double arrow
Что такое древнегреческая « калокагатия» ?

Калокагатия (греч. «калос» — прекрасный, «агатос» — добрый) — совокупность достоинств, всеобщих, принятых «добродетелей», делающих их носителя грека-мужчину признанным членом об­щества (сначала гетерии, содружества, затем по­лиса — города-государства), чтимым, достойным славы и признания и соответственно воспринима­емым в качестве носителя общественного блага, добра, а потому и как воплощение прекрасного. Первоначально «калой, кагатой» (мн. ч.) служило выражением военного (и слитного с ним граждан­ского) превосходства, которое использовалось в поэмах Гомера для обозначения лучших («аристой», «агатой») аристократов в противоположность массе, толпе («какой», плохим). В дальнейшем «калокагатия» воспринимается как идеал граж­данских достоинств, соответствующих интересам, специфике и исторической эволюции античного полиса. В частности, переходу от «военных» (ари­стократических) добродетелей — мужество, сме­лость, отвага к «мирным» (полисным) — справед­ливость, разумность, рассудительство. Превраща­ясь в идеал полисного воспитания, в цель подго­товки граждан полиса-, военные и гражданские добродетели сливаются в обобщенном, а значит подлинном (для греков подлинно то, что есть об­щее, не единичное, типичное, а не его индивиду­альные отклонения) облике воина-гражданина, которым теперь становится не всадник-аристок­рат, а пехотинец-гоплит и гребец на судне. Слия­ние военных и гражданских добродетелей как основная цель воспитания и формирования челове­ка соответствовала специфике античного полиса как своеобразного союза вооруженных мужчин, гражданской корпорации, гражданской общины, т.е. поселения, в котором над родовыми нормами взаимоотношений и передаваемыми от поколения к поколению родовыми нормами («тесмой») стали преобладать принятые, установленные и равнообязательные для всего населения законы — «номой». В соответствии с этим город как укрепленное по­селение превращается в город-государство. Антич­ный идеал гражданина-воина породил в истории западной мысли иллюзию «гармонического раз­вития личности», слияния телесного развития и нравственного совершенства.




Иногда так калокагатия и характеризуется — как «совершенство и телесного сложения, и духовного нравственного склада», объединение эс­тетического и этического достоинства, «прекрасно­го (kalon) и «доброго» (agathon). Между тем не­льзя говорить о таком объединении, поскольку в греческом понимании красоты не было и такого разъединения. Для греков все полезное, нужное, а потому и редкое, недоступное всем или нечасто встречающееся, и было прекрасным. И простова­тый софист Гиппий в диалоге с Сократом так и говорит о прекрасном, объединяя в своем понима­нии прекрасного и прекрасный горшок, и прекрас­ную кобылицу, и прекрасную девицу. Но и до Гиппия и Сократа поэт Феогнид писал: «Что прекрасно, то приятно, что не прекрасно — прият­ным не является». И поэтесса Сапфо вторит ему почти теми же словами: «Прекрасный, как видим, есть хороший (agathos), а хороший вместе с тем будет прекрасным (kalos)». Да, греки ценили и понимали красоту, но красоту не в отрыве от по­лезной сущности вещей, а как благо, как есте­ственное выражение порядка вещей, природной целесообразности, пользы, которую человек вос­принимает с восхищением, удивлением и призна­нием, т.е. человек от природы наделен способно­стью отличать прекрасное от безобразного и ви­деть доброе (а оно всегда прекрасно) и злое (а оно всегда безобразно). Добро как полнота жиз­ни, как природное совершенство всегда захваты­вает, зачаровывает человека, объясняет ему, во имя чего он живет: так красота Елены заставля­ет старцев говорить о ней как о женщине, ради которой стоило вести войну.



Другое дело, что красота и украшательство могли быть и без добра: Ксенофан смеется над привычками колофонян носить прекрасные пур­пурные одеяния; сладкоголосые сирены увлекают проплывающих мимо них путников на гибель. Но добро всегда прекрасно, а зло всегда безобразно.

Лучше всего этот эстетический (и одновремен­но этический) принцип виден в сцене спора Одис­сея с Терзитом в собрании ахейцев. Воссоздается достойный (прекрасный) образ Одиссея, удержи­вающего ахейцев от постыдного (безобразного) поступка — бегства от стен Трои.

Подлинные греки прекрасны своим обликом и делами, которые неразрывно слиты. Встречающиеся в сражении Главк и Диомед выполняют свой долг во имя чести и славы, но слава н честь — это одно­временно право занимать почетное место на пиру, на лучшую часть военной добычи и право владеть тучными пастбищами и лучшими землями.

Античность не знает добра, блага, одетого в скромные, простые одеяния, самоистязания и не­полноты, ущербности. Жизнь полна сил и изоби­лия, и это есть добро и благо. Очарование, гармо­ния космоса — это и есть красота. Космос — это порядок вещей, который наблюдается человеком, и этот порядок содержит прекрасное, это и есть пре­красное устройство. Человек, удивляясь и восхи­щаясь, сам живет в соответствии с мерой и красо­той, тем благом, которое присутствует в космосе. Отсюда греческие представления о созидательности, о «пайдейе» (обучение граждан), о «лучших мужах» — победителях состязания — «агона». С переходом приоритета от военных добродетелей к мирным утверждается мысль о духовной красоте (и ее отличии от физической). Ее развивал, в част­ности, Сократ. Но красота вещей и самой души связывается по-прежнему с природой, природной целесообразностью, а не с духовным абсолютом, которого античность не знает. Да и сам Сократ го­ворит о прекрасном то же самое, что говорил и о добре. И в этом смысле калокагатия остается иде­алом в достижении природного совершенства.






Сейчас читают про: