлениях. Он просто не видит, что многое распространяется и формируется путем соприкосновения, личных контактов в пределах лиц “одного круга” — принадлежащих, как правило, к одному классу, сословию, роду деятельности, к одному возрасту и полу, к одному вероисповеданию, к одному политическому течению, к одному народу.

Так сглаживается мнимая пропасть между социально-психическими явлениями гомогенными и гетерогенными, т.е. возникающими в силу общения или в силу одинаковости положения, принадлежности каждого из них порознь к одной объективной социальной категории. Четыре перечисленных типа дают возможность понять, что и в пределах огромных объективных общностей, как класс или нация, только через соприкосновение людей и рождается социальная психология.

Остается отметить еще одно затруднение, в которое как будто попадает социальная психология по мнению сторонников взгляда, что мыслима лишь одна психология — психология личности. Наблюдения педагогов показывают и обследования путем определенных приемов опроса подтверждают, что в каждом детском коллективе есть любимец или любимица. Сплошь и рядом это не тот ребенок, который выдвинут на роль звеньевого, старосты и т.д. Вот видите, говорят приверженцы чисто индивидуального метода рассуждения, мальчик или девочка обладает притягательностью, поэтому выдвигается в число любимцев, другой не обладает этими качествами и не становится любимцем. Следовательно, в основе всего лежат индивидуальные особенности личности. Вот видите, отвечает на это сторонник социальной психологии, оказывается, в любом детском коллективе вы обнаруживаете выделение любимцев. Исчезнет данный мальчик, данная девочка — любимцем рано или поздно будет кто-то другой. Значит, более или менее неизменным остается данное явление коллективной психологии. Оказывается, есть такие закономерности, когда можно менять индивидов, а остаются какие-то системы, ряды людей.

Это заставляет снова вернуться к идее статистических закономерностей, но под другим углом зрения. На современном уровне развития науки понятие статистических, или вероятностных, закономерностей приобрело такую важную роль, что и историкам, имеющим дело с массовид-ными явлениями, не обойтись без него. Историк уже не может ныне рассматривать массу как сумму личностей, индивидов, хотя бы и признавая, что психика каждого из них чем-то детерминирована. Историк нуждается и в познании структуры, где эти индивиды в огромной степени взаимозаменяемы. Она же детерминирует основные черты их психики, даже и саму необходимость неодинаковости или неповторимости личностей.

Возможно ли существование личности вне общества?

Как отмечено во Вступлении к этой книге, в нашей психологической науке пока остается дискуссионным вопрос: является ли психическое взаимодействие людей в той или иной общности, в коллективе чем-то вторичным, добавочным по отношению к психике каждого индивида?

Поясним, что под психологией личности, или общей психологией, у нас, разумеется, никто не разумеет какую-то внесоциальную психику. В широком смысле всякая научная психология человека является социальной психологией, ибо психика личности в огромной степени обусловливается общественно-исторической средой. Не изучая последнюю, мы навряд ли найдем что-либо большее, чем описание анатомии человеческого мозга, его общих функций, а также типов нервной системы.

Мы уже сделали шаг к ответу на указанный дискуссионный вопрос, когда признали, что отношение “мы и они” глубже и первичнее, чем отношение “я и ты”. Парные отношения типа “я и ты” — не кирпичики, из которых строится социальная сторона психики, напротив, они — ее почти предельный концентрат. Что же касается относительного одиночества человека, то ведь в условиях лабораторного психологического эксперимента за этим одиночеством кроются предварительная инструкция испытуемому со стороны экспериментатора или какая-либо его сигнализация, следовательно, парные отношения по типу “я и ты”. Углубляясь еще дальше в человека, находящегося наедине с самим собой, мы спускаемся в кратер, на дне которого кипят силы социальной жизни, борются воздействия разных общностей. Как мы уже заметили, даже самое простое деление чувств на приятное и неприятное связано не только с индивидуальной физиологией, но и с принципом “мы и они” — “наше и чужое”.

Справедливо, конечно, что люди отличаются друг от друга врожденными темпераментами или характерами, типами высшей нервной деятельности. Это не обществом им дано, а скорее воздействует на их роль в обществе. Но это и не определяет главного в личности. Личность человека в большой степени формируется тем, каким он себя задумал в ходе развития. В самосознании и самооценке человека налицо постоянное сравнение себя с мысленным замыслом, примеривание себя на него, и его на себя. Они всегда не тождественны, но чаще пригоняются друг к другу, чем расходятся, и важнее всего именно пригонка личности к модели — к творческому замыслу. Без какой-то самооценки не бывает личности: еще нет личности, пока нет вопроса “кто я?” Себя соотносят с кем-то вне себя — существующим или мнимым. Человек как бы смотрит на свои поступки и помыслы в зеркало. Он или узнает в нем то “мы”, к которому отнес себя, или с ужасом обнаруживает в зеркале “они”. Вне этого постоянного сопоставления себя с чем-то себе не тождественным, с образами разных человеческих общностей, нет и личности. Что же первичнее?

Для пояснения обоих возможных логических путей подступа к этой проблеме возьмем такой пример. Упоминавшееся наблюдение Маркса о том, что контакт и соревнование рабочих в мануфактуре вызывает повышение энергии и индивидуальной дееспособности, может породить двоякое объяснение. Один психолог скажет, что эта обстановка общения провоцирует добавочное нервное возбуждение, повышающее интенсивность труда выше естественного для человека уровня. Другой психолог, опираясь на объяснение, бегло намеченное самим Марксом, что человек по самой своей природе есть животное общественное, попробует развить эту идею: контакт при коллективном труде увеличивает индивидуальную дееспособность лишь постольку, поскольку отсутствие этого общественного условия снижает индивидуальную дееспособность человека ниже естественного для него уровня.

Психологическая наука сегодня еще не готова дать окончательный ответ на этот дискуссионный вопрос. Но некоторые распространенные представления, мешающие поиску, можно устранить с надежным фактическим основанием.

Пытливые умы издавна задавались загадкой: разовьются ли у человека речь, ум, способности, если бы он со дня рождения рос в полной изоляции от других людей? Другая сходная загадка: если нормально развитого человека поселить в изоляции от людей, например, на необитаемом острове, утратит ли он, сохранит или даже, может быть, разовьет свои человеческие качества?

В изложение науки о социальной психологии, в качестве ее пропедевтики, обязательно должно входить изложение фактов, эмпирически отвечающих на эти вопросы.

В XVIII в. великий естествоиспытатель Карл Линней, впервые отважившийся включить вид “человек разумный” (Homo sapiens) в систематику животных, выделил в качестве вариации (или разновидности) этого вида “человека одичавшего” (Homo ferus), иными словами, те несколько известных к его времени случаев, когда дети человека были вскормлены вне человеческой среды дикими животными. Хотя Линней и не помышлял о сущности того скачка, который отделяет человека от животных, эта рубрика почти вплотную ставила перед читателем такой вопрос. Уже в средние века знали несколько случаев такого рода. Ко времени Линнея их число значительно возросло, некоторые случаи были совсем недавние и довольно достоверные. Обобщение Линнея гласило, что в этих случаях одичавший человек не обладает речью и человеческим сознанием, даже ходит на четвереньках.

За исключением некоторых деталей, данное Линнеем описание детей, выкормленных животными, в общем оказалось правильным и подтверждено в дальнейшем новыми и новыми фактами, хотя каждый из них и представляет изумительную редкость. Это как бы бесценные эксперименты, поставленные самой природой и необычным стечением обстоятельств[288].

Всего науке в настоящее время известно более тридцати подобных случаев.

Во всех достоверных случаях похитителями и “воспитателями” были дикие хищные животные, чаще всего волки, но в некоторых случаях медведи и даже леопард. Промелькнувшие в печати сообщения о детях, подобным же образом похищенных и выращенных обезьянами, при тщательной проверке оказались ошибочными. Следовательно, литературный образ Тарзана не имеет под собой даже отдаленной биологической основы. Тогда как, наоборот, образ Маугли заимствован Киплингом из сведений, известных среди населения Индии, хотя и преломленных, разумеется, через призму художественной фантазии.

Почему же только хищники? Биологическая основа ясна: потерявшая почему-либо своих детенышей самка, похитившая человеческого ребенка для еды (индусские женщины во время полевых работ нередко оставляют детей на опушке), в последнюю минуту оказывается жертвой своего материнского инстинкта. Дав раз пососать своего молока, она уже все легче повторяет это снова и снова, оберегая приемыша как собственное потомство. Однако самым решающим является то, что хищные звери после кормления молоком продолжают кормить своих детенышей, притаскивая им в берлогу мясную пищу. Вот этот инстинкт хищников — “приемных родителей” — и спасал похищенных человеческих детей. Высокая приспособляемость человеческого мозга сказывалась в том, что ребенок, усвоив крики и повадки, вызывавшие у животного соответствующий рефлекс, принуждал его кормить себя таким образом на протяжении двух, трех и более лет.







Сейчас читают про: