double arrow

Глава пятая АКТ I: 1905-1923


Встряска, 1905-1917/1918

Восточная Европа конца XIX в. уже несколько десяти­летий отличалась гораздо меньшей стабильностью, чем западная часть континента. Причины нестабильности крылись не только в экономической отсталости, попытках преодолеть ее, провале этих попыток и наступающем вслед за тем разочаровании, как утвер­ждал Беренд, впрочем, вполне справедливо определивший кри­зисный характер данного региона Европы1.

Тут, скорее, имела место настоящая линия сейсмического на­пряжения, на которой сочетание своеобразных национальных, экономических, социальных, религиозных, политических и идео­логических факторов обусловило появление феноменов, пред­ставлявших собой отнюдь не просто крайнюю и потому, как уже говорилось, наиболее яркую форму того, что происходило на За­паде. Эти феномены зачастую несли в себе кое-какие новые чер­ты, и впоследствии, в XX столетии, им суждено было получить распространение в большей части Европы, а после распада коло­ниальных империй - и на других континентах.

Османская империя была важнейшей, хотя и не единственной критической точкой на вышеназванной линии, являясь неотъем­лемой частью единой цепи, на всех звеньях которой незамедли­тельно отражались потрясения, переживаемые одним из них. Мадзини, например, сразу после австро-итало-прусской войны 1866 г. отмечал тесную связь судеб Турции и Австрии, указывая,




1 Berend I.T. The Crisis Zone of Europe. An Interpretation of East-Central European History in the First Half of the Twentieth Century. New York: Cambridge University Press, 1986.

139

что крах первой повлечет за собой падение второй и положит ко­нец существованию двух «политических аномалий», которые, ро­дившись вместе, должны вместе и погибнуть.

Через несколько лет многие из политических деятелей, которые после победы русских над турками искали в Берлине способ реше­ния восточного вопроса, т.е. постепенного разрушения Османской империи, пришли к такому же выводу, заметив, что подобное ре­шение ставит на повестку дня проблему империи Габсбургов. Не­смотря на то что великие державы постарались тогда сдержать ту­рецкий кризис, помогая Стамбулу хотя бы частично оправиться от катастрофического поражения, турки все же, как известно, лиши­лись в Берлине около трети территории и пятой части населения. Судьба Турции, таким образом, была предрешена, и это — после не­ожиданных поражений в Италии и Германии — сильно усугубило тревогу Австрии, сыгравшую, по словам Алеви, решающую роль в 1913-1914 гг.: именно она заставила Вену, которую обычно нелегко было расшевелить, первой выступить против Сербии — дабы избе­жать конца, постигшего Стамбул2.

Как вскоре показал 1905-й год (а периодические польские вос­стания, крестьянские бунты и террор позволяли понять и рань­ше), другой критической точкой была Российская империя. Она в то время стремилась экспансией на Восток компенсировать уни­жение, перенесенное в Крыму, а затем в Берлине; эта-то дорога и привела ее к столкновению с Японией, поражению - и первому крупному революционному потрясению.



Сосредоточив свое внимание на Османской и Российской им­периях, мы можем заглянуть дальше и увидеть, как система госу­дарств, зародившаяся в Европе, постепенно охватила весь осталь­ной мир, подтолкнув древнейшие восточные государства к попыт­кам преобразования с целью выдержать конкуренцию с Европой и избавиться от угрозы превратиться в колонию.

Именно интерпретация истоков первой мировой войны, дан­ная Алеви, считавшим, что корни ее — на Востоке, а точнее, в по­ражении России в войне с Японией, позволяет нам расширить та­ким образом наши исторические горизонты. В открывающейся перспективе, учитывая также и роль, сыгранную впоследствии ре­волюционными событиями, 1905-й год скорее представляется

2 Masaryk Т.О. L'Europe nouvelle. Paris, 1918. P. 91; Halevy E. L'ere des tyrannies. Paris: Gallimard, 1938. P. 187.

140

истинной начальной датой рассматриваемого нами грандиозного конфликта, нежели 1912-й; поэтому, после некоторых колебаний, я и выбрал за отправную точку в своих рассуждениях его, а не бо­лее непосредственную и традиционную дату формального откры­тия военных действий в Европе.



Победа японцев, первое крупное поражение, нанесенное бе­лым людям представителями «низшей расы», всколыхнули всю Азию, сильнее всего отозвавшись там, где устойчивее были мест­ные элиты, старые и новые, и властные традиции, способные по­служить резонатором. В 1906 г. в Персии убили шаха, «продав­шегося русским». В 1908 г. поднял голову и стал набирать силу индийский национализм, а в Стамбуле захватили власть младо­турки, чье националистическое крыло с восторгом встретило из­вестие о победе японцев (а конституционалистское - о револю­ции в царской России). В 1912 г. настал черед Китая: Сунь Ятсен положил конец существованию «самой древней из крупнейших военных монархий мира», провозгласив республику под лозунгом «демократия, национализм, социализм» (что в наших глазах при­обретает особый смысл и значение). Даже в Африке малые элиты прозападного толка, порождение колониализма — в основном британского, с новой силой и конкретностью стали задаваться вопросом о том, «как цветному народу победить великую белую державу»3.

Здесь мы видим первый всплеск той волны, что поднялась во всю мощь в результате первой мировой войны, а затем достигла своей кульминации после второй, повторяя, в известном смысле и с некоторым запозданием, процессы, протекавшие в Восточной Европе.

Однако победа Японии потрясла не только Азию и «третий мир», как его потом станут называть. Самым сильным и непосред­ственным откликом на нее стала «русская» революция 1905 г. Ка­вычки здесь совершенно необходимы, как напоминает Андреас Каппелер. Если рассматривать царскую Россию в ее имперских масштабах (а иначе и нельзя), то события, потрясшие ее в 1905 г., во многом представляются запоздалым восточным отзвуком той «весны народов», что пронеслась по Центральной и Восточной

3 Halevy E. L'ere des tyrannies. P. 186 ss.; Ziircher E.-J. Turkey. A Modern History. London: I.B.Tauris, 1998. P. 93; Davidson B. The Black Man's Burden. Africa and the Curse of the Nation-State. New York: Times Books, 1992. P. 40.

\

141

Европе в 1848 г. Еще в 1895—1900 гг. из 59 уличных демонстраций, прошедших в империи, только три состоялись в собственно рус­ских губерниях (тогда как в Польше — 25, в Прибалтике и на Ук­раине — 9). Летом же 1905 г., при относительном спокойствии, ца­рившем в России, подавленной бесконечными поражениями и событиями Кровавого воскресенья 9 января (через несколько дней после падения Порт-Артура), на западных и южных окраи­нах империи уже шла чуть ли не настоящая гражданская война с национальной окраской (так, например, в Прибалтике в первую очередь бунтовали против немецких баронов). Даже если взять ра­бочие стачки — наиболее сплоченно поднялись Варшава, Лодзь и Рига, да и жертв беспорядков, включая погромы — еврейские, ар­мянские, азербайджанские, на окраинах было гораздо больше, чем в центре. Вдобавок революция дала новый импульс чисто нацио­нальным движениям среди народов империи, впервые показав пример того, что будет происходить в будущем при каждом кризи­се российской наднациональной государственной системы4.

При всем том, конечно, не стоит забывать, что в последующие месяцы волна протеста перекинулась в собственно русские города и регионы, заставив царя идти на уступки, и вот тогда-то, как позднее в 1917 г., разразилась действительно русская революция, ход и судьба которой, однако, были теснейшим образом связаны с событиями, разыгрывавшимися на периферии. Размышления об этой революции как раз и подвели Ленина к открытию о том, что можно использовать национальные и крестьянские движения (со­циал-демократия, напомним, традиционно считала крестьянские бунты «реакционными»), дабы совершить революцию, пусть не такую, какой все представляли ее себе до сих пор, но которая, как он надеялся, со временем приведет к той же цели.

Многогранность событий 1905 г. — современные стачки и волне­ния городского плебса, крестьянские восстания и «буржуазные» де­мократические требования — помогла также Парвусу и Троцкому сформулировать упоминавшиеся выше теории комбинированного развития и революции как длительного многоэтапного процесса, в основе которых тоже лежало новое понимание революции.

4 Kappeler A. La Russie, empire multiethnique. Paris: Institut d'etudes slaves, 1994. P. 280-290. Роль национальных окраин империи в революции 1905 г. подчеркивал еще Сетон-Уотсон: Seton-Watson H. The Russian Empire, 1801-1917. Oxford: Clarendon Press, 1967. P. 554-559.

142

Между тем лихорадка, охватившая Восток, совпала по времени с вырождением национальных движений и их либерально-демо­кратических идеологий на Западе, к чему привело, как мы пом­ним, осознание необходимости государственного строительства, наиболее острое в некоторых странах ввиду испытанных пораже­ний и национальных унижений и повсеместно питаемое в начале XX в. новым ощущением силы и могущества, рожденным необы­чайным демографическим и экономическим ростом.

Слабость младотурок, открывшаяся сразу после революции, в частности, вновь подняла восточный вопрос. Первой восполь­зовалась этим Италия Джолитти, «пацифистская и демократи­ческая», но при этом полная сил, как потом напишет Вольпе, терзаемая воспоминаниями об Адуа и терпящая, по словам на­ционалистов, постоянные унижения от Франции на севере Аф­рики, а потому ставшая колыбелью национализма нового типа, собственно, такого же, какой возобладал среди младотурецких лидеров.

В 1911 г. вспыхнула ливийская война, в результате которой Италия оккупировала также острова Додеканес, что свидетельст­вовало о силе и живучести венецианского имперского мифа, усту­павшего в наследии «рисорджименто» лишь мифу римскому (и сыгравшего потом немалую роль в авантюристической и противо­речивой итальянской политике на Балканах). Но, так или иначе, победа итальянцев ясно показала новым балканским государст­вам, и в первую очередь Сербии, что есть возможность отбросить турок в Азию.

Программа альянса сербов, греков и болгар спровоцировала первую балканскую войну — один из плодов нашей авантюры в Ли­вии, формально положившую начало конфликту, сотрясавшему Европу все сорок последующих лет. Уже в следующем году раздел добычи — отвоеванных у турок территорий — между победителями привел к новой стычке, причем каждая сторона предпринимала по­пытки этнических чисток, предвещавших по своей жестокости дальнейшие эксцессы такого рода, происходившие на огромных пространствах континента в течение тридцати лет5.

5 Стоит прочесть отчет тогдашней комиссии Фонда Карнеги. См.: The Other Balkan Wars. A 1913 Carnegie Endowment Inquiry in Retrospect with a New Introduction and Reflections on the Present Conflict by George F. Kennan. Washington, D.C.: Carnegie Endowment for International Peace, 1993.

143

В ближайшее же время наиболее интересные, с нашей точки зрения, последствия наступили в Османской империи, раньше других европейских империй испытавшей на себе двойное дейст­вие войны и поражения. Она обратилась к «национал-социали­стическим» решениям программы младотурок, в результате чего националистическое их крыло разгромило и подвергло репресси­ям конституционалистов. В 1913г. правительство, продолжая про­поведовать свободный обмен, стало проводить политику «освобо­ждения» экономики от влияния иностранцев, и особенно местных христиан.

В последующие месяцы эта политика радикализировалась, не без влияния упоминавшегося выше Парвуса. Переехав в Турцию, он стал там не только миллионером, но и одним из авторитет­нейших советников турецких националистов по вопросам эконо­мической политики. Критикуя с марксистских позиций либерист-скую наивность последних, он подчеркивал полуколониальное положение Османской империи и рекомендовал в качестве про­тивоядия более энергичные меры в духе экономического нацио­нализма.

Уже в 1914 г., после официального провозглашения политики построения «национальной экономики» (Mill! iktisat) по немецкой модели, было объявлено о временном прекращении платежей по внешнему долгу и вышел закон, обязывающий греческих и армян­ских предпринимателей писать вывески и вести документацию на турецком языке. Одновременно против последних была развернута террористическая кампания, официально противозаконная, но проводившаяся в жизнь тайной организацией «Te§kilat-i Mahsusa» («Особая организация»), сформированной из добровольцев, отли­чившихся в войне с болгарами, под командованием Энвера-паши и подчинявшейся комитету из небольшого числа лиц, который, буду­чи также незаконным, втайне определял политику правительства. За короткое время около 130 тыс. греческих промышленников и коммерсантов были вынуждены покинуть страну, а их предприятия отошли к такому же числу турок. Радикализация, спровоцирован­ная войной и поражением, и ослабление конституционалистского крыла младотурок привели к установлению в империи, которую уже контролировала группа революционеров, первого однопартий­ного режима в истории Европы XX в.

Конечно, в силу того, что он был первым, а также в силу осо­бенностей и отсталости Османской империи и идеологии младо-

144

турок, которые все-таки оставались ближе к тайному обществу, чем к партии в современном смысле слова, этот прототип «тота­литарного» государства был несовершенен и отличался большим своеобразием. Тем не менее, и в нем можно найти некоторые черты, характерные для всех последующих режимов такого рода. Наличие внутри движения тайной группы с конспиративными замашками и приход ее к власти некоторым образом воспроизво­дили историю правления якобинцев во Франции, но в то же вре­мя предвосхищали то, что вскоре должно было произойти в СССР, где большевики - тоже скорее секта, чем партия, — пра­вили, всячески стараясь соблюдать «конспирацию» (слово, при­несенное ими из опыта тайной борьбы против царизма и озна­чавшее некий свод правил секретности, которым руководствова­лась власть в своих действиях и который начиная с 1919 г. стал расширяться и ужесточаться)6. Показательно и сочетание закон­ных и незаконных мер, использование государством террора при осуществлении программы «национализации» (в буквальном смысле) экономики.

Вступление в мировую войну заставило турецкий режим ужесто­чить эту политику. Тогда стало усиливаться влияние государства на экономику, постепенно «освобождаемую» от «чужаков» и реорга­низуемую (во всяком случае, как предполагалось) в направлении создания зачатков корпораций. Всего через несколько месяцев по­сле начала войны была осуществлена первая из крупнейших массо­вых операций по этнической и социальной чистке, характерных впоследствии для всех европейских родичей нового государства, рождавшегося на обломках Османской империи7.

Между тем победа над этой последней, а затем — над бывшими союзниками при разделе добычи воодушевила сербский национа­лизм, после успехов на юге обративший свое внимание и свою энергию на север, т.е. на австрийцев в Боснии. В такой атмосфере, всего через несколько месяцев после победоносного завершения второй балканской войны, и вызрело сараевское покушение. Рез­кая реакция Австрии, подстегнутая, как мы знаем, страхом

6 Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917-1933. М.: РОССПЭН: 2001. Р. 35-36.

7 Ziircher E.-J. Turkey. P. 127 ss.; Ahmad F. Vanguard of a Nascent Bourgeoisie: The Social and Economic Policy of the Young Turks, 1908-1918 // Social and Economic History of Turkey (1071-1920) / Ed. by O.Okyar, H.Inalcik. Ankara: Meteksan, 1980. P. 336—337. Парвус тогда сотрудничал в газете «Turk Yurdu» («Турецкая родина»).

145

разделить судьбу Турции и быть вытесненной сербами с Балкан, после того как она уже была вынуждена уйти из Италии и Герма­нии, запустила цепную реакцию, приведшую через несколько не­дель к взрыву.

Вот в каком смысле вспыхнула на Балканах и пришла с Востока война, ставшая потом известной как первая мировая, а в действи­тельности прежде всего общеевропейская и превратившаяся в та­ковую благодаря существованию огромных сейсмически опасных районов, составлявших Восточную Европу по Мизесу. Этот вихрь увлек за собой все империи, оказавшиеся в поле действия его цен­тростремительной силы, а его ответвление в Эльзасе и Лотарингии во многом помогло втянуть в него и великие западные державы. Разумеется, я не хочу преуменьшить роль, которую сыграла здесь неоднократно упоминавшаяся «слепота» западных элит, и тем бо­лее не отрицаю существования на самом Западе горючего мате­риала в виде, скажем, тех молодых энтузиастов, что во всех стра­нах с радостью спешили на призывные пункты, помогая «разжи­гать... пожар», который поглотил большую часть из них, а «значи­тельное меньшинство» (по выражению Дино Гранди) превратил в «каннибалов»8. Но мне, опять-таки вслед за Алеви, все же кажет­ся, что на Востоке не только появился непосредственный повод для конфликта, но и скрывались главные его причины9. Запад, благодаря огромным силам, накопленным противниками, разве что послужил усилителем, фактором, превратившим «обычную»

8 См. о роли такой молодежи в Италии: Grand! D. II mio paese. Ricordi autobiografici. Bologna: II Mulino, 1985. P. 50, 78. Схожая судьба ожидала их сверст­ников, разжигавших пожар революции в России. В 1937 г. в управляемом канни­балами Советском Союзе Пятаков в своем последнем слове после вынесения ему смертного приговора, возможно, написанном за него другими людьми, но оттого не менее знаменательном, сказал: «И вот я перед вами весь в грязи, раздавленный своими же преступлениями, лишившийся всего по собственной вине, — человек, потерявший свою партию, не имеющий друзей, потерявший семью, самую душу свою потерявший» (цит. по: Graziosi A. A New, Peculiar State. Explorations in Soviet History, 1917-1937. Westport, Conn.: Praeger, 2000. P. 1).

9 Л.Б.Нэмир, критикуя тех, кто видел причины войны в Антанте и англо-гер­манском соперничестве, писал, что «в действительности войну породил страх юго­славов перед Габсбургской монархией и ее политикой на Балканах; если и была на Западе какая-то дополнительная причина, ее следует искать в надеждах немцев на то, что мы [т.е. англичане] останемся нейтральными, - иначе говоря, не в существо­вании у нас обязательств перед Францией, а в их неопределенности» (Namier L.B. In the Margin of History. New York: Books for Libraries Press, 1969. P. 14).

146

войну, которая вовсе не была неизбежна, а лишь возможна, учи-тыная нараставшую напряженность, - в величайшую бурю, какую мало кто ожидал или был в состоянии предвидеть.

Именно из-за немецкой, английской и французской мощи са­мые крупные и решающие сражения происходили на Западе. И, однако, на Востоке война носила гораздо более радикальный характер в политическом, социальном и национальном отноше­нии. Если, с одной стороны, никто не ставил под вопрос сущест­вование французского, германского или итальянского государства и речь шла самое большее о судьбе какого-то региона и изменении некоторых границ, то с другой - судьба империй и народов, под­чиненных им или конфликтующих с ними и друг с другом, мгно­венно оказалась тесно связана с исходом войны. Как можно было догадаться уже по опыту балканских войн, от него зависело, какое государство выживет, какое родится (и с какими границами). Судьба, постигшая армян в 1915г., показала, что от него зависела даже участь той или иной народности. В частности, те из них, ко­торым обстоятельства помешали тогда построить собственное го­сударство, стали главными жертвами последующих событий.

По тем же причинам на Востоке война также несла более силь­ную идеологическую нагрузку. Там она казалась «с самого начала войной за свободу народов», писал Алеви, соглашаясь в этом с Ле­ниным, по мнению которого к востоку от Рейна в центре кон­фликта стоял национальный вопрос. Подобно многим национал-демократическим лидерам, Ленин был убежден, что этот вопрос можно достаточно скоро удовлетворительно разрешить. Как пока­зали дальнейшие события, за этой надеждой, какие бы формы она ни принимала, стоял один из великих идеалов XIX столетия, в по­следний раз в таких масштабах овладевший Европейским конти­нентом (гораздо более слабый и эфемерный призрак его возник потом только в 1989 г.), - убеждение, что движение наций, говоря словами Масарика, есть «одна из могучих сил демократии»10.

О том, что это не чистая иллюзия, свидетельствовал тот простой факт, что обретение национальной независимости в общем удовле­творяло требования большинства населения того или иного регио­на или элит, выступавших от его имени, решая в то же время

10 Halevy Е. L'ere des tyrannies; Graziosi A. Alle radici del XX secolo europeo // Mises L. von. State, nazione ed economia. Torino: Bollati Boringhieri, 1994. P. XXXIII; Masaryk T.G. L'Europe nouvelle. P. 2.

147

кардинальную проблему собственного государства. С этой точки зрения, как утверждали и Масарик и Ленин, борьба за самоопреде­ление в действительности означала борьбу за демократию и свободу народов (сильнее всего подобная тождественность проявилась вновь после второй мировой войны, во время деколонизации).

Однако, как мы знаем, на многонациональных территориях и там, где не существовало четко определенных исторических и гео­графических границ, победа демократии и свободы частенько (и очень быстро) превращалась в свою противоположность, лишний раз доказывая, что у национально-государственной идеи есть своя оборотная сторона. Пострадавшими в первую очередь оказыва­лись национальные или религиозные меньшинства, сохранившие­ся на освободившихся территориях, для которых победа демокра­тии, т.е. интересов (в том числе и национальных) большинства населения, могла стать катастрофой". К тому же из-за трудностей, с которыми сталкивалось новое государство, нередко и всему его населению приходилось затем в большей или меньшей степени поступаться своей свободой.

Для «демократических государств, которые только-только на­чали нарождаться», приходя на смену «аристократическим госу­дарствам-угнетателям», писал Масарик, очень велик риск переро­ждения, связанный и с их идеологией, и со свойствами населения, и с непрочностью и примитивностью большей части их элит, а также с теми условиями, в которых они рождались на свет и дела­ли первые шаги.

Признаки перерождения «демократической» войны «за свободу народов» появились, не дожидаясь окончательной победы новых государств с их национальными претензиями. На Востоке первая мировая война быстро приняла форму всеобщего движения про­тив имперских наций, сопровождавшегося, как и в случае изгна­ния турок с Балкан, которое завершилось в 1912г., проявлениями величайшей жестокости и мстительности и породившего среди почувствовавших угрозу народов-хозяев также чрезвычайно жест­кую реакцию и самые неприятные идеологические схемы. В част­ности, война представлялась первым этапом конфликта между славянами и немцами вместе с их союзниками из-за господства на рассматриваемых территориях, что в действительности имело

11 Здесь мы видим классический, но особенно трагичный пример токвилевской антиномии увеличения демократии и утраты свободы.

148

место. Такой интерпретации, которую еще в 1874 г. предвосхитил великий чешский историк и патриот Ф.Палацки, придерживались в 1913 г. и фон Мольтке, бывший тогда начальником германского генштаба, и демократ Масарик12.

Само собой разумеется, конфликт такого рода не мог не приоб­рести совершенно другие черты, нежели на западном фронте, по­тенциально — гораздо более ужасные. Как предвещала уже вторая балканская война, борьба против имперских наций легко была спо­собна превратиться (как часто и бывало) во всеобщее сведение сче­тов с участием прежде угнетенных этнических и/или религиозных меньшинств. Достигнув своей кульминации после развала великих многонациональных государств, это сведение счетов породило но­вые волны более или менее вынужденных миграций в придачу к тем, что начиная с 1914 г. были вызваны стремлением убежать от войны (на Востоке они шли более оживленно, чем на Западе), а так­же политикой великих империй, стремившихся «этнически» обезо­пасить свои границы во время конфликта (к этой политике мы скоро вернемся), и, наконец, хаосом, наступившим после их крушения.

Война и в данном случае по-своему обеспечила продолжение процессов, шедших в предыдущие десятилетия благодаря урбани­зации и индустриализации и связанных с передвижениями насе­ления, которые быстро приняли ярко выраженный национальный характер (вспомним о завоевании немецких городов богемцами и словаками, итальянских городов в Далмации - хорватами и пр.). Но теперь эти перемещения происходили совсем иначе и стали более массовыми, насильственными и резкими. С этой точки зре­ния, можно сказать, что на Востоке во время первой мировой вой­ны был зафиксирован первый пик того «переселения народов» в Европе XX в., достигшего затем своей кульминации в 1939—1947 гг.,

12 Halevy Е. L'ere des tyrannies. P. 187; Taylor A.J.P. The Straggle for Mastery in Europe, 1848-1918. Oxford: Clarendon Press, 1954. P. 496. Масарик, после того как было основано чехословацкое государство, предпослал одной из глав своих ме­муаров (Masaryk Т.О. La resurrection d'un Etat. Souvenirs et reflexions, 1914-1918. Paris: Plon, 1930) «пророчество» Палацки, согласно которому в схватке славян с немцами победят первые благодаря союзу с врагами Германии на Западе. Масари­ку вторил тогда, например, Рудольф Надольны, впоследствии посол Германии в СССР (Nadolny R. Germanisierung oder Slavisierung? Berlin: Stollberg, 1928). Нитти тоже был убежден, что первая мировая война по сути представляла собой «кон­фликт между германскими и славянскими расами» (Nitti F.S. L'Europa senza pace. Firenze: Bemporad, 1921. P. 114). Ср. также: Graziosi A. Alle radici del XX secolo europeo. P. XXXVI.

149

которое является одним из центральных событий исследуемой нами войны-революции13.

Масштабы, которые это «переселение народов» приняло уже в 1921—1922 гг., помогают понять, как важно и целесообразно всегда помнить, что великая европейская война XX столетия с самой пер­вой своей фазы была также и революцией, что и отразил Масарик даже в названии своих военных мемуаров, озаглавленных «Мировая революция» (Svetova revoluce). В более классическом и убедительном виде данный тезис сформулировал Алеви в 1929 г. Отметив «рази­тельное сходство» понятий войны и революции и то, как трудно во многих случаях отличить одно от другого (в пример не случайно при­водились национальные революции), он добавил, что все великие судороги Европы Нового времени были одновременно войнами и революциями: и Тридцатилетняя война, и великая война (как ее на­зывают англичане) 1792—1815 гг. с Наполеоном. Впрочем, еще рань­ше него Вольпе заметил, что «большинство считало революцию и войну разными, даже противоположными вещами, поэтому многие революционеры выступали против войны, якобы отвлекающей от желанной революции, а многие консерваторы стояли за войну, яко­бы отвлекающую от проклятой революции; на взгляд же наиболее прозорливых людей, а затем в реальной действительности очень ско­ро оказалось, что революция и война - почти одно и то же»14.

Конечно, эта революция, особенно в ближайшей перспективе, оказалась совсем не такой, как ожидали демократические ее участ­ники. Турати15, назвавший ее впоследствии кровавой реакцией, а участников-демократов - «обманутыми историей», во многом был прав, и не только в отношении тех черт, которые она приобрела в Италии (сошлюсь здесь на интерпретации войны и порожденных ею режимов как отката в спенсеровском понимании данного слова). Но даже при таком откате первая мировая война (и не только в том, что

13 См., напр., о том, что касается России: Gatrell P. A Whole Empire Walking. Refugees in Russia during WWI. Bloomington: Indiana University Press, 1999.

14 Halevy E. L'ere des tyrannies. P. 173-187; Volpe G. L'ltalia in cammino. Roma -Ban: Laterza, 1991. P. 209. В 1944 г., размышляя о столетии, прошедшем с 1848 г., Нэмир также добавил, что «массовое насилие принимает две формы, известные под названиями войны и революции; но они тесно связаны друг с другом - обе расша­тывают политические структуры, и одна открывает дорогу другой» (Namier L. 1848: The Revolution of the Intellectuals. Oxford: Oxford University Press, 1993. P. 31-32).

15 Филиппе Турати (1857-1932) - один из основателей Итальянской социали­стической партии, лидер ее реформистского крыла. — Прим. пер.

150

касгшось передвижения населения) была революцией сама по себе, а также началом и первым этапом той революции величайшего значе­ния и величайших масштабов, которая продолжалась в 1930-е гг. в условиях кажущегося мира и, наконец, завершилась третьим актом, вновь принявшим форму грандиозного вооруженного конфликта.

Эта война-революция в трех актах, которую Джустино Фортуна-то16 уже в 1915 г. в письме к Сальвемини17, упрекая его за то, что тот встал на ее сторону, охарактеризовал как драму, что продлится «как минимум полстолетия»18, изменила и внутреннюю структуру Евро­пы, и ее положение в мире. Она вызвала крах государств и империй с вековой историей и появление десятков новых государств; обозначи­ла переход в решающую фазу великого процесса «этнической чист­ки» и уничтожения народов-хозяев, начавшегося в предыдущем сто­летии; привела к исчезновению целых социальных слоев и в корне подорвала устойчивость «старого режима», которая была столь ха­рактерна для нашего континента; мобилизовала крестьянские обще­ства, усилившиеся после десятилетий демографического и экономи­ческого роста, но разочарованные его медленными темпами и ценой, которую приходилось за него платить; обусловила глубочайшие из­менения в природе и роли (в том числе экономической) государства; стала причиной значительных модификаций в структуре семьи, и прежде всего — в системе ролей и взаимоотношений ее членов и т.д.

Остановимся пока на ее первом акте. Первой мировой войне как революции была свойственна собственная жизнь и динамика: она берет свое начало от балканских войн (но мы знаем, что в бо­лее общем смысле отправной точкой служит 1905-й год), а закан-

16 Итальянский мыслитель, политический деятель, выступавший за реформы на юге Италии. — Прим. пер.

17 Гаэтано Сальвемини (1873-1957) - видный итальянский историк, социалист, антифашист. - Прим. пер.

18 Rossi-Dona M. Gli uomini e la storia. Roma - Bari: Laterza, 1990. P. 15. В 1914 г. Алеви написал в письме к другу гениальные слова: «О войне немного могу тебе сказать. Она будет продолжаться... Думаю, эту войну нельзя будет считать закон­чившейся, пока не настанет день решительного поражения центральных импе­рий; 2. для того чтобы достичь такого результата, потребуются не недели или ме­сяцы, а годы. Не думаю, чтобы я сильно ошибался, когда говорил о 25 годах; 3. го­воря о возможности столь длительной войны, я всегда имел в виду, что она будет прерываться периодами ложного мира, непрочного мира, временными передыш­ками». Алеви ошибался только в том, что, предсказывая периоды ложного мира, символом которых стал Версальский договор, предполагал, будто они будут в пользу Германии (цит. Р.Ароном в: Halevy E. L'ere des tyrannies. P. 279—280).

151

чивается в 1922—1923 гг. — победами фашизма в Италии и Ататюр-ка над греками, окончанием эпохи военного коммунизма, разрухи и крестьянской войны в СССР, а также кризисом в Германии в следующем году, вылившимся осенью в попытки революции крайних правых и крайних левых.

Эта война-революция оказала сильнейшее воздействие на все элементы, о которых мы говорили, ослабив одни и усилив другие, изменив ход уже разворачивающихся процессов и сформировав в точках их пересечения новые гибриды и подлинно новые и свое­образные феномены, например, упоминавшиеся выше деспотиче­ски-тиранические режимы чрезвычайно агрессивного толка. Не будь ее, «зародыши» этих феноменов, которые можно обнаружить еще в XIX в., вероятно, не только не стали бы, а даже и не казались бы таковыми. Как подчеркивали, например, Мосс и Де Феличе, именно травма, нанесенная войной, главным образом способство­вала тому, чтобы «из давно посеянных семян вызрел плод фашиз­ма», в противном случае, может быть, никто и не стал бы исследо­вать «прецеденты», с такой проницательностью обнаруженные Стернхеллом. То же можно сказать и о большевизме, чья победа и столь же стремительная, сколь неожиданная трансформация были бы немыслимы без войны и последующей гражданской войны.

Слова Вольпе, приведенные в главе 2, напоминают нам, что многие лидеры и идеологи этих движений в общем думали так же, и критика, косвенным образом адресуемая Кершо и Левином при рассмотрении германского опыта Фюре, неоднократно повторяв­шему, что первая мировая война есть «основная матрица тотали­тарных систем», неубедительна, поскольку не учитывает связь ме­жду первым и вторым (а затем и третьим) актами европейской войны-революции XX в.19

19 De Felice R. Le interpretazioni del fascismo. Ban: Laterza, 1971. P. XV ss.; Stern-hell Z. Ni droite, ni gauche. Bruxelles: Complexe, 1987; Stalinisme et nazisme. Histoire et memoire comparee / Sous la dir. de H.Rousso. Bruxelles: Complexe, 1999. P. 27-28; Stalinism and Nazism. Dictatorships in Comparison / Ed. by l.Kershaw, M.Lewin. Cambridge — New York: Cambridge University Press, 1997. Два первых зала грандиоз­ной Выставки фашистской революции,.открывшейся в Риме в 1932 г., были по­священы войне, «представленной в ее творческом и "героическом" аспекте, как великое событие... которое позволило вновь окрепнуть наиболее мощным силам "рисорджименто" и сделало возможным "единственное в своем роде, ни с чем не сравнимое, истинное и доподлинное чудо" фашизма» (курсив мой. — А.Г.). См.: Gentile E. И culto del Littorio. Roma - Ban: Laterza, 1993. P. 222.

152

Как и почему первая мировая война сыграла такую роль и в та­ких масштабах? Мы уже знаем, что причину огромного значения, которое она имела, следует искать в силе, накопленной Европой в течение XIX в. В очень неглупой, хотя и противоречивой книге Джордж Лихтхейм, например, справедливо заметил:

«Трения, приведшие к взрыву в 1914 г., принципиально ничем не отличались от тех, что служили причиной других европейских пожаров в прошлом. Изменился характер общества... Корни не­ожиданных последствий казавшегося в 1914 г. достаточно тради­ционным спора из-за гегемонии в Европе кроются в социально-экономических переменах [но не только], ставших заметными уже в 1900 г. Индустриализация в Европе достигла такого уровня, что позволяла мобилизовать на борьбу миллионы людей на беспреце­дентно долгий срок».

Иными словами, именно великие перемены, о которых шла речь во второй части, включая политические и демографические (способствовавшие накоплению большого количества энергии даже в наименее развитых регионах континента), во много раз увеличили продолжительность, интенсивность, тяжесть и жесто­кость войны, а следовательно, и ее дестабилизирующий эффект20.

Что касается смысла произведенных войной трансформаций — уже Ранке отмечал теснейшую связь характера (а значит, добавим, практики и идеологии) государства и условий его рождения. Пер­вый, по его словам, определяется «природой вещей и обстоятель­ствами момента, гением и счастливой судьбой — все идет в дело...»21. Это правило справедливо для всех исторических фено­менов, и особенно было справедливо для новых государств, соз­данных первой мировой войной в Восточной Европе, а также для тех, что возродились в новом облике на ее границах либо во время войны и сразу после нее (в России, Турции, Италии), либо через несколько лет (в Германии), но благодаря тем же, запущенным войной механизмам. (Германская империя и германское общество были настолько прочны, что понадобился еще один удар в допол­нение к тем, что нанесли Германии поражение и Версаль. Но мы знаем, что и этот второй удар, как предсказывали в свое время

20 Lichtheim G. Europe in the Twentieth Century. New York: Praeger, 1972. P. 105 passim.

21 Laue Т.Н. von. Leopold Ranke. The Formative Years. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1950. P. 167.

153

Кейнс и Нитти, имел тесную связь с решениями, принятыми по­бедителями в Версале22.)

«Природа вещей» и «обстоятельства момента» определяли вы­бор пути и для отдельных людей, и для государства. Иными слова­ми, война создала новые условия, требующие определенных моде­лей поведения взамен прежних, и тем самым изменила направле­ние эволюционного процесса.

Учитывая саму природу вооруженного конфликта, порождае­мое им насилие, бойню на фронте, вендетту в тылу, участие мил­лионов молодых европейцев во взаимном истреблении — вспом­ним, что в войну погибли около 9—10 млн солдат, из них по 15— 16% мобилизованных французов и немцев (пехотных офицеров в обоих случаях свыше 30%), 25—27% румын и турок, 37% сербов и т.д., — руководство этим истреблением со стороны элит и кадров большинства государств континента, приходится признать, что война произвела отбор, главным образом и по преимуществу нега­тивный (конечно, если руководствоваться в первую очередь нрав­ственно-интеллектуальными, а не политическими критериями), особенно с точки зрения ближайшей перспективы, поскольку со временем картина усложняется23.

Этот отбор шел в направлении «брутализации», о которой гово­рил Мосс, чью книгу французы, возможно поневоле, озаглавили «De la Grande Guerre au totalitarisme. La brutalisation des societes europeennes» («От Великой Войны до тоталитаризма. Брутализа-ция европейских обществ»)24. Впоследствии ее еще обострили гра­жданские войны и конфликты при попытках перестройки госу­дарства, имевших место по окончании мировой войны.

22 Keynes J.M. The Economic Consequences of the Peace. London: Macmillan, 1919. Впрочем, рассуждения Нитги (L'Europa senza pace) порой превосходят кейнсов-ские по своему уровню.

23 О фронтовом опыте см.: Keegan J. The Face of Battle. A Study of Agincourt, Waterloo and the Somme. London: Penguin Books, 1976. Недавний пересмотр реалий конфликта см.: Audoin-Rouzeau S., Becker A. 14-18. Retrouver la guerre. Paris: Gal-limard, 2000. Сравнительно более высокие потери в Турции и на Балканах были вызваны в том числе низким уровнем медицины и плохим обращением с ранены­ми и пленными.

24 Речь идет о переводе книги: Fallen Soldiers. Reshaping the Memory of the World Wars. New York: Oxford University Press, 1990. Ср. также: Bartov O. The Eastern Front, 1941-1945. German Troops and the Barbarisation of Warfare. New York: St. Martin's Press, 1986.

154

На территории бывшей царской России, к примеру, граждан­ская война, по справедливому замечанию Кершо и Левина, приня­ла характер «чуть ли не геноцида»: для усмирения крестьян Тамбов­ской губернии новое государство применяло голод, отравляющий газ и массовые расстрелы, в Крыму после бегства Врангеля отряды особого назначения тысячами казнили бывших бойцов белой ар­мии и сочувствующих белым. Сами белые и повстанческие кресть­янские отряды не уступали: первые в масштабах, вторые в жестоко­сти (Махно, например, помимо красных и белых принялся заодно вырезать меннонитские колонии на побережье Черного моря). В такой атмосфере, благоприятствующей самым жестоким и безжа­лостным, вооруженные группировки и банды разных национально­стей также стали сводить между собой счеты по новым правилам, применяя принцип коллективной ответственности, т.е. выбирая свои жертвы по самым общим и нечетким, а значит, примитив­ным - невзирая на флер современности, набрасываемый на них квазинаучными категориями, на которые они порой опирались, -критериям принадлежности к той или иной этнической или соци­альной группе, тому или иному вероисповеданию и т.д.25

Вот откуда тот «реакционный» аспект — возврат к насилию и произволу — большей части повсеместно произведенных войной трансформаций, из-за которого Турати отказался квалифициро­вать их как «революцию» (ибо это понятие воспринималось как позитивное), хотя их революционный характер трудно отрицать.

Прежде чем остановиться на основных из этих негативных трансформаций, следует вспомнить, что даже в ближайшей пер­спективе хватало позитивных изменений, составивших демокра­тическое содержание конфликта.

В первую очередь война способствовала утверждению равно­правия женщин, с 1917 г. получивших право голоса в большинстве европейских стран. Вместе с тем в этот же период можно наблю­дать снижение, по крайней мере в количественном отношении, остроты проблемы меньшинств в Восточной Европе (подсчитано, что с появлением новых государств их процент от общего числа населения уменьшился вдвое: если в 1914 г. около половины граж­дан и подданных восточноевропейских государств представляли собой «меньшинства», то после войны только четверть населения Восточной Европы жила в государствах, где доминировала другая

25 Грациози А. Великая крестьянская война в СССР. С. 14 и ел.

национальность26). На большей части континента совершился пе­реход земли в руки крестьян, причем на Востоке это стало еще од­ним шагом в направлении ликвидации народов-хозяев и значи­тельной части традиционных аристократических элит.

Добавим сюда признание со стороны государства в индустриа­лизированных обществах роли профсоюзов в руководстве рабочей силой и проекты развития социального государства, зачастую мо­тивированные необходимостью позаботиться о нуждах бойца и его семьи. Поэтому-то и можно утверждать, что война — как в США, так и в Европе - предвосхитила кое-что из опыта, реализованного впоследствии политикой «Нового курса» и народных фронтов, ус­корив процессы национализации снизу и сверху, т.е. интеграции новых социальных слоев в жизнь государства и завоевания его этими слоями (я уже говорил о том, как развитие социального го­сударства, воспринявшего элементы, вызванные к жизни войной, в сочетании со старыми социалистическими принципами, проис­ходило также в фашистской Италии и нацистской Германии. СССР - несколько другое дело, там свою роль сыграл не столько военный опыт, сколько прямая связь революционного законода­тельства с социал-демократическими традициями, правда, с окон­чанием нэпа де-факто и де-юре последовали радикальные бифур­кации в сфере социального законодательства).

Как известно, война, кроме того, пусть и в достаточно ограни­ченном масштабе, позволяла предугадать возможность и потенциал вмешательства государства в сферу экономики с совершенно ины­ми, новыми целями - регулирования, а не индустриализации, как раньше, и с той силой, о какой уже дал понятие экономический на­ционализм. Благодаря осмыслению этого опыта, как и последую­щего опыта строительства советской системы (прямого потомка во­енной экономики), родились гипотезы Кейнса о функционирова­нии общих экономических механизмов и возможности для государ­ства манипулировать ими, чтобы противостоять кризисам, повы­шать уровень занятости и развивать социальное государство, чему содействовало и упоминавшееся выше широкое вовлечение «масс» в общественную жизнь. Здесь, как и в том случае, когда речь шла о связанной с этим социальной политикой, мы возвращаемся к об­щим истокам так называемых новых тотальных, в количественном

26 Pearson R. National Minorities in Eastern Europe, 1848-1945. London: Macmil-lan, 1993. P. 147 ff.

156

и качественном отношении, государств (если пользоваться катего­риями Шмитта). Но эти общие истоки не должны мешать нам ви­деть фундаментальные различия между ними, пусть даже мы долж­ны вместе с Мизесом признать сходство функционирования неко­торых механизмов в экономиках, где главную роль играло государ­ство (неважно, чем объяснялось и на что было направлено его вме­шательство), и общую для них недостаточную эффективность и производительность, особенно в длительной перспективе, в сравне­нии с экономиками, по преимуществу рыночными.

Наконец, война положила начало первой очевидной для всех фазе кризиса европейского господства. Его первыми ласточками стали несколькими годами раньше Адуа и Цусима, теперь же этот процесс ускорил вихрь саморазрушения, увлекший самих евро­пейцев. Немалый вклад внесла сюда излюбленная риторика побе­дителей, хотя антиимпериалистический энтузиазм Вильсона и американцев и приводил в замешательство европейских союзни­ков. Проповедуя борьбу против абсолютизма, милитаризма и уг­нетения народов, за свободу, демократию и национальное само­определение, они тем самым дали новый импульс национально-освободительным движениям, которые могли теперь вербовать новые военные кадры среди колониальных войск, посылаемых на европейские фронты. Само использование державами-победи­тельницами при разделе добычи, отобранной у побежденных, тер­мина мандат свидетельствовало, что по крайней мере в сознании части элиты великих европейских колониальных империй дни империализма и колониализма были сочтены.

Вернемся, однако, к главным негативным аспектам последст­вий войны. Некоторые из них представляли собой оборотную сто­рону уже описанных нами феноменов. В глазах международной общественности использование термина «мандат», например, лишь выставляло в еще более неприглядном свете лицемерие анг­личан и французов, которые, не думая отказываться от прежней практики, продолжали расширять свои империи, проповедуя при этом свободу народов.

Если в количественном отношении доля национальных мень­шинств действительно уменьшилась, то положение их в новых го­сударствах, любой ценой желавших быть национальными, во мно­гих случаях ухудшилось. Победа большинства и, следовательно, демократии вела порой к новым преследованиям, направленным без разбора как против представителей привилегированных преж-

/57

де меньшинств, так и против членов групп, которые всегда были бесправными.

Даже земельный вопрос, остававшийся, особенно (но не толь­ко) в Восточной Европе, несмотря на то что на первый план бла­годаря идеологии выставлялся конфликт между трудом и «капита­лом», главным яблоком раздора, приобрел иные черты и формы, чем в 1914 г. Если, например, в царской России еще до войны, в силу общего экономического прогресса, наиболее способные или удачливые крестьяне приобрели значительную часть земли, остав­ленной в 1861 г. за помещиками и церковью, благодаря чему улуч­шилось их собственное положение и повысилась производитель­ность сельского хозяйства, то аграрная революция 1917-1918 гг. отличалась крайней жестокостью и уничтожила не только поме­щичьи имения и крупную современную собственность, но и луч­шие крестьянские хозяйства. Ярость крестьян, подогретая четырь­мя годами войны и лишениями, которые остановили и даже обратили вспять процесс улучшения условий жизни на селе, обру­шилась на иллюзорную, как стало ясно впоследствии, мишень — сильно сократившуюся часть земли, еще остававшуюся в руках го­родов, церкви и помещиков, — и вместе с крупными землевладе­ниями и олицетворяемым ими старым режимом смела с лица зем­ли государство, исторически на них опиравшееся, открыв дорогу жесточайшему соперничеству за право заменить его, причем участ­никами этой борьбы стали протогосударства, гораздо более агрес­сивные, чем только что разрушенная система.

На западных окраинах империи, совпадавших с большей ча­стью Мизесовой Восточной Европы и линией фронта, где бушева­ла война, крестьянское восстание к тому же быстро стало отли­чаться не только свирепой жестокостью, но и стихийным нацио­нал-социализмом, обратившись против «чуждых» с этнической или религиозной точки зрения господ, городов и групп (в первую очередь, хотя и не исключительно, против евреев)27.

Еще более интересную и в первое время после войны абсолют­но превалирующую оборотную сторону некоторых позитивных феноменов представляли собой модификации, произведенные войной в структуре и образе действий государств, как старых, так и тех, чьему рождению она способствовала.

27 Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918—1919. М.: Аиро-ХХ, 1997.

158

Необходимость сосредоточить все силы на обеспечении воен­ных нужд и укрепить собственные структуры, дабы выдержать удар, повсюду привела к тому, что в ходе процесса этатизации, начавше­гося еще в предыдущие десятилетия, произошел скачок, позволив­ший говорить уже о появлении качественно новых феноменов. С точки зрения экономики, например, постепенная интенсифика­ция мобилизации, поскольку война затянулась и превратилась в войну на износ (как живой силы, так и техники), все более и более способствовала захвату государством командных позиций в этой сфере, в результате чего в функционировании экономики про­изошли значительные изменения и она начала приобретать черты некой деформированной листовской Nationalokonomie (националь­ной экономики) или, точнее, фихтевского закрытого государства.

Найдя таким образом еще один аргумент в оправдание своей поддержки «патриотических мер», многие социалисты, охвачен­ные воодушевлением, видели в постепенном распространении контроля со стороны государства на транспорт, внешнюю торгов­лю, ключевые отрасли промышленности явный признак того, что война приносит во все воюющие страны «определенную дозу со­циализма», и с удовлетворением наблюдали, как благодаря росту государственного спроса уменьшается безработица, а благодаря политике правительства, старающегося поддерживать социальный мир, профсоюзы приобретают все больший вес на предприятиях. При этом они, однако, закрывали глаза на тот факт, что повыше­ние уровня занятости и стабильный уровень производства нахо­дятся в прямой связи с нуждами военной промышленности, и предпочитали не замечать явлений, свидетельствующих о все бо­лее частом применении методов принуждения и в сфере экономи­ки: например, более широкого использования принудительного труда (и не только среди военнопленных), организации в концен­трационных лагерях «трудовых батальонов» - эта инициатива была моментально подхвачена и получила большое развитие, по­скольку военнопленные для всех представляли собой проблему.

По словам Алеви, некоторые социалисты-реформисты даже надеялись тогда, что война сотворит чудо и в день, когда наступит мир, Европа обнаружит, что «прочный режим государственного социализма и одновременно синдикализма оказался достигнут» без всякой революции. Но, как заметил Бухарин, «война разом подняла проблему государственной власти» и перед революционе­рами, показав им «колоссальное значение самого государства как

экономического фактора. Со всей очевидностью выявилась роль всеобъемлющих государственных организаций: не жизнь общест­ва, а жизнь государства вышла на передний план».

Свой урок относительно власти государства в области эконо­мики не замедлили извлечь также экономисты и «буржуазные» по­литики. В Англии, к примеру, Кейнс начал прозревать суть обще­го функционирования экономики и возможность сознательно влиять на него, а Освальд Мосли — тогда еще блестящий и много­обещающий молодой лидер, близкий к лейбористам, а впоследст­вии основатель Британского союза фашистов — опираясь на свой опыт работы в министерстве снабжения, выступил с идеей, что го­сударство, способное гарантировать полную занятость и рост зара­ботной платы в военное время, должно и может делать то же самое и во время мира28.

Наконец, повсеместная необходимость мобилизовать также на­учный аппарат разных стран усилила в каждой из них существо­вавшее еще в предыдущие десятилетия взаимопроникновение го­сударства, науки и промышленности, особенно военной, придав ему новые черты. В сочетании с необходимостью максимально ра­ционализировать перевод хозяйства на военные рельсы и исполь­зование имеющихся ресурсов это вызвало к жизни новые формы сциентистской идеологии, претендующей на то, чтобы реоргани­зовать на научной основе все общество. Они включали некоторые элементы американского Scientific Management (научного менедж­мента) и важные идеи европейского социализма, как реформист­ского, так и революционного, и породили на свет движение сто­ронников планирования, у которого в начале следующего десяти­летия очень многое почерпнула сталинская идеология (но, конеч­но, не практика)29.

Как случилось и во время великой войны 1792—1815 гг., воору­женный конфликт привел также к образованию новых крупных неомеркантилистских блоков, наполнив новым смыслом понятие Mitteleuropa (Средняя Европа) и дав прообраз реалий, которым в последующие десятилетия станет подчиняться большая часть

28 Halevy E. L'ere des tyrannies. P. 193 ss.; Bucharin N.I., Pjatakov G.L. The Eco­nomics of the Transition Period / Ed. by K.J.Tarbuck. London: Routledge, 1967. P. 67; Graziosi A. Alle radici del XX secolo europeo. P. LXXXII.

29 Noble D. America by Design. Oxford: Oxford University Press, 1977; Salsano A. In-gegneri e politici. Dalla razionalizzazione alia «rivoluzione manageriale». Torino: Einaudi, 1987.

160

континента и остального мира. Восстановившееся влияние нео­меркантилистских идеологий быстро проникло даже на родину либеризма и привело к созданию в 1931 г. зоны английских им­перских интересов. Последним и, может быть, наиболее ярким его выражением после второй мировой войны стал СЭВ, экономиче­ская организация стран советского блока.

Попытки консолидации и рационализации со стороны госу­дарства делались также в управлении населением, особенно в об­ласти национальной и этнической политики.

В некоторых случаях такие попытки были продолжением мир­ных довоенных процессов: и в Польше, и в Прибалтике немецкие и австро-венгерские оккупанты, не без нажима католиков и соци­ал-демократов в парламентах, поощряли, например, определен­ные формы самоуправления, использование национальных язы­ков, развитие отдельных национальных культур с помощью школь­ного образования, театральных коллективов, публикаций на ли­товском и идише (языке, образованном на основе средневекового немецкого диалекта). Конечно, такая политика плохо сочеталась с насильственным изъятием ресурсов для военных нужд централь­ных империй и зачастую казалась просто обманом, пустой декора­цией, тем более раздражающей, что принципы ее резко контра­стировали с реалиями оккупации, нередко жестокой. Поэтому она в конце концов потерпела крах, однако не стоит забывать, что в ноябре 1916 г. немцы и австрийцы провозгласили независимое Царство Польское, в управлении которым участвовал и Пилсуд-ский, пока не очутился в тюрьме — в основном в результате разно­гласий относительно пути государства, очень скоро оказавшегося марионеточным. В Литве попытка установить некую форму мест­ного самоуправления, ориентирующегося на Германию, тоже окончилась провалом, и по тем же причинам, которые обусловили неудачу Польши. Но здесь, даже больше, чем в Польше, немецкая администрация относилась к развитию национальностей благо­склоннее, чем предшествовавшая ей царская. В частности, благо­даря влиянию высокопоставленных германских функционеров ев­рейского происхождения и близости немецкого языка к идишу, который оккупационные власти объявили официальным языком еврейской общины, поощряя создание современной системы школьного образования на этом языке, несомненно улучшилось положение евреев — царское правительство их преследовало и в 1915 г. запретило любые публикации на идише или иврите. На

161

I

Украине, правда, на довольно короткое время, с приходом немцев стал возможен первый более или менее продолжительный опыт национального правительства, признанного, как воображали цен­тральные державы, даже русскими в Брест-Литовске. Однако этот опыт был сорван и дискредитирован политикой хищнической эксплуатации местных ресурсов, проводившейся германским вер­ховным командованием, особенно Людендорфом30.

Как показал крах усилий немцев и австро-венгров, действи­тельность войны больше располагала к авторитарной и репрессив­ной политике в сфере управления населением, и прежде всего меньшинствами. И в этом случае осуществление такой политики в условиях роста насилия и брутализации мгновенно привело к ка­чественному скачку в практике, которая отнюдь не была неизвест­на Европе XIX в. (и не только Европе).

Первые признаки того, что могло случиться в дальнейшем, появились в Российской империи, которая, как только разрази­лась война, прибегла к политике дискриминации и насильствен­ного перемещения населения, стремясь очистить прифронтовые районы от ненадежных элементов, каковые определялись главным образом, хотя и не исключительно, с помощью этнических крите­риев — по ним судили о степени верности той или иной нацио­нальности или опасности, которую она собой представляет.

Но такая практика, ударившая в первую очередь по сотням ты­сяч немцев и евреев, проживавших в империи, и распространен­ная затем на оккупированную австрийскую Галицию (где постра­дали также униатские элиты), вовсе не являлась исключительным достоянием Российской империи: напротив, это была стандартная процедура. Еще до войны генеральные штабы имперских армий (напомним, что все так называемые европейские нации-государ­ства стояли тогда во главе колониальных империй) имели обыкно­вение классифицировать рекрутов и подчиненные народы по сте­пени надежности и обращались в ними соответственно тому, какое место они занимали в подобной классификации. С началом войны везде применялись «профилактические» меры на основе этих критериев, с большей или меньшей жестокостью, яростно

30 Roshwald A. Ethnic Nationalism and the Fall of Empires: Central Europe, Russia and the Middle East, 1914-1923. London: Routledge, 2001. P. 118-122; Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине. С. 39—75; Fedyshyn O.S. Germany's Drive to the East and the Ukrainian Revolution, 1917—1918. New Brunswick, N.J.: Rutgers University Press, 1971.

162

или дисциплинированно, в зависимости от степени цивилизован­ности и гуманности людей и правительств, отдающих приказы, и властей и подразделений, их выполняющих, а также от ситуации и условий, сложившихся в том или ином регионе3'.

Такого же рода соображения руководили оккупационными войсками после победы: особые отделы итальянской армии в только что завоеванной Истрии, например, тоже обосновывали предложения интернировать того или иного нового подданного королевства с помощью категорий «югославский пропагандист», «италофоб», «наши непримиримые враги», «питает самые враж­дебные чувства» и т.д. Правда, депортировано, в основном на ост­рова Тирренского моря, было не более нескольких сотен человек, и большинство из них через год вернулись домой32.

Несколькими годами раньше та же логика побудила немецких военных советников обсуждать с турецкими союзниками вопрос о том, как быть с армянской угрозой в тылу во время войны с Рос­сийской империей. Но в Османской империи их советы пали на почву, подготовленную долгой цепью унижений и традициями жес­токих погромов, и к ним прислушалась группа националистов, по­желавшая решить проблему христианских меньшинств, особенно армянского, «раз и навсегда» (выражение, ставшее затем типичным для Европы XX в.). После поражения при Сарыкамыше в январе 1915 г. головка тайного комитета младотурок приняла решение пе­реселить всех армян, особенно анатолийских, в сирийскую пусты­ню. Депортация, начатая весной и продолжавшаяся и в следующем году, повлекла за собой сотни тысяч жертв — не вынесших лише­ний, павших от руки курдских банд и преступных бандформирова­ний, на милость которых были отданы армяне (впрочем, в резне участвовали и регулярные войска). Турецкие источники, отрицаю-

31 Holquist P. «Information is the Alpha and Omega of Our Work»: Bolshevik Surveillance in Its Pan-European Context // The Journal of Modern History. 1997. Vol. 69. P. 415-450; Idem. To Count, To Extract, To Esterminate: Population Statistics and Population Politics in Late Imperial and Early Soviet Russia // Empire and Nation in the USSR / Ed. by R.Suny, T.Martin. Oxford: Oxford University Press (in print); Gatrell P. A Whole Empire Walking; Roshwald A. Ethnic Nationalism and the Fall of Empires. P. 116—127; Lohr E. Enemy Alien Politics Within the Russian Empire During World War I: Ph.D. Thesis. Harvard University, 1999.

32 D'Alessio G. Una comunita plurietnica nel passaggio dallo stato multinazionale allo stato nazionale: italiani e croati a Pisino tra Austria e Italia: Tesi di dottorato. Universita di Napoli «Federico II», 2001. P. 167 ss.

163

щие сколько-нибудь намеренный геноцид и всячески выпячиваю­щие роковую роль дезорганизации и криминального элемента, оп­ределяют количество жертв в 200 тыс. чел. Армянские — говорят о более чем миллионе убитых, подчеркивают, что геноцид совершал­ся по воле турецкого правительства и в операции участвовали по крайней мере некоторые высокопоставленные немецкие офицеры, чему есть документальные свидетельства. Лучшие исследования по­следних лет насчитывают 600-800 тысяч жертв и признают как факт решающую роль некоторых главных лидеров младотурок, осо­бенно Талат-паши, которые «хотели "разрешить" восточный во­прос, истребив армян», и воспользовались депортацией как при­крытием для своей операции33.

Уровень насилия, которым отличалась потом и гражданская война в бывшей Российской империи, и ежедневные «регулярные» бойни на разных фронтах (в 1914-1918 гг. каждый день погибали и пропадали без вести 900 французов, 1300 немцев, 1459 русских и т.д.), и операции по «зачистке траншей», часто осуществлявшиеся доб­ровольцами (их окованные железом дубинки до сих пор выставле­ны во многих европейских музеях), сделал первую мировую войну истинной предвестницей, а точнее — началом ужасов второй. Чер­чилль писал: «За любое нарушение правил человечности и между­народного права отплачивали репрессиями, нередко длительными и широкомасштабными. Никакая передышка, никакое перемирие не облегчало страданий армии. Раненые умирали на ничейной зем­ле, мертвые гнили на поле боя. Торговые, нейтральные суда, плаву­чие госпитали шли на дно, их пассажиров бросали на произвол судьбы или добивали в воде. Прилагались все усилия, чтобы голо­дом привести к покорности целые нации, невзирая на пол и воз­раст. Артиллерия разрушала города и памятники. С воздуха бомби­ли все без разбору. Солдат травили и душили всевозможными ядо­витыми газами, жгли "жидким огнем"...»34.

Подобные явления и подобный образ действий способствовали отбору среди участников событий групп молодежи и командиров,

33 Dadrian V. Histoire du genocide armenien // Le genocide des Armeniens / Sous la dir. de G.Chaliand, Y.Ternon. Bruxelles: Complexe, 1991; Suny R.G. Looking Toward Ararat: Armenia in Modern History. Bloomington: Indiana University Press, 1993; Zurcher E.-J. Turkey. P. 119-120.

34 Audoin-Rouzeau S., Becker A. 14-18. Retrouver la guerre. P. 31; Junger E. In Stahlgewittern. Berlin: Mittler, 1926; Churchill W. The World Crisis, 1911-1918. New York: Macmillan, 1942. P. 19-20.

164

наиболее приспособленных к выполнению задач такого типа. В ре­гулярной армии они объединялись в особые отряды с громкими названиями: «отважные», штурмовики, ударники. Менее извест­ны, но имели не менее важное значение части особого назначе­ния, создававшиеся для ликвидации коммунистов или контррево­люционных групп, для борьбы с крестьянским «бандитизмом» или басмачеством в советской России, для решения армянской про­блемы в Анатолии, для сведения счетов с населением оккупиро­ванных земель, мятежниками, диверсантами, дезертирами, пред­ставителями враждебных национальностей на всей территории Центральной и Восточной Европы.

Однажды сформированные, эти группы не переставали действо­вать и воспроизводить себя в Европе в течение всего периода между двумя мировыми войнами. Иначе и быть не могло в обстановке во­царившегося там хаоса, который не только не давал им распасться, адаптироваться к мирной жизни, что само по себе нелегко, но и де­лал их образцом для подражания в глазах новой молодежи, подрас­тавшей, как, например, в Германии, с сознанием унизительного поражения, стремившейся подражать старшим братьям и быстро втягивавшейся в уличные и пограничные стычки, террористиче­ские акции и даже настоящие сражен